Единственный мой наложник

Меня, как товар особой ценности, прячут в тени, подальше от любопытных глаз. Одетый в кучу одежд, я удобно развалился в кресле. На маленьком переносном столике стоит прохладная вода и блюдо с фруктами. Если за воду я благодарен заботливым продавцам, то вот как есть большинство из фруктов, я не знаю. Вот и приходит моя очередь, ко мне подходит один из продавцов и берет за руку. Я спокойно иду к помосту, и только у лестницы начинаю нервничать. Без очков я почти не вижу ступенек, да и стоять у всех на виду не кажется мне хорошей идеей. Меня легонько подталкивают в спину и тихо говорят что-то успокаивающим тоном. И я делаю первый несмелый шаг. Я не знаю языка, понятия не имею, где нахожусь. Но явно не в родном Санкт-Петербурге. Все началось с того, что сразу после Нового года я сломал ногу. И это бы было не так страшно, но компьютер сломался ровно через три дня. Я безумно скучал, запертый один в квартире. И читал все подряд. Через неделю дошел до книжек своего тринадцатилетнего племянника. Одна из них, про юного бестолкового мага, оказалась очень даже ничего, смешной, по крайней мере. Вот только нечитаемые, длинные, якобы заклинания меня раздражали. И вот одно из них, самое длинное и самое нечитаемое я зачем-то произнес вслух. И с последним звуком потерял сознание. Очнулся под палящим солнцем, в пустыне. И сразу же закрыл глаза. Больно себя ущипнул и открыл. «Вот она какая, шизофрения!» — почему-то радостно пронеслось в голове. Весь мир перед моими глазами расплывался: ни очков, ни одежды, ни даже гипса на мне не было. Было жутко жарко, я какое-то время лежал не шевелясь. Надеялся, что сестра придет домой, увидит в каком я состоянии, и вызовет скорую, психиатрическую. Да и смысл ползти куда-то? Вдруг там, в реальном мире, я упаду с дивана и сломаю вторую ногу? Но часа через два понял: я очень хочу пить, да и спина поджарилась под палящим солнцем до состояния сгоревшего тоста. И я пополз. Зачем и куда, в тот момент не задумывался, просто искал тень, чтобы укрыться от солнца. Но невозможно долго ползти по раскаленному песку, да еще со сломанной ногой. Я потерял сознание второй раз за этот день. На этот раз, придя в себя, не спешил открывать глаза. А вслушивался в происходящее. Какое-то время мне казалось, что галлюцинации кончились. Я слышал людские голоса вдалеке, солнце уже не припекало. Да и спина не болела, почти. Удивленно распахнул глаза, оказался в комнате, мало напоминающей палату больницы: широкая кровать под балдахином, резной прикроватный столик и обилие красок. Остальную комнату я рассмотреть не мог, только близоруко щурясь, силился понять, в какую больную фантазию меня отправил очередной виток шизофрении. В комнату входят две высокие фигуры и направляются ко мне. И по мере их приближения я понимаю, что они слишком высокие. Один из них присаживается на край кровати, говоря что-то успокаивающее, тянется руками к моей сломанной ноге. Я зажмуриваюсь, в ожидании боли. Но все, что чувствую это приятное тепло. Открываю глаза — мою ногу окутало золотистое сияние, которое, казалась, исходило из рук незнакомца. Потом меня переворачивают лицом вниз, и это же тепло окутывает мою кожу. Боль исчезает. На меня наваливается какая-то непонятная усталость, и я засыпаю. Просыпаюсь опять в той же комнате. И тихо радуюсь, что никаких новых изменений не произошло. На прикроватном столике стоит поднос с едой и водой. Я успеваю поесть и даже изучить комнату, дверь которой оказывается запертой, прежде, чем в комнату входят. Стоять посредине в чем мать родила у кого-то на глазах мне не хочется, почти бегом возвращаюсь в постель. Но из постели меня бережно извлекают. С удивлением понимаю, что визитеру я ростом только по плечи, это при моих-то 190! Долго удивляться мне не дают, а тянут за руку прочь из комнаты. В светлых коридорах туда-сюда снуют люди, все со светлыми и длинными волосами, и неимоверно высокие. Мне неловко оказаться среди толпы в обнаженном виде, и я пытаюсь прикрыться. Почти втаскивают в светлое, огромное помещение купальни. Тут пахнет водой и парфюмерией. Меня легко поднимают на руки и опускают в теплую благоухающую чем-то свежим воду. Дальше принимаются мыть. Я какое-то время пытаюсь перехватить чужие руки и проделать сию процедуру самостоятельно. Но мне не дают, и я предпочитаю расслабиться. На моей бедной коже и волосах за всю мою жизнь ни разу не оказывалось столько всяких масел, втираний и прочей ерундистики. Наконец-то, часа через полтора, когда я уже был уверен, что всю свою оставшуюся жизнь я проведу в воде, меня вытаскивают. Ставят на пол и вытирают теплым полотенцем. И помогают одеться. Без этой помощи я бы в жизни не понял, как можно натянуть на себя столько разнообразных шмоток. Потом вновь тянут за руку, и выводят из дома. Сразу же впихивают в закрытые носилки. И вот теперь я стою на помосте и слушаю выкрики из толпы. Это назначают мне цену. Ведущий аукциона подходит вплотную и пытается начать меня раздевать. Но я цепляюсь в ткань, и ни в какую не желаю отпускать ее. Он пытается разжать мои пальцы, в тоже время, не причиняя боли. Но мне принципиально не хочется раздеваться у всех на виду. Меня и так беспокоит то, что в своих галлюцинациях я почти всегда расхаживаю голый. Никогда раньше не замечал за собой страсти к эксгибиционизму. Со стороны зрителей доносится замечание, и тут же слышится со всех сторон смех. На помост поднимается торговец и перехватывает мои руки. Теперь ведущий аукциона легко справляется со своей задачей. На мне остаются только очень короткие полупрозрачные штаны. Они расходятся в разные стороны, и из толпы доносится восхищенный свист. Теперь, судя по интенсивности выкриков, цена возрастает с гораздо большей скоростью. Вскоре участников торгов остается только двое: один из них, судя по голосу, весьма почтенного возраста, второй голос же звучит молодо. И вот молодой голос смолкает. Последнюю цену называет старческий дребезжащий. Меня спускают с помоста и ведут к покупателю. Я оказываюсь возле очень высокого, полностью седовласого человека. Он, удивительно крепко для своих лет, хватает меня за руку. И вот меня впихивают в очередные носилки, и покупатель садится следом. Я отодвигаюсь на максимальное расстояние. Старик не пытается ко мне придвинуться. Но я кожей чувствую его цепкий, изучающий взгляд. Орис Отец сказал, что подарок на мой приближающийся день рождения ждет меня в спальне. И что такого нет в его гареме, и если я верну ему юношу, он будет только рад. И с удовольствием купит мне очередную лошадь, золотую безделушку, меч, да все, что я захочу. У меня самого гарема нет, я просто не могу спать с кем-то, кто этого не хочет. А мой заботливый отец по всем поводам дарит мне красивых рабов. Я понимаю его. Единственный сын одного из самых богатых князей в империи — и нет своего гарема. Это не просто плохой тон, это почти скандально. Я этим расписываюсь в собственной сексуальной несостоятельности. А с таким «дефектом» ни один из женских родов не подпишет со мной контракта на потомство. А отец бредит внуками. Но каждый раз, когда я пытаюсь сломать в себе что-то и взять очередного красивого раба… Стоит мне увидеть в глазах испуг и отвращение, как все… Я не могу ломать людей, пусть даже рабов. Даже у самых хорошо обученных рабов иногда в глазах отображается их истинное отношение к положению наложника. Вот и сейчас я войду в комнату, и меня либо встретят дико испуганные, на пол лица, глаза девственника, либо привычно-приторная обольстительная улыбка юного сломленного обученного раба. Но вместо картин, которые рисовало мне воображение, я вижу спокойно спящую маленькую фигурку. В душе поднимается глухая злоба, судя по росту это не юноша, а ребенок. Ему хоть пятнадцать есть? Подхожу к своей кровати и с изумлением понимаю, что подарок вполне взрослый, лет двадцати. Еще с большим изумлением отмечаю, что волосы у юноши коротко срезаны и имеют странный черный цвет. Тихо говорю: — Эй, малыш, проснись. Раб что-то отвечает, сонно и неразборчиво и поворачивается на другой бок. Трясу его за плечо, легонько. Он садится и сонно оглядывается вокруг. Взгляд его черных глаз с трудом фокусируется на моем лице. Что-то говорит на неизвестном мне языке. И растерянно улыбается. Я тут же понимаю, что пропал. Не отдам я его отцу, мне до боли хочется поцеловать это сонное растерянное чудо. Но я даже не пробую. Зачем-то извиняюсь и выхожу из собственной спальни. Мне не хочется пытаться лечь в собственную постель и этим напугать свое хрупкое чудо. Ложусь спать в своей гостиной. Долго верчусь, пытаясь выкинуть из головы растерянную улыбку. Засыпаю, и мне снится, что мой подарок сам целует меня в губы. Утро начинается с того, что меня позвали к отцу. — Орис, милый мой мальчик, так ты примешь мой подарок? — С удовольствием, отец. Он великолепен. — Тогда почему ты сегодня не ночевал в своей спальне с ним? Не смотри на меня так, мне слуги уже доложили. «Узнаю кто, убью» — Я не хотел его пугать… — Он раб. Его участь выполнять твои желания. В общем, так, он девственник. Это подтвердили маги. И если он останется девственником, то я заберу его к себе в гарем. Ровно через неделю его придет осмотреть маг.