Тигр! Тигр!

Запомните, вы все. Нет ничего важнее родной крови. Остальные — просто чужаки. Николас Эрп — своим братьям, фильм «Уайетт Эрп»

      Когти обросли рубиновой каймой. Он не помнил, как прожил последние минуты, зато отчетливо вспомнилась птица, которую он много-много лет назад убил в вымороженном зимнем лесу. Легчайший шарик перьев и костей с тонкой прослойкой мяса. Несмотря на холодный день, она весело свиристела на обледенелой березовой ветке, когда он схватил ее. Выдавил крошечную жизнь в кулаке и проглотил целиком, почти не жуя. После его тошнило холодными перьями, костями и веселым свиристением; мало что от птицы удалось удержать в желудке, но все же она чуть насытила. Он был так голоден, что не поделился с братом, он вообще забыл про него, пока раздирал птицу на кусочки съедобной красной мозаики. Отъев и оттошнившись, он пошел к Виктору, и рядом с ним шагал жгучий стыд. Джеймс знал, что его брат никогда бы так с ним не поступил: какого бы зверя или птицу Виктор ни убивал, какие бы коренья ни выкапывал из мерзлой земли, какие бы сморщенные тухловато-кислые ягоды ни обдирал с полуголых кустов, он отдавал ему большую часть, а в последнее время — почти что все. Знал Джеймс и то, что от него несет дичью и рвотой: утаить его преступление от Виктора не удастся, он все почует на нем. Он шел медленно, боясь возвращения. Вдруг Виктор разозлится и его поколотит? Нрав у него становился все более буйным. Теплый глубокий запах, который он источал, смешивался с угрозой и яростью; Джеймс постепенно переставал их различать. Виктор пугал его, но от испуга иногда сладко замирало сердечко. А когда тот был ласковым, лохматил ему волосы или легонько щелкал по носу, Джеймс ждал укола его когтей или укуса. Бывало, когда они лежали под одним мехом, и Джеймс чувствовал надежное укрывающее тепло его тела, Виктор вонзал в его шею зубы и сосал его кровь, как вампир из страшной европейской сказки «Дракула» (эту книжку Джеймс тайком стащил в библиотеке у Джона Хоулетта, которого считал своим отцом). Джеймс тихонько скулил, а Виктор гладил его по голове, водил руками по его плечам и груди, дышал в ухо теплом, пьяно, ласково бормоча его имя. Пахло зверем, лесом и домом, постепенно сама боль от его укуса стала казаться нежностью. Джеймс понимал, что люди так не живут, но он постепенно забывал, как жил раньше в большом и красивом доме, где он все время болел. От его прежней жизни осталось одно: о нем заботились старшие. Раньше это были его родители, а теперь — его брат. Брат, которого он предал, поддавшись голодной жадности, когда съел в одиночку птицу… От волнения когти выскочили из рук, причинив ему ужасную боль. Он еще не привык и даже толком не смирился с этой страшной диковиной, отличавшей его от всех прочих детей. Хуже всего было то, что он своими когтями не управлял — они управляли им, как в ту ночь, когда он убил лесника Томаса Логана, и весь мир его рухнул, а потом собрался заново, но уже в другом порядке. — Джимми, ты хорошо сделал, что убил его, — говорил ему брат. — Он был пьяницей. Он меня бил и однажды убил бы. И стыдился меня, называл «сыном дьявола». Когда Виктор ему рассказал, как его мучил отец, Джеймс решил: Томас Логан заслужил свою смерть. Он впервые оглядел свои когти почти что с гордостью. Только, когда они появлялись, и ему раздирало кожу, мускулы и сухожилия, боль прошибала насквозь; он выл, точно дикий зверек, хлюпал носом, чтобы не разреветься, и мечтал стать обычным, нормальным. Виктору об этом он не говорил: брат твердил, что они лучше людей, и его бы не похвалил за такие мысли. Виктор назвал бы их «слабостью», а за слабость он Джеймса ругал. Так он брел по морозному насту: с мыслями и противным рыганием, в котором чувствовал сырой мясной дух. И с когтями наружу, к которым присохла птичья кровь, громко заявлявшая об его мелком предательстве. Он пытался их спрятать, но они не запрыгивали обратно. Он едва не заплакал, с отчаянием глядя на рубиновую кайму, наросшую на проклятущие острые штуки. Ох, и достанется ему сейчас от брата… Со страху перехватило дыхание, когда он на цыпочках вошел в заброшенную хижину, в которой они остались перезимовать. Джеймс приготовился к взбучке и ругани, к тяжелым холодным взглядам, к справедливому негодованию брата. Виктор глянул на его преступные руки, на засохшую кровь на когтях. — Оботри о снег, — сказал он. Это случилось словно вчера. Жизнь — лоскутное одеяло. Разум изрешетили провалы. Секс промчался мимо, как скорый поезд, за которым следишь с железнодорожной насыпи. Они закончили убивать и начали трахаться. Зазора между событиями Логан не помнил. Одно продолжало другое. Одно было похоже на другое. Он увидел отметины на паркетном полу. Шесть борозд. Он не контролировал себя. Не помнил, что Виктор с ним делал. Может, снова брал у него в рот, сводя его с ума. Черта с два он раньше никому не отсасывал. Логан не знал ни одной шлюхи, которая делала бы это так хорошо. И чему удивляться: у Виктора в горле больше мускулов, чем у других во всем теле. Какие-то образы, которые заволокло временем, вытесняются из его памятия. Город, бедный квартал, щербатая слабоосвещенная улица, клокочущая грубым смехом и пьяными песнями. Кособокие тени женщин в кричащих нарядах. От некоторых несет можжевельником — это самое дешевое пойло, называется «джин». Они ему улыбаются, и он ощущает доброжелательность под слоем краски для губ. Одна лохматит ему волосы, как делает лишь его брат, и он застывает от внезапности ласки. От нее пахнет приторно и фальшиво, но он уже знает, что это не ее запах, а пахучая вода из флакона. Его мать иногда пахла чем-то похожим, только аромат был нежнее, и в те времена ему не хотелось чихать от духов. Милая леди, лохматившая его волосы, дает ему какую-то сладость, которую он жадно глотает. Он смотрит с надеждой, что она угостит его чем-то еще. Она глядит на него и вздыхает: — Моему сынку сейчас было бы столько же, сколько тебе. Но Господь его прибрал в младенчестве. Помер от тифа. Ей грустно, и ему становится грустно. Они вместе стоят на грустном углу. За углом — в темноте цвета хрупкого угля — его брат опускается на колени перед мужчиной в хорошей одежде. Что он делает, непонятно, но после у него звенят в кармане монеты; чужой жирный запах осыпается с его губ, и Джеймс морщит нос. Виктор сплевывает на мостовую, вытирает рот кулаком; когда он отнимает руку от лица, потемневшие распухшие губы снова выглядят как обычно. Виктор говорит женщине: Конфетка, спасибо, что присмотрела за ним. Вцепившись в его плечи с излишней силой, брат уводит его с улицы прочь, а Джеймсу не хочется уходить от милой дамы, он капризничает, жалуется, Виктор злится, рычит, бьет его, бок взрывается болью. После — ласковые слова: — Это все для тебя, младший брат… Жизнь — лоскутное одеяло, я только что обнаружил в нем новый кусок, похороненный в моей памяти среди развалин столетья. Я никогда не смогу тебе отплатить за все, что ты делал для нас, а может быть, расплачиваюсь прямо сейчас, позволяя себе быть животным, ведь ничто не свете не доставляет тебе большей радости, ничто тебя не делает таким счастливым, как бурая кровь, засохшая у меня на когтях. Я кого-то недавно убил, значит, ты должен быть доволен. Давай праздновать. Он перевернулся с коленей на спину и лег. Голая задница липла к полу. Где они очутились? А, бордель для малолеток, приют извращенцев. Теперь ясно: у Виктора должен быть свой счет к таким заведениям. А может быть, нет никакого счета. Может быть, он давно забыл. Или история обернулась в его голове анекдотом, как и другая, с отрезанной рукой, которой он кормил Логана. Может быть, Виктор рассказывает своей капусте, или с кем там он дружит, про этот забавный случай: когда я был еще ребенком, я продавал себя на улицах, потому что нам с братом нечего было есть. Но все хорошо кончилось. Отряхнулся и пошел. Логан раздул ноздри, принюхался. Дом вонял тошнотворно, старая могила похоти. Блуждающий взгляд наткнулся на груду сваленных в углу конечностей. На другой труп неподалеку. Другой труп Логан помнил. Человеку удалось выстрелить в него, и в грудь Логана угодила пуля, почти сразу же выпрыгнув, пробив ему рубашку и плоть. Сырой первобытный ужас на окаменевшем лице мужчины заклокотал в груди Логана мрачным удовлетворением. Виктор тоже заметил шок человека и засмеялся. Потом перегрыз ему горло; кровь вспенилась от его смеха, заскрасив половину лица. — «Сыны дьявола», — ухмыльнулся он Логану красным блестящим ртом, Логан усмехнулся ему в глаза, почувствовав первый порыв вожделения, и воткнул когти в чью-то грудину. Двадцатое столетие перевалило за середину, а многие до сих пор не слышали о мутантах или просто никогда не встречали таких, как они. Логан видел в глазах людей замшелый знакомый страх: «Бесы! Чудища из страшных сказок!» Или страх в мешанине с гадливостью: «Божьи выскребыши, выблядки сатаны, животные из зоопарка»… В детстве Джеймсу снилось в кошмарах, как Томас Логан приближается с железными клещами к Виктору и залезает ему в рот, чтобы вырвать его клыки. Просыпаясь, он хватался за брата и лизал его зубы, чтобы убедиться: они на месте. Он хотел плакать, но плакать было нельзя, чтобы Виктор не назвал его слишком мягким. И он не плакал, не плакал, не плакал, а давился своей любовью к нему, заполошно дыша, а Виктор обнимал его, топил в теплом весе своего тела и шептал, испуганно, почти, как он сам: — Тихо, Джимми… Все, все, все, успокоился… К полу борделя прилипли отпечатки сотен шагов. Логан хотел бы, чтобы под ним был не лакированный дубовый паркет, а подстилка из хвои и опавшей листвы, перегноя и усталой желтой травы на рыхлой осенней земле. Чтобы неподалеку ходили олени и лоси, лопались бы спелые желуди, рокотал бы серый ручей и тяжелые горсти орехов свисали бы с тучных ветвей. Однажды они с Виктором трахались на куче асбеста, но это не значит, что ему так уж нравится на жестких поверхностях. В каждой комнате борделя стояла просторная кровать, застеленная прохладным египетским хлопком, но его что-то не тянуло на простыни, на которых сношали детей. У одного мальчика были выбиты передние зубы. Чтобы лучше сосал. Логан снова глянул на труп, исполосованный его когтями. Его заполнила приятная усталость от хорошо выполненной работы. «Такая работа», — вспомнил он собственные слова. Он расшнуровал ботинки, снял штаны и расставил ноги. Виктор, вылизывавший свои когти, улыбнулся ему из-под красной маски. Чешуйки запекшейся крови облетели с его губ, как багровые снежинки. Рядом с ним распростерся труп с наполовину отвалившейся шеей. Виктор пополз к Логану на четвереньках, пряжка ремня его спущенных к коленям брюк звякнула об пол. Он провел ладонью по внутренней стороне бедра Логана и всунул палец в него, заставив зашипеть от укуса когтя. Логан глубоко вдохнул его запах. Виктор больше не пах Сэмом Спейдом, он пах им. Логан лизнул его шею, привлек к себе и слизал с его зубов кровь. Сплюнул на пол, содрогнувшись от отвращения. Он хотел лишь собственный вкус во рту брата. Тот, почуяв его желание, прокусил его губу, с урчанием облизал. — Твоя, — голос Логана едва отличался от хриплого рычания, человеческие слова с трудом формировались. Виктор вспорол клыками свое запястье, Логан прильнул к его коже, слизал красноту. Жгучая сладость разгорелась во рту. Он обхватил член Виктора, отвердевший в его руке, и направил в себя. Дышал неровно, чувствуя нарастающее давление. Виктор во всем был большим, и поначалу это всегда было больно. Логан сцепил зубы, чтобы не застонать. Виктор набрал темп сразу: чистый жесткий трах, шлепки плоти о плоть. Логан зажмурился, под веками осыпался красный снег. Вокруг пахло свежей смертью, первой стадией разложения. Они ебались на куче асбеста. Теперь это была гора трупов. — Ты слышишь? — прошептал Виктор. — Слышишь, как они молчат? Мы их заткнули. И это было сладко, верно, детка? Он и Виктор были частью разрушения и не могли быть ничем другим, это его брат пытался ему доказать. Он привез его в город смятения, где гнили сами стены, и провел по кругам темноты. Распалил его чувства, заставил его ревновать, дал почувствовать новый вкус удовольствий. И закрыл путь к отступлению тем, что сам предложил его. «Выход — там». Да и что ждет его за гостеприимно распахнутой дверью? Скука, тоска, нескончаемая череда серых будней? Что он будет делать в Мире? Один… Камнепад вопросов в ущельях его мозга приносил только боль. Лучше не думать, только чувствовать. Потеряться в немой глубине их сплетенных тел. Рассветное солнце сверкнуло на металле жетона, свисавшего у Виктора с цепочки на шее, и свет ударил Логана по глазам. Этот миг врезался в него, как пролетевший полкосмоса астероид в Землю. Осколок света навсегда поселится в памяти. Словно ангел сошел с неба. Только это был не ангел, а хищный зверь. Или у их ангелов-хранителей тоже есть когти. Виктор лег на него, всем своим весом придавив его к полу. Логан едва не задохнулся под его тяжестью. Он дернулся, но безрезультатно. Виктор был сильнее. И он его не отпустит. — Джимми, ты никуда не уйдешь, — сказал Виктор. — А если ты уйдешь, — сказал он, — я убью тебя. Других предупреждений не будет. Логан содрогнулся, и его дрожь пронзила обоих. Он всегда путал угрозу и ласку. Брат приучил его к этому. Какой бардак Виктор посеял в его голове… Поцелуй брата разодрал его рот, наполнившийся вкусом свежей крови. — Ты меня слышал? Я убью тебя. Вот как я сильно тебя люблю. — Я тебе верю, — прохрипел Логан. — Ты меня любишь до смерти. Когти выросли между его пальцами. — Но, может, я убью тебя первым? Отведи он в сторону кисть и замахнись, они вошли бы Виктору в подбородок, пробили бы челюсть и язык. Если давить дальше, можно добраться до мозга и повредить его. Это было соблазнительно. И бессмысленно. Все равно оживет, даже если перестанет его узнавать и не сможет завязать шнурки на ботинках. Все равно оживет. У них один отец, одна кровь, одна жизнь на двоих. — Не кончай в меня, — сказал Логан. — Тебя во мне слишком много. Ты единственная болезнь, с которой мой организм не справляется. Рот его брата скривился в ухмылке. — Только скажи, что мы с тобой не похожи. Логан вонзил когти в мясо его плеча. Виктор откинул голову назад и протяжно зарычал — дикий животный рев, воскрешающий стены леса, купола облаков над головами, свободную снежную серебряно-зеленую даль, очищенную от присутствия человека. Шар луны, лай собак, ты и я — вечно, вечно… Виктор совершил последний рывок бедрами и вышел из него, обрызгав живот горячей струей. Логан втянул когти, собираясь подняться. Виктор толкнул его обратно на спину, другой рукой обхватив его член. Склонился и слизал капли смазки с головки своим чертовым языком, сделанным из наждака и коры. Логан беспомощно дернулся, стукнувшись пятками об пол. Виктор облизал его член по всей длине. Клыки сверкнули так опасно близко, что Логан замер. Виктор был прав. Дело не в боли. Дело в том, что он не знает, что Виктор сделает дальше. — Рассказать тебе сказку, детка? Ласковое мурлыканье вызвало прилив мурашек к спине. Ощущение опасности наросло вместе с ним. Боль и ласка, удовольствие и угроза… Логан не знал, как распутать этот клубок. — Жил-был мальчик, который решил отправиться в Мир. Один, без старшего брата. И он жил там, притворяясь человеком, пока люди не увидели его когти. Тогда они попытались сжечь его на костре. Он провел согнутым пальцем по длине члена Логана, от головки до корня. Сдвинул грубой сухой рукой его крайнюю плоть и лизнул головку. — А, это старая сказка, — он сморщил нос. — Тебе неинтересно ее слушать. Есть сказки и поновее, но рассказывать долго. Перейду сразу к морали. Тебе придется всю жизнь прятаться. — Справлюсь, — выдохнул Логан. Он мог злиться на брата, он мог ненавидеть его, но тело было послушным его прикосновениям. Он когда-то вылепил его, как из глины, научил драться и трахаться. Виктор был под его кожей, в костях и крови. Его запах стал частью его самого. Он почти не умел ему сопротивляться, говорить ему нет… И он не был уверен, что сможет его оставить. — Они терпят нас на войне, — сказал Виктор. — В Мире рано или поздно все заканчивалось плохо. — Из-за тебя. — А, Джимми, ты все же решил задеть мои чувства. — Нет у тебя никаких чувств, — Логан тяжело дышал. — Ты рассказывал про отца. Ты весь в него. — Конечно, нет, — сказал Виктор. Он прижал легкий поцелуй к его хую, пощекотал губами и ослабил хватку. Логан толкнулся в пустоту, ничего не чувствуя. Гнев и разочарование плеснули рыком: — Ты хуже! — Может быть, — спокойно ответил Виктор. — Но я не твой ночной кошмар, младший брат. Он крепче сжал пальцы, сердце Логана запнулось. — Смотри, — сказал Виктор. — И запоминай. Он вонзил коготь в его член, заставив тело Логана выгнуться аркой в пароксизме боли. Виктор сразу лизнул, загладив ранку. — Главная разница между мной и папочкой в том, что он не стал бы с тобой играть. Я думал пару раз, что он хочет со мной это сделать. Но я был слишком ему отвратителен. А ты, детка… Виктор влажно поцеловал головку его члена. — Тебя я всегда хочу. Он склонился — его дыхание обжигающе горячее — и прикусил. Логан шипел, пока язык облизывал его по всей длине, и слюна не успевала охладиться. — Нравится, да? — промурлыкал голос Виктора. — Тебе нравится, когда я играю с тобой, когда я так сладко мучаю тебя. Нет ничего слаще оргазма после небольшой пытки. Логан, проиграв битву с самим собой, дергал бедрами, потираясь об его сжатую ладонь. Человеческая речь опять превратилась в какофонию рычания. Виктор запускает когти между его ног и мягко процарапывает линию от его яиц до мокрой дыры. Мышцы ног Логана дрожат, в животе трепещет. Его глаза закатываются; он извивается на полу, бессильный и задыхающийся. Виктор обхватывает одной рукой основание члена Логана, его когти удлиняются и изгибаются. Кончики когтей покалывают почти нежно. Пот капает по вискам Логана, в подмышках и с верхней губы. Давление когтей становится все сильнее. Логан стискивает зубы, чтобы не закричать. — Не годится, — говорит Виктор. — Ты все еще бежишь. Но мы это исправим. В царапинах проступает кровь, зубы Логана вибрируют от первого проглоченного крика. Он слышит голос, что утешал его в детстве, когда он сломал в двух местах ногу и разрыдался на снегу, боясь, что брат обругает его за слабость, а тот обнял его, обхватил за плечи, укрыл надежным теплом… — «Я могу бежать и бежать И мне очень весело», — напевал ему брат наивную детскую песенку, стирая его слезы рукой. Виктор снова и снова царапает его хуй когтем, а потом сосет. Язык обтесывает обезумевшую от боли и наслаждения плоть. Когти Логана скребут по полу. Он мог бы проткнуть своего брата, но не делает этого; его руки широко раскинуты. — Знаешь, почему ты меня не останавливаешь? — говорит Виктор. — Потому что ты слишком похож на меня. Родная кровь, Джимми. От этого никуда не денешься. Виктор царапает еще глубже, теплое влажное дыхание успокаивает боль. Он чувствует тупое прижатие зубов. — Зачем ты сопротивляешься? Будет не очень весело, если я откушу. Голос Виктора гудит от темного удовольствия. Клыки скребут по коже, потом большой палец потирает головку, набухшую, багровую и блестящую. Логану кажется, что его член готов взорваться. — Конечно, однажды я это сделаю. Ты истечешь кровью до смерти, но мы оба знаем, что это ненадолго. Для нас нет никаких пределов. Ты помнишь, как я впервые преподал тебе этот урок? Я позволил тебе убить меня. Он наконец впивается клыками, на бесконечно долгое мгновение, сгорающее в вихре ощущений, их так много, что Логан не может этого вынести… — Последний шанс, детка, — ласково шепчет Виктор ему на ухо, проскребывая клыками по завитку. Логан успевает выдохнуть, прежде чем коготь погружается в щель. Крик громоздился в его груди так долго… — Давай, кричи для меня, — говорит Виктор. — Покажи мне, как тебе нравится наша маленькая игра. И он кричит, и кричит, и кричит. Брызги деревянных щепок летят от паркета. Логан старается лишь не трястись, чтобы коготь не порезал его сильнее. Сердце грохочет, как отбойный молоток. Виктор вытаскивает коготь, накрывает его член ладонью. Короткий всплеск крови, и зажившая рана. Он наклоняется к лицу Логана, облизывает его обнаженные зубы и опускается вниз. Снова губы, обжигающий рот, глубже, глубже. Логан чувствует вибрацию урчания изнутри, когда головка хуя упирается во влажную слизистую, в рыхлые миндалины, и скользит глубже в горло. Звук, который издает Виктор, оглушает его. Логан приподнимает бедра, но член уже скользит обратно по его языку, блестящий от слюны Виктора. После горячего рта воздух кажется почти холодным. Яйца поджимаются, когда зубы Виктора напоследок мягко прикусывают крайнюю плоть. — А теперь кончи для меня, — слышит Логан. Он содрогается всем телом. Оргазм острый, как удар ножом из-за угла. — Вот так, младший брат, — шепчет Виктор, и эти слова вырывают у Логана еще один крик, и его член снова начинает пульсировать, а сперма забрызгивает руку его брата. Глаза измазало тьмой. Он был истощен до дна. Кровь еще роптала, но сам он был пуст. Опиум, кровь и секс. Напалм и убийство. И убийство, и убийство. Вьетнам. И его брат. Виктор поднес руку, мокрую от спермы и крови, к своему лицу, словно изучая. — Видишь, с папочкой не сравнить, — сказал он. — Не благодари меня, я этим наслаждаюсь. Он лизнул свою ладонь и улыбнулся.