Тигр! Тигр!

Если бы Меркуцио существовал на самом деле и если бы Рай существовал, то он там тусовался бы с павшими во Вьетнаме мальчишками-тинэйджерами и быстро нашел бы с ними общий язык — они-то знают, каково умирать из-за тщеславия и глупости других людей. Курт Воннегут «Фокус-покус»

      Желто-багровое тело Джонсона лежало на носилках в лазарете, как неопрятная куча тряпья. Как встретили его на базе, так и оставили. Свободных коек не оказалось. Полумертвый груз было негде складировать. — Да и потом, не поможем мы ему, — сказал медик, втыкая железную иглу в безвольную руку, от которой отслаивалась кожа. — Тут ожоги четвертой степени. В госпиталь его везти надо. Голос утягивало в бездонную трясину равнодушия. — Везите, — сказал Логан. — Санитарная вертушка вернется, отвезут. — Когда? — Часа через два. Медик — хмурый, заросший до ушей темной густой бородой, в которой свили гнезда крошки печенья, с законсервированными глазами — вогнал в вену Джонсона шприц с обезболивающим тем движением, каким забивают в стену гвоздь, вытащил иглу и приложил к локтевому сгибу вату, приклеившуюся на выступившую кровь. Протяжно зевнул, шмыгнул носом и протер тыльной стороной ладони покрасневшие глаза. Его жесты принадлежали автомату, у которого кончается завод. Ржавчина усталости разъедала всех. — За это время он умереть может, — сказал Логан. — Может, — медик снова гулко зевнул. Из его рта пахнуло перебродившим в духоте сном. — Странно, что он вообще еще жив. Логан на него уставился, но тот не заметил, глядя прямо перед собой. От него несло медицинским спиртом, похмельем, кровью, гноем, блевотой, лекарствами и сигаретным дымом, таким плотным, что он волочился за ним второй тенью. С коек донесся тоненький, словно детский, всхлип, переросший в болезненный стон. — Док! — крикнул кто-то из раненых. — Керби, кажись, поплохело. Вколи ему чего-нибудь! — Ага, сейчас, — пробормотал медик, не выходя из прострации. — Чего-нибудь вколю… Встрепенувшись, он посмотрел на Логана. В первую секунду он будто не понимал, кого перед собой видит, и чего ему надо. Затем что-то включилось в его голове. — Ты сам как? В порядке? Логан всегда был в порядке. Иногда это было трудно скрывать. Но чем дольше они находились во Вьетнаме, тем становилось проще. Потому что всем было плевать. Однажды во время рейда он отправился убеждать Хаксли, что им нельзя двигаться на северо-запад, как приказали из штаба. Он говорил, что они наткнутся на логово вьетконговцев, которых было так много, что те всех перебьют. В штабе неверные сведения, говорил он. Идти надо на северо-восток, или вызывайте подкрепление с базы, иначе это самоубийство. Хаксли слушал очень внимательно, но с тем мутным взглядом наркомана, на поверхности глаз которого плавают брюшком кверху дохлые рыбки, и отвечал невпопад: — Я ведь не курил до того, как сюда приехал, но приходится, чтобы москитов отгонять, хочешь, не хочешь, когда они лезут в рот… Через пару минут Логан наконец понял, что Хаксли — спит. Стоял, прислонившись к лохматому пальмовому стволу, медленно моргал, держа в руке флягу с водой, бормотал о своем и спал. — Починю, но позже… Господи, ма, это всего лишь чертова задвижка, ты не можешь до вечера подождать?.. Логану показалось, что он разговаривает с покойником, у которого почему-то шевелится рот. Теперь Хаксли на самом деле был мертв. — Знаешь, чего здесь больше всего не хватает? — вдруг проговорил медик. Его ресницы под взопревшими веками опускались-поднимались так же медленно, как тогда у Хаксли. Словно морские водоросли под водой: — Кондиционеров, солдат. Но они только в Сайгоне или в Дананге. Ты в Сайгоне бывал? Райское местечко… Его отрывистый смешок прозвучал так, будто кто-то провел пальцем по стеклу. — Райское местечко, — повторил он. — Можно по-настоящему обдолбаться. Идешь в опиумный притон и вырубаешься дня на три. И после этого ушел. Логану тоже было больше нечего делать в лазарете. Он оглянулся на Джонсона. Тот лежал в коматозной неподвижности, источая пары морфия и гарь. Его багровая сторона казалась почти черной в тускло-зеленом свете голой лампочки, свисавшей на проволоке с потолка. Вокруг источника света вилась мошкара, крошечные тени разлетались черной пыльцой. — Попробуй оклематься, браток, — обратился Логан к застывшему полутрупу, не понимая, зачем это делает. — Зря я тебя, что ли, сюда волок? Джонсон предсказуемо не ответил. Если ему повезло, он сейчас ничего не чувствовал. Логан тоже ничего не чувствовал. Наверное, он хотел спать. Он вышел за порог, и затушеванное солнце ударило ему по глазам. Мелкие крапины дождя катились по воздуху, состоявшему из воды процентов на девяносто, и липли к утрамбованной земле. Подошвы ботинок месили тонкий слой жидкой грязи. У обглоданного гусеницами чахлого деревца стоял парень с фотоаппаратом, свисавшим на шее с ремня, и с рюкзаком за спиной. Он курил с тем видом, с каким выполняют ответственную работу, сосредоточиваясь на каждой затяжке и скосив глаза на огонек, вспыхивающий на кончике сигареты от долгих глубоких затяжек. Это было то курение сродни медитации, к которому прибегали в перерывах между боевыми действиями, когда сигарета превращалась в центр мироздания, к ней обращались, как к старой верной подруге, которая по доброте душевной никогда не откажется раздвинуть ноги, а больше тебе и попросить некого. Логан видел людей, вцепившисхся вот так в сигарету. Парень курил после миссии. Или недавно наблюдал такое, после чего требуется успокоиться, вернувшись в мир на тупом автоматизме движений с черепом, заполненным пустотой. Карман камуфляжных штанов оттопыривала пластиковая бутылка виски, запах которого уже присох к его обкусанным до крови губам. Логан подошел к нему и жестом попросил сигарету. Тот молча протянул ему пачку в надорванной обертке и зажигалку. Оглядел закопченное напалмом лицо и обугленные лохмотья, которые и одеждой-то уже нельзя было назвать. В глазах плеснул интерес. — Ты откуда такой красивый? — спросил он. Логан выбил сигарету из пачки; она была влажной, и тонкая папиросная бумага липла к его грязным пальцам. Закурил и выпустил дым, горький, как хинин, в его свежем, недавно восстановившемся рту. — Оттуда, — он ткнул сигаретой в зеленую стену джунглей. — Где «дружеский огонь» с неба сбросили. Парень присвистнул. — Ничего себе! Так ты среди выживших? — Нет, — рассердился Логан на идиотский вопрос, — призрак я и тебе, блядь, мерещусь. Ему ответили примирительно протянутой бутылкой. Он открутил крышку и хлебнул виски. Тот был теплый, бледный и очень дрянной, как будто он облизал кусок торфа. Первый глоток он с усилием протолкнул в пищевод. Каждый новый оскальзывал в глотку все лучше, покрывая стенки гортани маслянистой обжигающей пленкой. Чтобы как следует опьянеть, ему требовалось выпить литра три крепкого алкоголя, тогда печень не успевала перерабатывать токсины. Хмеля при этом хватало минут на десять, если очень повезет, — на полчаса. Но сейчас от усталости, напряжения, какими-то тычками гулявшего по телу, а может, от больного вьетнамского воздуха быстро зашумело в ушах. Хотел бы он сегодня напиться… — Ты же не один выжил? — Парень продолжил расспросы. Логан помотал головой и выдохнул дым. — Мы с братом и еще один из нашего взвода. — Обгоревший? — Он. — Сильно обгорел? — Четвертая степень. — Вы его сюда донесли? — Я донес. — Логан услышал, с какой хинно-желчной горечью звучит его голос. — Мой братец… Он прикусил свой пьяный язык и замолчал. Не хватало еще обсуждать семейные дрязги с посторонними. Скулить и жаловаться, как баба. Он не видел Виктора с того момента, как они добрались до базы. Тот бросил ему, чтобы его не ждал, и отправился объясняться с начальством. Вот пусть и объясняется. Логан предпочитал таких контактов по возможности избегать. Как и много лет назад, дела устраивал Виктор с его насмешливой наглостью и странным очарованием, которое он включал по желанию, и люди на это дерьмо охотно велись. Виктор усмехался: — Животный магнетизм. Логан не хотел его видеть. Ощущение раскола в сердце, притупленное, но все равно острое, только выросло во время молчаливой обратной дороги. Он хлебнул еще виски и докурил сигарету до фильтра. Так глубоко затянулся, что огонь опалил его пальцы. После сегодняшних ожогов он даже не поморщился от ощущений. Парень протянул ему вторую сигарету и дал прикурить. — Ты молодец, — сказал он. Логан вопросительно приподнял бровь. — Спас чувачку жизнь, — пояснил парень. — Видно будет, — мрачно проговорил Логан. Задрал голову к душному серому небу, собранному в складки толстых туч, дохнул в него дымом: — Где, блядь, этот сраный санитарный вертолет? — Я слыхал, их ближе к границе сегодня бросили. Там большая заварушка образовалась, очень много раненных. — Да, — сказал Логан, — конечно… Абсолютная пустота и бессмыслица слов. Он выпил еще. Все окружающее плыло и стиралось. Парень снял с фотоаппарата чехол, приоткрыл затвор и спросил: — Можно твой снимок сделать? Логан недоуменно на него покосился: — Зачем это? — Я корреспондент. Хочу про тебя статью написать. Про то, как ты героически спас товарищу жизнь. — Не надо. — Логан покривился на слове «героический». — Почему? — удивился тот. — Не надо, и все. — Разве ты не хочешь, чтобы о тебе узнали? — Это последнее, чего я хочу, — хмыкнул Логан и отхлебнул еще виски. — Странно, — протянул парень. — Все обычно хотят, чтобы о них узнали. Ну, чтобы, — он помялся, — чтобы остаться как-то в памяти людей, понимаешь? А то в любой же момент… Невысказанный фрагмент прозвучал громче всего остального. — Ну, со мной это вряд ли произойдет, — произнес Логан все тем же хинным голосом. — Я, по-моему, блядь, бессмертный. Парень ухмыльнулся, показывая новенькие, еще не пожелетевшие от никотина зубы с гражданки: — Заговоренный? Тогда к тебе все должны жаться. Раз ты такой волшебный. Я летал сейчас в патруль, у них есть пацан, который на мину наступил, а она не взорвалась. Парни на него прямо молятся и стараются поближе к нему держаться. Думают, раз он волшебный, то и на них перейдет. Логан вспомнил о желто-багровой куче тряпок в лазарете. — О да, — он едва не рассмеялся. — Я просто, блядь, амулет на счастье. «Оставь. Они сдохли. Все наши проблемы решены». «Какой же он ублюдок, — подумал Логан. — Как мне его, такого, любить?» Он сделал последний глоток и вернул почти пустую бутылку. Кивнул на прощание: — Удачи, браток. — Погоди, — остановил его парень. — Не хочешь статью про себя, ладно. Дай я тебе руку пожму. Я успел навидаться, что здесь с людьми творится. Мало кто бы попал в огонь и не плюнул бы сразу на все. Да еще чтобы на себе тащить… — Он потряс головой: — Вызывает уважение, мужик. И протянул открытую ладонь, как сигаретную пачку и бутылку до этого. Логан застопорился. Он не чувствовал, что заслужил все эти похвалы и торжественные рукопожатия. Мало того, грызла мысль о том, что напалм сошел с неба не просто так, что тому была причина. Все произошло, будто по заказу, так прицельно точно, так вовремя… Логан прекрасно знал, что все его участие в событиях исчерпывается тем, что он умер вместе с остальными, но воскрес благодаря своему исцеляющему фактору. Но какая-то его часть была убеждена, что все случилось по его вине. Как будто он лично это сделал. Он вдруг осознал, что именно так истончается душа. Постепенно. Полвека назад ему бы такое и в голову не пришло. Можно себя поздравить. Наверное, рано или поздно это происходит с любым, кто не конченый психопат вроде Виктора. И вот — случилось. Встретились. Познакомились. И она вползла в него. И, возможно, уже не оставит. Вина выжившего, вот как это дерьмо называется. Потому он и Джонсона попытался спасти. Чтобы как-то ее искупить. Протянутая рука все еще звала его. Логан не решался ее пожать, но человек сделал это сам, видно, списав его заторможенность на контузию или шок. — Давай, — неловко произнес парень, и сотворил рукопожатие, как чудо. Логан опять ничего не почувствовал. Все в нем онемело и застыло, будто он лежал сейчас на носилках вместо Джонсона, оглушенный взрывом, напоенный морфием и перекормленный болью. Утренний водопад, искристая зелень, солнечное сияние, звенящие от холода струи и жадные поцелуи — все это случилось, казалось, много месяцев назад. Он уже едва их помнил и с трудом в них верил. Высвободив руку, он не произнес больше ни слова и отправился искать ближайший барак, добрел до первой свободной койки, сбросил на пол чьи-то вещи, упал и отключился в тот же миг, как спина коснулась матраса. Ему снился его первый дом в Канаде: старая комната, заставленная красивыми вещами — коричневое и бордовое дерево, позолота, узорные ткани, витые подсвечники и хрустальный стакан с водой, из которого он пьет. Он лежит в постели, варясь в липком жару, но самому ему так холодно, будто лед набили в кости. Он маленький, хрупкий, беспомощный, как голый птенец. Ему кажется, что он слышит ночную птицу в лесу, хотя слышать ее не может. Что-то шепчется в темноте, и ему страшно, он начинает еще сильнее дрожать. Иногда, если озноб становится очень сильным, Виктор залезает к Джеймсу в постель, обнимает его, и от его тепла ему становится легче. Джеймс всегда засыпает с ним рядом, словно с большим котом. Но они редко позволяют себе такую вольность, чтобы их никто не застал. Джеймс — сын хозяина, а Виктор — сын слуги. Им и дружить-то нельзя, и на людях они это скрывают. Джеймсу даже нравится, что у них есть общая тайна, с тайной интересней дружить. Когда никто не видит, Виктор треплет его по волосам и зовет его, не как положено, «мастер Хоулетт», а по имени. Иногда он как будто смеется над ним, недавно сказал: — Ты такой ласковый, Джимми. Точно девчонка. Сегодня Виктор сердитый, должно быть, его суровый отец опять на него накричал. А то и побил. Джеймс видел однажды, как мистер Логан схватил его за воротник рубашки и ударил. Дома у них… Джеймс смутно помнит, но там что-то нехорошо. Когда Джеймс был совсем маленький, Виктор заболел, как он болеет сейчас, а потом куда-то пропал на пару лет. Джеймс не знает, где он был в это время, а Виктор ему не рассказывает. Он играет с ножом, ловко вертя его в пальцах. Вид у него мрачный, почти что злой. Глядит исподлобья. Зрачки узкие, точно у кошки. Джеймс привык к его странной особенности, даже к его жутковатым ногтями привык, которые Виктор старается прятать от других. Но от него не прячет, он ему доверяет. В нем самом есть ласковость и теплота, только они не всегда проявляются. Джеймс бы хотел, чтобы они проявились. У него на коленях книжка. — Почитать тебе? — предлагает он. Виктор читать не умеет, едва умеет считать; Джеймс однажды слышал, как папа сказал о нем: — Дикий мальчишка. Мне не нравится, когда он здесь. А Джеймсу нравится. Без Виктора ему было бы совсем скучно и одиноко. Он поднимается с места плавным движением, и это похоже на то, как оживает тень, обретающая объем вместо плоскости. Его глаза вдруг темнеют и опасно блестят. Джеймсу становится не по себе. Он впервые боится своего друга. А тот выпускает когти. Они длинные, загнутые, желтые и уродливые. — Что ты хочешь сделать? — шепчет Джеймс. Виктор улыбается ужасной чужой улыбкой, в которой блестят клыки. Он отбрасывает в сторону одеяло, которым укрыт Джеймс, а острые когти разрезают тонкий шелк ночной рубахи и прижимаются к тому месту в грудине, где загнанно колотится сердце. — Из-за него все проблемы. Оно слабое. Понимаешь? — Д-да, — отвечает Джеймс, заикаясь. Ему так страшно, что он готов соглашаться со всем, что бы ему ни сказали. — Его нужно вырезать, — решительно заявляет Виктор. Джеймс пытается отстраниться. — Но ведь ты убьешь меня! — Как ты мог такое подумать? — Виктор укоризненно качает головой. — Я желаю тебе только добра. Но мы должны это сделать, чтобы ты стал сильнее. Джеймс чувствует себя обманутым, преданным. Он считал Виктора своим другом! — Ты врешь. — Горячие слезинки щиплют глаза. — Пожалуйста, не надо… — Тихо, Джимми. — Когтистый палец прижимается к его губам. — Тебе станет лучше. Он замахивается, на простыни брызжет жидкость, Джеймс дотрагивается и обнаруживает, что она липкая на ощупь. Липкая жидкость на постельном белье, но не красная… В гостинице сероватые простыни со следами раздавленных клопов. Роскошное место для тех, кто несколько месяцев ночевал на голой земле, в лучшем случае — в амбарах и на сеновале. На улице синий и жаркий вечер. Виктор уже разделся и забрался в кровать. Его кожа блестит от пота. — Иди ко мне, — зовет он. — Я соскучился. — Как ты мог по мне соскучиться, если я всегда рядом? Виктор усмехается: — Дурачок ты еще, младший брат. Я хочу тебя. Джеймс отворачивается, чтобы Виктор не заметил краски, бросившейся в лицо. Их постельные игры не слишком разнообразны, они не всегда понимают, как доставить друг другу удовольствие. А то и удовольствия особого нет, если Виктор забывается и действует слишком напористо. Джеймс однажды не стерпел и возмутился: — Если бы на мне все не заживало, я бы после тебя неделю ходить не мог! — Но ведь заживает, — беззаботно отмахнулся Виктор. Джеймс врезал ему так, что Виктор в другой угол комнаты отлетел. — Хватит меня таранить! Ты себя видел? Представляешь, какой ты здоровенный? Виктор после этого стал с ним нежнее, и в постели стало становиться все приятнее. А самое главное, когда они вместе, Джеймс чувствует, как они словно сливаются во что-то одно, сильное, монолитное, и на душе так хорошо, и все вообще хорошо вокруг. Он знает, в чем дело. У них не одно плотское удовольствие, а любовь. А любить они могут только друг друга, потому что других таких на свете нет. Они одни. Так было в той маленькой гостинице на Юге, когда они уже попали на территорию конфедератов. Во дворе росло лимонное деревце, и солдаты подрались из-за ярких золотистых плодов, точно малые дети. Виктор тоже полез в кучу-малу, всех раскидал и, добыв два лимона, гордо вручил ему. — И что мне с ними делать? — сказал Джеймс. — Они же вроде кислые. Он до этого не встречал подобных фруктов, только слышал про них, на севере они не росли. Виктор поправил порванный в драке мундир и пожал плечами. Мол, что хочешь, то и делай, хоть мушкет ими заряжай. Лимоны были красивые, как с картинки, только скулы от них аж выгибало, жевать невозможно. Но Джеймс понял, что брат хотел сделать ему приятное. И подкормить его, как в детстве. Он честно надкусил кислятину и выплюнул. — Гадость! Может, если сахаром присыпать, будет вкусно? Только где его взять, сахар… Им вместо хлеба уже месяц, как труху выдают. Скоро придется лошадей на мясо забивать. — Ну и не ешь, — обиделся Виктор и треснул его по руке. — Избалованный паршивец, вот кто ты! Лимоны покатились по истоптанной сапогами и лошадиными копытами траве, истомленной до рыжизны южным солнцем. Джеймс поднял один, обтер о мундир и протянул брату: — Сам тогда ешь. — У меня аппетита нет, — заявил он и ретировался все с тем же горделивым видом. Джеймс, глядя на его широкую спину, вдавил кислую улыбку обратно в рот. Он был счастлив и так влюблен в него, что иногда голова кружилась, когда они целовались. Они совсем недавно, перед началом войны, друг другу в этом признались. Хотя Джеймс давно это знал про себя, да и про Виктора тоже. На войне неплохо, только от запаха пороха иногда бывает противно, а чаще — скучно, когда все сидят и ждут распоряжений от генералов. И еще им с Виктором редко удается побыть наедине, а люди на них вечно косятся, особенно после того случая, когда ему угодило пушечным ядром в грудь, а он не умер. Он тогда почуял такой лютый страх своего брата, что этот запах с ним на тот свет пошел, а после его назад сопроводил. Виктор боялся, что он погиб. Той ночью он увел его подальше от людей, вдавил в землю всем своим телом и лежал на нем, просто лежал и вдыхал его запах, надышаться не мог… Снова стреляют. Снова звучат приказы. — Нельзя допустить, чтобы беженцы пересекли линию обороны. Стрелять в каждого, кто попытается. В случае, если это женщины или дети — действовать по ситуации. У него в руках автомат, а перед ним множество трупов. Они стреляли в северокорейских беженцев три дня. Люди прятались в туннелях, но они их достали. Они проверяют, остался ли кто-нибудь в живых. Даг находит мужчину и добивает его. Виктор находит старуху. А Логан находит… Он открыл глаза, хватая ртом воздух. Первое, что он сделал, это проверил когти: выпустил он их или нет. Нет, все в порядке. И, кажется, он не кричал. Желтый свет слабо мерцал в бараке. Он сел и заметил на соседней койке парня с обесцвеченными солнцем волосами. Тот глядел в потолок и смолил самокрутку с марихуаной. Запах травки слегка заглушил гарь и грязь. Пока он спал, ее припаялось к телу еще больше. Пот катил с него градом. — Не знаешь, я давно здесь? — спросил он. Парень лениво повернул голову, его глаза были похожи на студень: — А ты когда пришел? — Не помню. — Ну, я часа два как вернулся. Ты уже тут был. Логан кивнул. Солдат сфокусировал взгляд, его потное лицо маслянисто блестело в полумраке. — Плохой день, брат? — Он протянул ему косяк. — И когда они здесь бывают хорошими? — хмыкнул Логан и покачал головой. — Не хочу. Пить есть? Тот поискал флягу. Логан высосал воду одним глотком, смывая наждачную сухость с горла. Парень глубоко затянулся, зажмурил глаза, вздохнул. — Мы сегодня с гука хотели кожу снять, — вдруг медленно проговорил он. — Правда, он уже не совсем живой был. Но сержант не позволил. С нами корреспондент в патруль летал. Нашлепает снимков, напишет всякую хуету про наши зверства. Тиснет статейку и, сука, прославится. Эти писаки — ушлые ребята. Мы тут кровь проливаем, а они себе имя делают. Короче, пока он там ошивался, гук сам издох. Откинувшись на подушку, снова вздохнул. — Никакого развлечения, — пробормотал. На шее у него болталось две цепочки — железный жетон и золотой крест. Верующий, блядь. Логан швырнул пустую флягу на его койку. — Спасибо, — процедил сквозь зубы. — Не за что, брат, — ответил тот и улыбнулся, широко и счастливо. — Мы все тут с ума сходим, да? «Да, — подумал Логан, — все. Только каждый по-своему…» Снаружи все еще шкворчало от жары, хотя уже опустился вечер. Осколок луны проглядывал сквозь тучи, и продолжал накрапывать дождь. Солдаты бродили по лагерю как-то беспорядочно, будто сами не понимали, чего хотят и куда идут. Мимо Логана тянулись изможденные лица, вялые руки и едва тащившиеся ноги. Из голосов едва ли каждый пятый звучал так, как будто его не душили. У всех в глазах — выстрелы, взрывы, огонь… И, возможно, впервые в жизни Логан почувствовал себя одним из людей. Таким же, как остальные. Его растерло вместе со всеми. Он отправился в лазарет и обнаружил, что носилок, на которых положили Джонсона, нет на месте. Объяснений этому могло быть только два. Логан разыскал медика, храпевшего над столом с бумажками. Схватил его за шкирку и встряхнул: — Где Джонсон? — Кто? — Медик зевнул ему в лицо, обдавая алкогольными парами. — Обгоревший парень! — Логан встряхнул его еще раз. — Лапы от меня убери, солдат, — пробурчал тот. От него даже не повеяло страхом перед диким зверем. Усталость перекрывала все. — Умер твой Джонсон, — сказал он. — Четыре часа назад. Не дождался санитарной вертушки. Ростки жалости проклюнулись в мутном взгляде. — А чего ты хотел? С такими ожогами. На нем живого места не осталось. Логан разжал руку. И провалился куда-то, где было белым-бело, как от метели. Очнулся уже в карцере. Белые пузыри отлопались в его мозгу, но он все равно едва помнил, как начал крушить все вокруг. Это происходило будто бы с кем-то другим. Он словно смотрел черно-белые кадры немого фильма в заломах и трещинах на хрусткой пленке. Он кого-то успел избить до того, как его схватили и поволокли. Потом хлопнула тяжелая железная дверь и лязгнул замок. Он оказался в крошечном пространстве, очерченном сырым слезящимся камнем. Пахло чужим кислым потом, мочой и заплесневелым хлебом (позеленевшая корка валялась в углу). Острый край месяца зацепился за толстые прутья решетки в маленьком оконце. Логан долго-долго смотрел на осколочки света, словно ждал каких-то ответов. Потом он закрыл глаза, и луна заплыла ему под веки.