Тигр! Тигр!

Некоторые из нас носились по войне как сумасшедшие, и через какое-то время мы уже переставали понимать, куда нас несёт, война была повсюду и время от времени вдруг оказывалась рядом. И пока вертушки были под рукой (как такси), надо было или вымотаться до предела, или впасть в депрессию на грани тяжкого заболевания, или выкурить с дюжину трубок опиума, чтобы хоть немного угомониться, хотя бы внешне, но внутри бег продолжался, как будто что-то гналось за нами. Сплошное сумасшедшее веселье. Майкл Герр «Репортажи»

      Когда он открыл глаза, желтые пальцы солнца пробирались сквозь зазоры в плотно стянутых шторах. Рассвет это был или закат, он сказать бы не смог. Чувства времени не было. Он лежал на сырой простыне, совершенно голый, выкупанный в собственном поту и один. Последнее, что он помнил: наждачный язык, вылизывающий его член. Запах брата покрывал его сверху донизу, но был совсем слабым. Виктора в комнате не было уже очень давно. На пожелтевшем от дыма потолке шуршал вентилятор. Лопасти бестолково гоняли застоявшийся вохдух, перенасыщенный черной лакричной сладостью. Он потер опухшие глаза кулаками. Даже не видя себя в зеркале, он чувствовал, как воспалены белки. По распухшему шерстяному языку водила горечь. Горло будто присыпало песком. Через несколько мгновений прошло все, кроме жажды. Его организм умел восстанавливаться, но не восполнять потерянные запасы. Как и человека, его можно убить обезвоживанием и голодом. Он нашел на низком столике у лежанки давно остывший зеленый чай и осушил фарфоровую чашку одним глотком. Вылил в нее остатки из чайника и, захлебываясь от жадности, проглотил. Опустошенная наполовину бутылка виски его не интересовала. За окном просигналил автомобильный гудок, ему ответил второй, прозвучавший сердито. Шаги. Окрик. Велосипедные шины терли сухой тротуар. Сайгон, вспомнил он. На дорогу выкатил шумный автомобиль, заполненный голосами и музыкой. Он поднялся и подошел к окну. Раздвинул шторы и распахнул ставни. Окно, как большой квадратный рот, продышало на него жарой. Неподвижность стоячего воздуха обваливалась стеной. Город, насколько хватало взгляда, топорщился зданиями, как дикобраз. На плотной завесе неба пылало закатное зарево. Он провел под опиумной анестезией сутки. Еще двое до возвращения на боевые позиции, а потом — мясорубка. Усталость вертолетного металла, напалм, выжженная земля, изъязвленные гарью ветки, ядовитый оранжевый дым. Сухой серый хлеб войны, который не лезет в глотку. Ему нужна новая трубка. Но сначала надо смыть с себя одеяло из пота и что-нибудь съесть. Потом узнать, куда делся Виктор. Хотя зачем он сейчас ему? В опиумные походы компанию не зовут. Пусть гуляет, подминая под себя Сайгон, слишком маленький для его неутолимого аппетита. С отвращением он натянул на потное тело штаны и отправился на поиски живых существ. В тихой полутьме коридора за каждой дверью ощущалось присутствие: полуобморочное, заторможенное и беззвучное, как в морге. Сладкий дым сосал глаза. Люди, посещавшие курильни, редко уходили сразу. Целые дни для них пробегали, точно минуты. Ему самому казалось, что он ступил внутрь опиумного дома всего пару часов назад. Но вневременье не было для него чем-то новым. С какого-то момента фрагменты его долгой жизни стали смешиваться между собой. Он помнил серые куски дождя, сыпавшиеся с небес Окинавы, но не тот ли это был дождь, что вымочил его волосы в другом столетии, на другой земле, под другим небом? Он помнил темнокожую женщину, певшую на цветном экране: «It ain't necessarily so, it ain't necessarily so…» Но он помнил эту песню еще черно-белой, еще бесцветной, впервые для него она прозвучала на заправочной станции на заснеженной канадской дороге, он бросил на стойку пару монет и заслушался тягучей мелодией из радиоприемника, а человек, отпускавший ему бензин, понимающе кивнул: «Славная вещица. Какой-то голливудский жидок это сочинил». Прибавил с равнодушием прохожего: «Говорят, пархатым в Германии туго приходится. Слышали про Хрустальную ночь?». Он помнил такую же безразличную интонацию: «Бросьте, комми ссорятся с наци. Нам зачем в это лезть?» И словно бы тот же самый голос говорил про наглых ниггеров в Миссисипи, про наглых ниггеров в Уоттсе, про наглых ниггеров в Детройте, Чикаго, Вашингтоне и Балтиморе после убийства человека, который произнес: «У меня есть мечта…» Логан помнил войну, и войну, и войну, и войну, отличавшиеся способами убийства, то есть не отличавшиеся ничем. Помнил толстые черные буквы на яростно-красной бумаге, пламенный призыв: «Победить или умереть», но из его памяти уже стерлось, кто и за что сражался, кто и за что умирал, да и не все ли равно, если кровь всегда выглядит одинаково, а любой мертвец скажет только то, что хотел бы жить… В пустом зале он наткнулся на человека — не давнишнего китайца, а нового вьетнамца, который вряд ли понял хоть одно сказанное ему слово, но, видно, нужды всех курильщиков были одинаковы. Сначала Логан получил стеклянную бутылку теплой воды, которую сразу выхлебал, затем оказался в душе, где ему вручили мыло и полотенце, а потом обнаружил в своей комнатушке еду — тарелку густого супа с лапшой и миску риса с креветками. Еду он запил виски, а после этого ему приготовили первую трубку. Он уже не удивился тому, как ослабела в этот раз горечь. После третьей трубки он вспомнил, что собирался отыскать брата. Ничего, сам появится. Виктор знал, где его найти, и всегда сможет это сделать, если захочет, запах приведет его, запах, выученный еще в двадцатых годах в Торонто, где Виктор убивал людей за деньги, хотя готов сделать это бесплатно в любой момент, его персональное чудовище с однокамерным сердцем, в котором нет никого, кроме Логана, но совсем недавно, может, кто-то другой и появился, некий блондинчик с плакатной улыбкой и тягой ко всему опасному, ну разве ты не милый, Сэмми. После десятой трубки опять сильно горчит, после двадцатой за плотными шторами — душная ночь или конец света, черно-белая женщина с большим голосом поет: — «Чтобы попасть в рай, Не нарушай семи заповедей Живи чистой жизнью, не совершай проступков…» Он один в ресторанном зале за аккуратно сервированным столиком, на тарелке — кусок мяса, жилистый, жесткий, невкусный, но он голоден и его поедает. Часть него ощущает себя во внешнем мире; он курит, забывая, какая это трубка по счету. За его столом появляется незнакомый человек в инвалидном кресле, пахнущий еще хуже, чем вкус у этого мяса. Старый, лысый, по сморщенной коже разбросаны горсти коричневых пятен. — Какое же ты разочарование, — говорит он. — Когда я тебя нашел, ты искал успеха в боях без правил — согревающее душу достойное завершение жизни профессионального убийцы, подсевшего на барбитураты. Ты был животным. Но мы взяли тебя. Я дал тебе семью… В его слезящемся взгляде отражается кто-то, кого он когда-то знал. Логану это неинтересно и он отворачивается. Певица на сцене сменилась. Теперь это юная красивая девушка, ее наряд пошит из лоскутов подожженного бензина, а в глазах идет теплый и ласковый дождь. Она рассеянно перебирает длинные пряди своих рыжих волос, наматывая их на палец детским жестом, и напевает в микрофон: — «Мафусаил прожил 900 лет, Мафусаил прожил 900 лет, Но кто назовет это жизнью, Когда ни одна девчонка не соблазнится Мужчиной, которому 900 лет?» К ней подходит нахального вида темноволосый юнец в очках с красными стеклами, о чем-то шепчет и уводит ее со сцены. Она бросает на Логана извиняющийся взгляд, но уходит. Ни одна девчонка не соблазнится мужчиной, которому девятьсот лет. Ну, значит, нет, красотка. Гуляй со своим мальчиком. Похрен. Лампы меркнут, он спускается куда-то вниз, в подвал или в угольную яму, там темно, холодно до озноба, воняет мочой и дерьмом. Там сидит на цепи его брат и воет в темноту. Логан присаживается на корточки рядом и на него смотрит: грязный мальчишка в лохмотьях. — У меня не было другой семьи, кроме тебя, — говорит Виктор. Логан спрашивает: — Твоя мать никогда не была к тебе добра? — Ну, когда он посадил меня на цепь, она принесла мне одеяло и сначала старалась почаще меня кормить. Я просил ее, чтобы она меня выпустила, но она сказала, что не может. Что отец слишком сильный. Я сказал: «Не бойся его, мама». Она заколебалась, я почуял это по ее запаху. Тогда я сказал: «Бойся меня». Она убежала и больше не приходила. Виктор смотрит на него серебристыми глазами, в которых почти нет зрачка. — А ты? — шепчет он. — Ты придешь ко мне, младший брат? Я не хочу оставаться здесь один, в темноте… Логан проскребывает ногтями по колтунам в его волосах. Виктор ластится к его руке и урчит. Он прикован к стене, иссеченной зарубками от его когтей. Тощий, ребра торчат под его рваной одеждой. Маленький, напуганный, измученный звереныш. — Ты меня любишь? — спрашивает Виктор. — Ты ведь не бросишь меня? Опьяняющий запах его крови под наслоением вони. Логан притягивает его к лицу, целует в губы, сладко и грязно. Он никогда не пробовал его рот, когда его брат был маленьким. Он облизывает мягкие губы и твердую линию острых зубов. — Я иногда могу трахать тебя, пока ты здесь, — усмехается Логан. Отстранившись, он поднимается на ноги. — Кричи для меня, — говорит он и уходит. Из черноты он снова выбирается на свет. Новое место напоминает секретные лаборатории из фантастических фильмов. Всюду клетки, как в зоопарке, за решетками мелькают тени. Каких-то зверей поймали и загнали туда. В центре помещения стоит человек в белом лабораторном халате и вещает: — Наркотики остаются сущностно важным инструментом следователя в его атаке на личную целостность объекта. Барбитураты, разумеется, практически бесполезны. То есть, любой, кого можно сломать подобными средствами, не устоит и перед детскими методами, используемыми в американском околотке. Для растворения сопротивления часто бывает эффективен скополамин, но он ослабляет память: агент может быть готов к тому, чтобы выдать свои секреты, но совершенно не в состоянии их вспомнить… В клетках твари в испуге скулят. Логану безразлично. Он сожрал свое сердце, оно переварится и выйдет наружу экскрементами. Логан чувствует — ничего. Ты же этого хотел, Джимми? К его рту подносят трубку, мундштук смазан его слюной, он курит жадно, с удовольствием, и хотел бы не останавливаться, а продолжать курить без перерыва. Новая трубка, лакричный сумрак густеет, его заполняет такое блаженство, какого он никогда не испытывал, темнота качает его на своих огромных руках, она жаркая, сладкая, пахнет лесом, зверем и домом. С него стягивают одежду, одним рывком переворачивают на живот. Чертят на спине. Смешок: — Крестики-нолики. Решил сыграть на тебе. Я не вижу тебя сейчас так часто голым. Наждачный язык втирает слюну в его шею. — Хорошо тебе? Он не может ответить. Голос щекочет ухо: — Ты выдохся. Я не слепой, вижу. Началось со Второй мировой. Когда тебя контузило во Франции, я это понял. Почти вздох: — Я всё надеялся, это пройдет… Спускается ниже, к позвоночнику и рисует слюной на каждом позвонке. В сладком запахе вдруг проступает горечь. В него вонзаются зубы. В бицепс заведенной за голову руки. Еще раз, уже сильнее, в бедро. — Что мне с тобой делать? Логан не чувствует боли. Это даже приятно. Вдобавок он научился получать от нее удовольствие: ему пришлось научиться, ведь между ними почти всегда запах крови. Он научился причинять эту боль; в его помутненном рассудке ясно проступает осознание: мне это тоже нравится; может, я не ловлю такого острого кайфа, как он, но я тоже люблю, когда он подо мной корчится. Я только потом чувствую себя виноватым — вот и вся разница. А может — всплывает серебристая мысль — мне и учиться ничему не пришлось. Это всегда во мне было. Мы оба родились с когтями… Несколько поцелуев вдоль линии поясницы, шершавые губы и щетина колются почти одинаково. Лицо прижимается к изгибу его спины, снова шершавые поцелуи, а затем язык, собиравший его запах, скользит между его раздвинутых ягодиц. Из его горла рвется сдавленный стон. Слюна охлаждается на раздразненной коже, пока теплый и влажный язык вылизывает стиснутое отверстие. Он раздвигает ноги шире, говорить он по-прежнему не способен, но думает: «Еще», и глухо рычит. Влажный язык проникает глубже, Логан зарывается лицом в подушку и прикусывает ее, чтобы не закричать. Опиум вызывает у него странное возбуждение: член не поднимается, только сладкий холодок снова и снова скользит по хребту; он не может кончить, но ему и не нужно, его тело растворено в нирване. Пальцы осторожно двигаются по внутренней поверхности бедер. Острые покалывания когтей, медленные и долгие скольжения, глубокий толчок языком внутрь. Логан стонет — протяжно и беззастенчиво, хотя привык запирать рожденные в горле звуки, когда они занимаются сексом. Он всегда сдержан, но не сейчас, когда его впервые трахают языком. Довольное низкое урчание: — Приятно тебе, детка? Логан мычит в подушку. Сколько раз он стоял на четвереньках с животом, вспоротым до требухи, а сейчас его тело тает, плавится в наслаждении. Он никогда не знал таких ласк в постели, словно ему поклоняются. Неожиданно жестокий смешок: — Расслабился наконец. Когти впиваются в мякоть бедер. — Ты хочешь, чтобы я был с тобой нежен. И чтобы я тебя понимал. И чтобы я себе выдрал когти, и тебе бы со мной было проще. Все на этой войне только так — ты берешь, и берешь, и берешь! И ни за что не будешь благодарен! В джунглях опять начнешь ныть, как сука! Думаешь, я не знаю, что меня ждет дальше? Когда ты все меньше похож на зверя?! Лежанка разражается старческим кряхтеньем, тяжелый вес слетает с нее, воздух полнится рыком, потом грохает дверь. Логан остается один, его бросили, как ребенка в дремучем лесу, и он беззвучно воет, пока ночь не сходит в его сознание, и он не становится частью великого беззвездного Ничего. Очнувшись, он опять застал лишь развалины дня. Истома была такой сильной, что не хотелось больше ни подниматься, ни мыться, ни есть. Рядом с лежанкой он нащупал бутылку воды, но лишь слегка утолил ею жажду. Сухость во рту стала сильнее с прошлого раза. Встать и спросить попить, или остаться лежать? Он раздумывал над этим, пока солнце не село; сквозь щель в шторах поползли по полу струйки фонарного света. Дверь скрипнула и сквозняк всколыхнул занавеску из тафты. В спертом воздухе повеяло улицей. — Привет, Джимми, — Виктор плюхнулся рядом. — Соскучился? В облупленной комнате он казался новенькой, только что отчеканенной монетой, случайно закатившейся в лавку старьевщика. Логан распахнул губы, чтобы ответить, и закрыл рот. Виски, полусырой бифштекс с кровью, желтая пыль Сайгона, хороший одеколон и можжевельник. Весь в его сперме, слюне и поту… Логан уставился на вентилятор, гоняющий слои приторного воздуха с места на место. По Библии Виктора существует единственный грех. Слабость. — Поздравляю, — устало сказал Логан. — С найденной мне заменой. Ему хотелось спать. Он закрыл глаза. — Эй! — Виктор потряс его. — Замена? Ты о чем? Логан даже не пошевелился. — Ты им провонял, — сказал он. — Знал, что я почую. И тебе плевать. — Эй, — Виктор снова его встряхнул, — не сходи с ума. Это просто мясо, оно ничего не значит. — Я так не думаю. Не в его случае. Ты к нему серьезно приглядывался. — Это фантазия из-за твоей дурацкой ревности, — холодно сказал Виктор. — Джимми, это только секс. Не стану скрывать, выпрашивать мне его не пришлось. Парень на меня сам набросился. Было приятно для разнообразия. — Избавь меня от ебучих подробностей, — прорычал Логан. — И если уж об этом зашла речь, я никогда не хотел трахать других. Мне это не нужно. Тяжелое, обползающее стены молчание. — Ну а мне иногда нужно, — с вызовом сказал Виктор. — Как ты сам сказал, мы не во всем похожи. Он пожал плечами. — Что я такого сделал? Ты был под кайфом. Если бы я трахнул тебя, это было бы, как с покойником, которого ты мне все больше напоминаешь. Он доставил мне удовольствие, когда ты не мог. С ним весело. С тобой не очень. Ты теперь всегда несчастный! И вместо меня ебешь мой мозг! Логан открыл глаза. Это потребовало серьезных усилий, каждая его ресница весила тонну. Виктор уставился на него с каким-то злым торжеством. — Ладно, может, я минут пять и думал, что этот парень станет лучшим партнером, чем ты. А чего ты, блядь, ждал? С этими твоими всплесками морали и спасением мяса? Ты вообще как будто забыл, кто мы такие! Я иногда на тебя смотреть не могу! Кислота ярости наконец зашипела в венах, выжигая сладкий опиумный туман. — Знаешь, что? — Логан тяжело поднялся на постели и опустил ступни на липкий пол. — Я тоже на тебя смотреть не могу. Конченый ебаный мудак. Знал, что ты такой с другими. Но ты и со мной такой же. Мне нужно оказаться там, где тебя нет. И желательно, никогда не будет. Фасад Виктора — «конченый ебаный мудак, упивающийся своим мудачеством» — дал трещину. Голос задрожал от едва сдерживаемого гнева: — Что ты сказал? — И желательно, никогда не будет, — по слогам повторил Логан. — Я вроде и в первый раз не заикался. Он нашел сброшенные на пол вещи и начал одеваться. За его спиной зрел взрыв. — И что, это все? Ты бросил меня сейчас?! После гребаных ста двадцати лет?! Потому что мой член был в ком-то еще пару минут? В последнее время тебе даже не нужен мой член! И ты теперь, блядь, ревнуешь, как истеричная баба? Что с тобой, блядь, не так, и кем стал мой брат? Логан зашнуровал ботинки и направился к двери. Виктор нагнал его в один прыжок, обрушил свои тяжелые руки на плечи и сдавил в борцовском захвате. Когти царапнули по ключицам. — Слушай, давай все забудем. — Как ты, сука, решил преподать мне урок? И пошел трахаться с тем, кто меня больше всего взбесит? — До сих пор не понимаю, чем он так тебя бесит. — Не притворяйся, лживая сволочь! — Логан с силой оттолкнул его. — Ты что, издеваешься? Конечно, ты на него запал! Психопат, любящий войну! Твоя точная копия! Весело тебе с ним было, да? Думаешь, я сожру это дерьмо? — Я люблю только тебя. — Я заметил. — Мне просто нужно… — Виктор, щурясь, искал слова. — Как ты сам сказал. Чтобы мне было легче любить тебя. — Ничем помочь не могу. — Логан выпустил когти. — Так что иди и трахни своего нового парня, который лучше меня! Или выеби любую шлюху, какую хочешь. Убивай, кого хочешь. Делай, что хочешь! Как настоящее ебучее животное! Ты никогда не понимал, какой ты ублюдок. И уже не поймешь. Я с тобой закончил. Он втянул когти, распахнул хлипкую дверь, едва не сорвав с петель, и пошел вниз по опиумному коридору. Навстречу скользнул тот самый двенадцатилетний мальчишка, жавшийся к стене робкой тенью. Логан заметил подбитый лиловеющий глаз, и его скрутило от ненависти ко всем подряд, ко всему свету. В груди разбухло что-то между отчаянием и злобой. Он перехватил пацана, заставив остановиться, и дернул за подбородок: — Кто тебя так? Если бы он получил ответ, то, наверное, пошел бы убивать. Но мальчишка только тупо смотрел на него. Две глыбы страха на затравленном лице. Его начала бить крупная дрожь. Он приоткрыл рот и слабо пискнул. Логан скрипнул зубами и разжал пальцы. Сайгон болеет, весь мир болеет. Что он один может против этого сделать? Что вообще против этого можно сделать? Тот парень, который говорил: «У меня есть мечта»… Убили его, и все. Люди своего Бога убили. Любого, кто приходит помочь, приколачивают к кресту. Они еще хуже нас с братом. Они придумали лагеря с газовыми печами. Они начали эту войну и все прочие войны, в которых я когда-либо сражался. Они снимают кожу друг с друга и сбрасывают с неба напалм. Пусть живут в своем вечном дерьме. Они не стоят спасения, весь мир этот гребаный не стоит спасения… Он вышел за порог, в стоячее болото предгрозовой духоты. В черном небе мелькали зазубрины зарниц. Во дворе опиумного дома, в непроглядной темноте соседнего переулка, у опустевшей автомобильной дороги ошивались люди с движениями насекомых, обезьяньей походкой и одинаковым запахом гнили. По ночам в бурлящем котле Сайгона всплывала вся грязная накипь — воры, шлюхи, спекулянты, наркоманы, убийцы… Сплошное веселье. Он поискал свой огрызок сигары, достал зажигалку и закурил. Тут он сообразил, что забыл в красно-золотой комнате подаренные ему незнакомой девушкой солнечные очки. Первый и, скорее всего, последний подарок, который он получит от человека. Он не хотел их оставлять и решил вернуться, пусть и придется наткнуться на брата. Черт с ним. Все равно завтра в одном вертолете возвращаться. Не делать же вид, что незнакомы. Или делать? Или съебаться нахрен из вонючего Вьетнама, от ебучего Виктора Крида? Уехать, жить в безопасном тепле одинокого дома, на заснеженной канадской горе, под сизыми стенами старого хвойного леса, может быть, вместе с кем-то, чья кровь не жаждет убийства… Дверь притона открылась, и в проеме показался Виктор Крид собственной персоной. Протянул те самые солнечные очки. — Ты забыл. Логан помедлил, забрал их и сунул в карман рубашки, распахнутой на груди, поскольку брат отодрал от нее все пуговицы, когда ему приспичило его раздеть, срочно, прямо сейчас и ни секундой позже. Логан выпустил колечко дыма и прицелился взглядом вперед, выбирая дорогу. Он готов бы по ней зашагать, но что-то его удержало. Ебаные сто двадцать лет. Кровная близость. Лимоны. Сгусток солнца с американского Юга. Производное джунглей, которое не успели истребить напалм и «агент оранж». Лесной холод, рассеянный теплотой его тела. Лесной голод, утоленный мясом, которое было сладким на вкус, и Виктор не сказал ему, откуда оно взялось, просто вернулся в их хижину с окровавленными кусками, запек на углях и кормил его, кромсая когтями, впихивал ему в рот, когда он лежал без сознания, слыша сквозь муть в голове: «Ешь, младший брат, все будет хорошо, я о тебе позабочусь…» — Слушай, — начал Виктор, сунул руки в карманы штанов и тяжело замолчал. Так и стоял, изминаясь о липкий грозовой воздух. Гром зарокотал ближе, и небо раскололось от ослепительных сполохов молний. — Завтра утром можешь улететь в Канаду, — сказал он. — Я обо всем договорился. Документы и прочее. — Что? — опешил Логан. — С момента, как ты на гауптвахту загремел, я понял, что тебе тут совсем тяжко. — Он пнул ботинком еще не успевшую прибиться к земле пыль. — Зачем заставлять себя, если не хочешь? Не ради меня ведь? Логан ошеломленно моргнул. Виктор криво усмехнулся: — Еще один подарок на день рожденья. Отдохнешь от Вьетнама. — Усмешка стала заостренной и зазубренной: — Отдохнешь от меня. Кажется, тебе не повредит. Логан недоверчиво помотал головой. — Ты хочешь, чтобы я улетел? — Ты этого хочешь, — спокойно ответил Виктор. — Братья должны заботиться друг о друге, верно? В небе лопнул один из швов. Белый свет на секунду облил лицо и высокую фигуру. У Виктора были глаза цвета этого неба. — А мы братья, Джимми. — Он подошел к Логану ближе. — Как бы то ни было, мы с тобой навсегда. Надвигающаяся буря разогнала всю шушеру по домам, и округа опустела. Насекомая жизнь затаилась на время в подъездах и душной черноте подворотен. — Ладно, — сказал Логан. Закашлялся: в глотке по-прежнему было сухо. У него в очередной раз потухла сигара и он отшвырнул ее в сторону. Огромные, как раздувшиеся пиявки, капли зашлепали по земле. — Сейчас станет очень мокро, — произнес Виктор более привычным легким тоном. — Не хочешь куда-нибудь пойти? Логан покосился на опиумный дом. Его тянуло вернуться и снова начать сосать маковую темноту. Но в сладком дыму нужно было или оставаться навечно, пока не отлетит последний лоскут жизни, либо искать другие способы справляться с собой. — В другое место, — сказал он. Виктор кивнул и направился вперед, к автомобильной дороге. Логан двинулся за ним следом. Кто-то наивный, или смертельно пьяный, или спятивший припарковал у закрытого ресторана машину. «Недурной внедорожник», — подумал Логан, ценивший хорошие моторы. Виктор разбил кулаком боковое стекло, просунул руку в кабину и открыл дверь. — Одолжим до утра? — подмигнул он. Это был не первый раз, когда они что-то «одалживали» у других, и угрызений совести Логан не испытывал. Косые струи дождя становились все гуще. — Одолжим, — согласился он. — Но веду я. — Ведет тот, кто мотор заводит, — возразил Виктор и показал коготь на среднем пальце. — Вот этим я и заведу. — Вот этим можешь себя трахнуть, — сказал Логан. Он перепрыгнул через крышу и забрался на водительское сиденье, оставив Виктора разбивать второе стекло, чтобы сесть рядом с ним. — Я бы лучше тебя трахнул, — проворчал Виктор, открывая дверь. — У тебя был шанс вчера, — напомнил Логан, ковыряясь когтем в зажигании. — Ты меня так вылизал, что я в жизни не был таким открытым. — Ты был под кайфом. И ты не мог кончить. — Зачем тогда ты это сделал? — Не понравилось? — Понравилось. Но я спросил, почему? Виктор пожал плечами: — Захотелось. Нужна причина? — Мы ничего такого раньше не делали. — Все когда-то бывает в первый раз. — Твоя новая мудрость жизни? — хмыкнул Логан и завел мотор. — Готово! Куда мы едем? Сейчас все закрыто. — У меня есть одна идея, — сказал Виктор. — Ну давай, — Логан закатил глаза. — Все твои идеи — одна другой лучше. — Назови хоть одну плохую. — Сраный Вьетнам! — Напомню, ты сам решил сюда поехать. — Напомнить, почему? Чтобы ты с четверенек поднялся и снова заговорил, а не рычал бы целыми днями. Чтобы я тебя голым не находил в лесу посреди убитых волков. И чтобы я на трупы около дома не натыкался. — Один труп за несколько лет! — Знаешь, что самое худшее? — Логан покачал головой, выруливая на блестящую от дождя шелковую ленту дороги. — Что ты сейчас говоришь на полном серьезе. Всего один труп за несколько лет, а я, идиот, жалуюсь и раздражаю тебя! Ебу твои мозги, хотя ты так хорошо себя вел! И вот из-за того, что ты такой, я и торчу в ебучем Вьетнаме! — Что тебе так не нравится на этой войне? — Все то же самое! Трупы! — В мире их вообще-то полно. — И ты рад добавить новые! — Логан на него покосился: — Пол Ньюман хотя бы живой? — Кто? — удивился Виктор. — Актер? — Сэм Спэйд твой! — Конечно, живой. Он мне понравился. Логан резко затормозил. — Посмотри на меня. Виктор повернулся к нему лицом. Логан ударил его кулаком в нос и сломал его. — Блядь, — зарычал Виктор, но ничего не сделал в ответ, даже когда Логан вытер кровь со своего кулака об его рубашку. Виктор приоткрыл окно и протянул руку под дождь, в кабине запахло свежестью. Он провел по своему лицу мокрой ладонью, стирая оставшуюся кровь. — Я должен был ударить тебя сильнее, — сказал Логан. — Может, я еще это сделаю. Виктор ничего не ответил. Логан снова завел машину. Они понеслись куда-то вперед, без направления. — Просто так будем кататься? — спросил Логан. — Или что там у тебя была за идея? На лице Виктора обозначилось раздумье; он побарабанил когтями по панели. — Видел мальца в коридоре? Логан кивнул. — Я знаю, откуда он взялся. Там таких полно. — И? — мгновенно напрягся Логан. — Бордель с малолетними. Некоторым еще меньше… — К чему клонишь? — осек Логан, стискивая пальцы на руле. Он предпочел не спрашивать, откуда Виктор знает о таком месте. — Плохие парни заставляют сироток… — Я понял. — Сажают их на наркоту и продают извращенцам, которые… — Виктор! — взревел Логан. Виктор положил руку на его колено и сжал. — Хочешь что-нибудь убить? Тварей, противных твоим моральным принципам? Настоящих говнюков, без которых мир стал бы лучше? Логан вдавил ногу в педаль и набрал скорость. За потным стеклом плыла в дожде улица, все мутилось от подтеков воды, но его зрение позволяло ясно видеть дорогу. — Давай, детка, — Виктор прильнул к его уху. — Я же знаю, что ты хочешь. Логан вдавил педаль до предела. Мокрый город за стеклами превратился в сплошную полосу. Жаркое дыхание его брата бродило у лица. Виктор переместил ладонь между его ног и потер его член. — Знаю, что мы поссорились, но не могу удержаться, когда ты такой серьезный. Машина вибрировала от скорости. Кажется, еще немного, и что-то случится. Логан не хотел останавливаться. Виктор поглаживал его член сквозь ткань, разглядывая его профиль. — Ты сейчас так на него похож, — прошептал он с какой-то зачарованной интонацией. — Не должно меня заводить, но почему-то заводит. И не в первый, блядь, раз. У него прямо бзик на эту тему. Рано или поздно он его тащит с нами в постель… — Потому что ты ебаный больной психопат, — ответил Логан, тяжело дыша. — Отца хоть не втягивай в наш секс. — Он уже здесь, детка. Он всегда здесь. — Может, я не хочу об этом думать? — Мне перестать прикасаться к тебе? — Нет. Виктор прикусил его ухо. Тени города испещряли его улыбающееся лицо. — Мы всегда об этом думаем, правда? — зашептал он. — Что бы он сказал, если бы увидел. Что бы он с нами сделал… Мы прятались от твоего отчима. Черт, мы всегда прятались, всегда знали, что никто не поймет… Это все равно произошло бы, даже если бы мы остались в Альберте. Однажды бы они узнали. Папочка бы убил нас. Подкарулил бы, пока мы спим, и отрубил бы нам головы, я знаю уебка… Он бы убил нас, если бы ты не убил его первым… — Заткнись нахуй, — велел Логан. — Но тебя это тоже заводит. — Виктор провел согнутым пальцем по линии члена Логана. — Взгляни, как у тебя встало… Ты дрочишь, когда представляешь, как бы он нас застал? Я делаю это, значит, ты тоже… — Еще одно слово на эту тему, и я вырву тебе язык. — Джимми, у нас одна кровь. От этого никуда не деться. — Я пытаюсь, — вздохнул Логан. — Лучше наслаждайся, — промурлыкал Виктор. Логан схватил его за запястье. — Ты все еще воняешь своим дружком. — Можешь наказать меня, кончив мне в рот. — Этим тебя не накажешь, — фыркнул Логан. — Тогда просто кончи мне в рот. Звук расстегиваемой молнии походил на гром. Логан приподнялся на сиденье, позволяя опустить с него штаны. Член такой твердый; спермы за последние дни в нем скопилось столько, что все забрызгает, если его брат не проглотит. И долго он не продержится. Бля, да, он хочет кончить… Виктор обхватил его пальцами, сжал головку. — На скорости тебе должно особенно понравиться, — пробормотал он. — Ты не можешь отказать скорости. — Не слишком ли много удовольствий сразу? — Удовольствия никогда не бывает слишком много, младший брат. — Ты когда-нибудь лижешь их кровь? — вдруг вырвалось у него. Виктор поднял на него взгляд. — Никогда. — Ты лживый ублюдок. Как я могу тебе верить? — А ты по запаху не чуешь? — Виктор принялся дрочить ему, посылая разряды возбуждения в живот Логана. — Я бы никогда этого не сделал. Детка, даже не думай, это только для нас… Логан отвел глаза. Под колесами дрожала чернота. Лучи какого-то здания перекрестились на ветровом стекле. Рябь дождевых теней бежала все быстрее и быстрее. Если даже они во что-то и врежутся, то сильно не пострадают. Если и пострадают, то не умрут. Если и умрут, то оживут. Переживут всех. Как боги и тараканы. Мир заволакивало красным. Словно коридор, неумолимо сужающийся в конце. Там его ждет, ждет его… Виктор облизнул свои губы и склонился над его пахом. Логан схватил его за подбородок. — Сначала покажи мне дорогу, — сказал он.