На одной волне

Эмоции хлестали через край. Ацуши не рассчитывал увидеть что-то действительно выдающееся. Он вообще ни на что не рассчитывал. Просто увидел афишу на стене возле уже ставшего родным перехода. Она висела и так издевательски хлопала на ветру отклеивающимся краем, что невольно разозлила. И тогда он встал перед ней, нахмурившись, думая, как бы поступить. - Хочешь, сорвем ее к чертям? – предложил тогда Танизаки. А Кенджи достал из кармана черный маркер. - Можем пририсовать этому индюку усы! – хихикнул он. Ацуши не хотел. И рассуждал он о другом. Лицо его было серьезным, на нем не осталось даже обиды. Второй вызов, пусть даже такой, непреднамеренный, и не принять его? Ну уж нет. Это только репетиция, не больше, и попасть туда оказалось совсем не проблемно. До главного выступления еще целый месяц, ждать слишком долго, а нетерпение дает о себе знать уже сейчас. И все же Ацуши шел по театру драмы с легкой опаской, оглядываясь на высоченные колонны и украшенные лепниной проходы. Стены давили на него, пафос и торжественная серьезность помещения заставляли чувствовать себя маленьким и незначительным. И он уже почти пожалел, что отправился сюда, но его природное упорство, интерес и желание все-таки посмотреть, увидеть, оценить и сделать собственный вывод заставляли идти вперед. Он уже слышал музыку, и именно она вела его, заранее готовя к тому, что вот-вот предстанет перед глазами. Огромная сцена. Свет падает слегка косо, прожектор установлен так, чтобы не бить в глаза. Тяжелый занавес отодвинут. Декорации тоже отсутствуют. Людей совсем немного, как на сцене, так и в зале. На первых рядах сидит всего около десятка или чуть больше, кто-то наблюдает со сцены, из-за кулис. Ацуши прошел, робко осматриваясь по сторонам, музыка временно затихла и пока никто не репетировал, только несколько человек в ярких костюмах разминались, выделывая замысловатые движения. «А когда я вообще в последний раз был в театре?» - задал себе вопрос Ацуши. И стало стыдно. Когда-то давно, еще в детстве, в младшей школе, Ацуши ездил с классом на какое-то представление. Но помнил он его очень плохо. Потом, кажется, был еще на каком-то… или это было не театральное представление? Он уже не помнил. Торжественность и серьезность этого места давила все более ощутимо. Хотелось втянуть голову в плечи и заочно поверить, что ему понравится. Тут ведь серьезные, уверенные в себе люди… Эта мысль и вернула ему самообладание. Уверенные в себе люди? Серьезные, профессионалы… а сам-то он кто? Разве можно его обвинить в несерьезном отношении к своим обязанностям? Природное упорство победило в борьбе с воспитанной постоянными лишениями неуверенности, и Ацуши, легонько тряхнув головой, словно сбрасывая напряжение и сомнения, ступил в зал. Присел он в третьем ряду, чтобы никто не задавал вопросы, а в идеале – даже не заметил. Тут наверняка все свои, друг друга знают, а он даже внешне от них отличается. И вообще проник сюда обманным путем. Взял и соврал на входе, что является другом Рюноске Акутагавы (разумеется, он уже успел посмотреть, как зовут этого хама). Будет очень неудобно, если его вот так раскусят. А потом по ушам ударила музыка. Это было нечто громкое, грандиозно-размашистое, вот как в фильмах в самых крутых моментах, от чего в груди замерло дыхание, а сердце пропустило ход, а затем часто-часто заколотилось. Ацуши буквально прилип к своему креслу и внимательно уставился на сцену. Вышли первые танцоры. Это были три девушки в облегающих сверху, но красиво струящихся снизу платьях, они изящно покружили по центру, легко, словно чайки над морем, и уступили место уже вышедшим их партнерам. Ацуши узнал его сразу. Акутагава не то, чтобы сильно отличался от остальных танцоров-мужчин, но в его движениях, даже его осанке было нечто особенное, что запомнилось с первой встречи. Разглядеть лицо с третьего ряда, конечно, было несложно, но узнал его Ацуши не по нему. И если за танцем девушек он просто наблюдал, то теперь буквально впился глазами в происходящее. Ловил каждое движение, оценивал, всматривался, прикидывал для себя. На нем был несколько для глаз уличного танцора чудаковатый наряд: обтягивающие черные леггинсы, отстроченный белоснежным кружевом верх, отчего он вызывал отдаленные ассоциации с аристократами древности. Акутагава, пожалуй, все же и правда был хорош. Он двигался плавно и пластично, одновременно изящно и размашисто, проникая в музыку, подчиняясь ей и одновременно подчиняя ее себе. Вел свою партнершу так уверенно, а затем всего пара движений – и сам выглядел невероятно хрупким, готовым сломаться, потерянным на этой огромной сцене. И еще мгновение – и он уже стремительно летит вперед, и пока музыка не подхватывает его, заставляя кружиться, падать и взлетать, он выглядит совершенно от нее неразделимым, ее продолжением, составной частью. Ацуши поймал себя на том, что невольно качает головой в такт, постукивает ногой, водит пальцами по подлокотнику, в который уцепился. Ему слишком хорошо известно, каково это – быть всецело отданным музыке. Он и сам музыкант. Нет, не так. Он – уличный танцор, увлеченный своим делом еще с детства. Когда-то лет в девять увидел, как ребята в парке пляшут брейк под громкую и веселую музыку, такую безбашенную, как и он сам, и загорелся идеей. Несколько месяцев он тайком ходил на место тренировок, наблюдал, жадно впитывал, а потом понял, что хочет и сам таким заниматься. Ну хотя бы попробовать. Ацуши прожил свою жизнь в неблагополучной семье, с пьющими и регулярно где-то пропадающими родителями, пока год назад мальчика не взял к себе его дядя по имени Дазай. Впрочем, дядей он был лишь номинально – разница в возрасте у них была совсем мизерная. Но вот в опыте, в мироощущении – да, потому Ацуши во всем отныне на него полагался. И Дазай поддерживал его увлечение уличными танцами. По крайней мере, не возражал, поощрял и давал карманные деньги. Ну а потом Ацуши стал зарабатывать их сам. Немного, конечно, но школьнику этого пока хватало. Он танцевал нечто вроде брейка, только с меньшим количеством нижних движений и стоек на руках. Музыка, которую он выбирал, являлась сочетанием классического хип-хопа с техно и хаусом. Она отличалась от того, что изначально любил Ацуши, но под такие темы танцевать было проще, тело само рвалось двигаться, и получалось вполне прилично. Разумеется, Ацуши был не один. Он начал танцевать с Танизаки, который также увлекался подобным, а затем к ним присоединился Кенджи. Был еще один человек, Марк Твен, раньше он танцевал вместе с ними, но потом ушел и присоединился к другой группе. Там случилась целая история, связанная с личными переживаниями – конечно, во всем, как обычно, были замешаны девчонки. Сперва все это вызвало обиду и даже боль, ведь Твен был очень хорош, но потом все привыкли и вскоре взяли двух новых участников. Девочек. Танизаки привел сестру, но она не танцевала, а пела. А потом пришла Кека. Сперва просто группа поддержки, но потом она стала заниматься подбором музыки и помогала как Наоми, так и всем остальным, и потому стала полноправным членом группы. Вот только названия они никак не могли придумать. Ребята не были профессионалами, но искренне отдавались своему делу. Танцевали в парках, на людных улицах, участвовали в фестивалях и танцевальных баттлах. Все бесплатно, единственным способом получить от своей деятельности деньги была шляпа, или лежавшая на земле, или заботливо подносимая к зрителям Кекой. Они не задумывались о том, хорошо это или плохо, а просто делали то, что нравилось, и желали двигаться вперед, дальше, не останавливаться на достигнутом. В тот вечер они танцевали в подземном переходе. Гулкое эхо далеко разносило звуки музыки из дешевенького проигрывателя, и колонки работали во всю громкость. На Ацуши тогда снизошло особое вдохновение, и он вытворял даже для самого себя слишком сложные кульбиты. Акутагава тогда проходил по этому переходу. В толпе собравшихся поглазеть горожан он почти не выделялся, но когда музыка затихла, и Ацуши обвел взглядом восхищенную толпу, только его лицо выражало пренебрежение и недовольство. Впрочем, ничего удивительного, на самом деле очень часто его критиковали или давали советы, но в этот раз вышло иначе. Тонкие губы скривила гримаса отвращения. - Прекрати это издевательство над танцем и не позорь его, - буквально выплюнул он. - Не нравится – проходи мимо! – тотчас отозвался Танизаки. - Нет, это даже не издевательство над танцем, это издевательство над музыкой и ушами, а вместе с тем и над глазами, - добавил он, и посмотрел прямиком в глаза Ацуши. И… все. Воспринять это иначе, чем как личное оскорбление, как вызов, он не мог. Кажется, попытался оправдаться, сперва слишком оторопело, потому вяло и глупо, кричал что-то вдогонку, но этот хлыщ, пнув шляпку с деньгами, высокомерно удалился. А чувство, раздирающее грудь, осталось. И рвалось, и терзало изнутри, не смея сформироваться во что-то определенное – его не просто задели, потоптались по святому для него, и так неожиданно, так внезапно! Оно и заставило, увидев афишу, мгновенно принять решение. Этот человек был изображен на сцене, отрешенное лицо глядело ввысь, и он, как принц из сказки, как уже упомянутый аристократ, застыл в величественной и гордой позе, слегка придерживая за тонкую талию партнершу по танцу. И все на фоне зловещего замка а-ля Трансильвания. - Балетная постановка «Гордый ворон», - прочитал Ацуши. Парня на афише узнал сперва только он, а затем к нему присоединились и остальные. - Забудь лучше, - сдержано проговорила Кека, в отличие от остальных. - Угу, - буркнул Ацуши. Конечно, это было бы самым правильным, зачем ему лезть к этому индюку. Но нет, уже слишком поздно. Если бы Акутагава оказался обычным сторонним зрителем, просто мимопроходящим человеком, Ацуши это бы так не зацепило. Но теперь взгляд на ситуацию у него поменялся, сдвинулся в сторону. Вспыхнуло нечто вроде интереса – раз уж речь идет о профессиональном танцоре, значит, ему есть, что показать, и хотелось посмотреть, как же, по его мнению, выглядит настоящий танец, с чем он сравнивал то, что увидел. Сейчас Ацуши забыл о собственной неприязни и чувстве соперничества. Он просто глазами зрителя смотрел на сцену, впитывая в себя то, что видел. Ему нравилось наблюдать за танцем, нравилось ощущать, предугадывать движения, нравилось быть завороженным. В голове не осталось мыслей, обид и прежних переживаний, он жил вместе с этим танцем, чувствовал каждое движение, словно оно было предназначено именно ему, словно он мог его продолжить. Это чувство было восхитительным. Все закончилось быстро. Номер завершился, Акутагава плавно и чувством достоинства поклонился залу, и тогда на сцену вышел какой-то пожилой мужчина. Он начал что-то объяснять танцорам, кроме Акутагавы, к нему сбежались и остальные, и они надолго разговорились. Но Ацуши терпеливо ждал, сам не понимая, чего, - продолжения? И только когда его невольный противник уплыл за кулисы вместе с остальными, а на сцену вышли новые выступающие, стало ясно, что на этом все. Справедливости ради стоило заметить, что Ацуши оставался на месте еще какое-то время, любуясь следующим танцем, но он, хоть и был красивым, оказался лишенным той страсти, что он недавно наблюдал. Танец не вызывал ощущения причастности, трепета в груди. И пришлось со вздохом признать – да, этот парень хорош. Может быть, он даже особенный. И теперь в горле стояли два противоречивых чувства. С одной стороны, его все еще задевало то, как повел себя Акутагава, а тот факт, что он – профессиональный танцор, только сильнее раззадорил. Это же глупо – сравнивать балет и брейк-данс! Они оба танцуют, не зря же Ацуши так хорошо прочувствовал его. А потом пришла мысль – может, это Акутагава, напротив, так ограничен, что не может видеть дальше собственного носа и не признает ничего, кроме того, что может сам показать. Тогда тут точно нечем хвалиться. - Ну как? – спрашивал тем же вечером Джуничиро, когда они собрались всей компанией на лавочке в парке, готовясь немного размяться – полноценного выступления они не планировали. - Он танцует балет, - развел руками Ацуши так, словно это должно было все пояснить. Одновременно он натягивал черные перчатки без пальцев – для танцора подобного ему этот аксессуар был крайне важен. Однажды после нижней стойки Ацуши уже содрал кожу на ладони до мяса, и потом не мог в нижний брейк еще пару недель, если не больше. - Это еще по афише было понятно. - Ацуши-кун, тебе понравилось? – мягко поинтересовалась Кека. Пока он этого не признал, пока эти слова висели в воздухе, словно давая возможность одуматься и не творить глупости, он мог себе лгать. А теперь нужно было ответить, а сперва задуматься. - Он… очень хорош, - тихо признал Ацуши, - явно профессионал и отличается даже от тех, кто танцевал с ним рядом. Он такой… гордый, но словно бы униженный. Свободный, но скованный рамками танца. Грациозный, вот прям-таки чувственный, пластичный… остальные не так хороши на сцене. Я оставался посмотреть, но они посредственные. Ребята переглянулись между собой. Услышанное было слишком чудаковатым и очень плохо вязалось с привычным образом их негласного лидера. - Ого, Ацуши-кун вдохновился танцем балеруна? – улыбнулась Наоми. Ее полуигривый-полуневерящий тон заставил его опуститься с небес на землю. И понять, что, по сути, произошло. Вдохновился? Серьезно? Как же, наверное, это странно выглядит – подобные речи от него. Как будто он когда-то раньше интересовался подобным… да и сейчас его не то, чтобы заинтересовал балет, он, скорее, увлекся определенным его представителем и понял, что хочет понаблюдать еще разок. Да, определенно. Вдруг это поможет лучше в себе разобраться. Ацуши чувствовал себя почти преступником, когда второй раз проникал на репетицию. Оставался месяц, и группа, в которой выступал Акутагава, делала прогон два раза в неделю. И снова пришлось соврать. Теперь уже даже более убедительно и уверенно. Не то, чтобы Ацуши почувствовал себя другом этого человека, просто очень хотел увидеть, что он покажет в этот раз. Теперь в зале было намного больше народа. Кажется, пришли не только те, кто имел отношение к представлению, но и знакомые артистов. Ацуши осторожно, ни с кем не встречаясь взглядом и жутко стесняясь своего вида (бежево-белая толстовка с толстыми шнурками, потертые джинсы и кеды), прошел в этот раз к пятому ряду и присел с краю. Было темно, ну и отлично, вообще просто замечательно. В этот раз Акутагава снова поразил его воображение. И его теперь было больше! Он исполнил и прошлый номер, и два новых (разумеется, чередуясь с другими танцорами). И каждый раз – что-то стремительное, но переходящее в плавный и до невозможности пластичный танец, заставляющий что-то глубоко внутри трепетать. «Просто мы оба танцуем, - подумал Ацуши, внимательно следя за его движениями, - именно в этом все дело. Я чувствую то, что он хочет показать танцем. Я ведь сам такой же». Но потом вспомнились его слова. Акутагава уже видел, как это делает Ацуши, и его отношение было категоричным. На миг кольнуло уже подзабытой обидой, и ладони невольно сжались в кулаки. «Я бы показал тебе это еще раз! – мысленно закричал он. – Я бы станцевал так, что ты меня понял бы! Я могу, я умею! Я тоже хорош в своем деле и ничуть не хуже тебя!» Но у него такого шанса не было. Ацуши пришел и на третью репетицию. В нем что-то неуловимо переменилось, он и сам это понимал. Но осознать причину, ровно как и суть перемены не мог. За прошедшие два дня он успел сходить два раза в колледж (он благополучно доучивался благодаря Дазаю последний год), станцевать в выходной день с ребятами в людном парке (благо, конец весны – время теплое и благоприятное во всех смыслах, с комфортной погодой), где ему даже прямиком в руки симпатичная девочка сунула бумажку с номером телефона. Удивленный донельзя, Ацуши смотрел ей вслед и не понимал, а как так могло случиться. - Ты сегодня особенно хорош, - похвалил его Танизаки. - Да, Ацу-чан сегодня в ударе, - улыбнулась его сестра. Почему-то это смутило. Отдаваясь таким привычным ритмам родных битов, позволяя телу высвободить эмоции и буквально на ходу сочиняя танец, Ацуши в этот раз был особенно изобретателен и уверен. Словно старался доказать самому себе, что хорош, что достоин, что может вот так же зажечь зрителя! И ведь получалось, ему аплодировали, даже его товарищи удивлялись. «Я тоже хорош, - повторял про себя Ацуши, - просто я другой, не такой, как ты». На этом не закончилось. Вскоре он снова пришел понаблюдать за танцем Акутагавы. Правда, пришел рановато. Народу было совсем мало, выступление еще не началось, и люди с первых рядов переговаривались между собой. Ацуши робко застыл у входа, помялся немного, но потом все же прошел и сел на дальнем ряду возле бокового выхода – на всякий случай. В зале в этот раз было светлее, его вполне могли обнаружить, но рискнуть все равно хотелось. Обсуждение длилось долго, Ацуши пока, желая успокоиться, уставился в телефон и написал в командный чат в соцсети о том, где находится. Он не то, чтобы скрывал, что уже неоднократно посещал репетиции, но не афишировал это. А теперь внезапно захотелось поддержки. В этом чужом мире, ощущая себя едва ли не преступником, а еще его одежда… но не было у него официальных костюмов! Дазай тоже считал, что ему они не нужны. А вот футболки, джинсы, шорты… правда, в шортах сюда прийти он точно не решился бы – это перебор. - Так, значит, это в самом деле ты. Ацуши чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда раздался этот голос. А вот телефон в его руках таки подпрыгнул и пришлось ловить его, чтобы не уронить. В таком положении, спрыгнув с кресла и буквально распластавшись на полу на четвереньках, он и поднял голову. Перед ним стоял этот чертов аристократ сцены. Акутагава, сложив на груди руки, стоял перед ним, и взгляд его был не просто уничтожающим – скорее, он смотрел на дворовую шавку, являясь при этом представителем чистейшей благородной породы. Особенно контраст подчеркивала их одежда – на танцоре уже был его сценический костюм. - Я догадывался, но это казалось мне слишком невероятным. - Что… о чем ты?! Акутагава устало выдохнул и закатил глаза. - Охранник уже не в первый раз говорит мне о том, что кто-то приходит посмотреть на мои репетиции. Кто-то, называющийся моим другом. - А… э-э-э… Щеки моментально вспыхнули, и Ацуши отчаянно пожалел, что не обладает способностью провалиться сквозь землю. - Друг, значит? - Я просто… это вообще мог быть кто угодно ведь! Разве у тебя нет друзей? - А сегодня он приложил описание, - не слушая его, проговорил Акутагава. – Ну кто еще это мог бы быть… Ацуши снова отчаянно захотелось провалиться сквозь землю. Так глупо, по-детски, так обидно! Но именно эта обида и напомнила о той, недавней, испытанной в подземном переходе, под взглядом этих же глаз. Это помогло успокоиться. Ацуши поднялся, встал с кресла и просто остановился рядом, отметив при этом, что ниже его всего лишь на пару сантиметров. - Я удивлен, что ты меня вообще помнишь. Да, я правда приходил сюда уже несколько раз. А сейчас что, выгонишь меня? Акутагава хмыкнул, но лицо его не выражало никаких новых эмоций – только подчеркнутое высокомерие. - Зачем ты здесь? Что за акт мазохизма? Захотелось полюбоваться тем, как танцует тот, кто обгадил твое сиганье в переходе, где воняет дешевым куревом и мочой? Ацуши едва не сдержался, чтобы броситься защищать свое творчество. С кулаками, разумеется. Но вместо этого стиснул зубы и покачал головой. - Я просто хотел посмотреть, как ты танцуешь. Увидел афишу у перехода и пришел. Я повторю вопрос: ты меня прогонишь? Тишина повисла на долгие несколько секунд. Акутагава словно прикидывал, что бы сделать с нерадивым зрителем. - Нет, - отчеканил он, - мне это ни к чему. Оставайся, если так хочешь. Можешь пересесть поближе, так удобнее. С этими словами он удалился, а Ацуши только удивленно уставился ему вслед. Что, вот так просто? Почему?.. он ожидал хотя бы недовольства, но им и не пахло. Он уже тогда заподозрил что-то неладное. А потом было выступление. Совету Ацуши последовал, пересел на первый ряд, откуда внимательно наблюдал. Ему было немного страшно, но при этом и любопытно – а как покажет Акутагава себя теперь, зная, что за ним наблюдают? Ацуши мысль о том, что за ним могли бы вот так наблюдать, заставила танцевать более внимательно и уверенно, выложиться на полную. Но он другой. Особенных изменений он не заметил. Танец был все таким же красивым, полным чувственности и холодного достоинства, от которых пробирало до мороза по коже. На какой-то миг Ацуши даже забыл, что его раскрыли, и произошло это крайне унизительно, и просто наблюдал, любовался, поглощенный чудесной игрой тела и музыки. Когда же все закончилось, и танцовщицы с их чудесными партнерами ушли со сцены (в этот раз совсем быстро), остался только лишь Акутагава. И он вдруг посмотрел прямиком в зал. - Иди сюда, - позвал он. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что обращаются именно к нему. Ацуши округлил глаза, не понимая, что происходит и почему. - Разве не это ты хотел понять, снова и снова приходя сюда? Почувствовать, ощутить разницу. Ну иди сюда, я покажу ее тебе. Такая постановка вопроса Ацуши совсем не понравилась. Он подскочил на ноги, дернулся, уже готовый спорить, но эту его попытку тут же просекли. - Ты позволишь себе лишиться единственной возможности понять? Упустишь шанс получить приватный урок от именитого танцора балета? - Ты забываешь, что я тоже танцую! – бросил ему Ацуши, но к сцене побрел, хотя и неохотно, не слишком быстро, чтобы успеть выговориться до. Музыка уже стихла, но помещение было слишком огромным, и хоть эхо разносило его голос до самых потолков, говорить все равно приходилось громко и на повышенных тонах. – Да, я считаю, что ты хорош, я не хочу врать и называть тебя неумехой. Мне нравится за тобой наблюдать, иначе я не приходил бы сюда. Но это никакой не мазохизм! Просто я танцор. Я понимаю и чувствую музыку. И хоть я и работаю в другом стиле, мне не мешает это понимать то, что делаешь ты! Намек на ограниченность зазнавшегося балеруна был таким жирным и неприкрытым, но Ацуши это не волновало. Если затрагивали то, что ему важно, его несло и он не всегда мог вовремя остановиться. Неуверенность в себе и забитость – результат детских комплексов – бесследно исчезали. Кроме того, он обладал обостренным чувством справедливости. А сейчас в защите нуждалось его любимое дело. - Иди сюда, - повторил Акутагава, когда тот уже взбирался по ступенькам на сцену. – И раз ты так хорошо прочувствовал то, что я делаю, станцуй со мной. - Да без проблем, - почти обозленно отозвался Ацуши, уверенно глядя в его глаза. – Давай по очереди? Только моя музыка будет с телефона, но у меня есть все нужные трэки. - Ты не понял, - его глаза смеялись, а голос оставался таким же холодным, - ты утверждал, что понял мою музыку и мой танец. Давай, станцуй со мной по моим правилам. Тебе этого не хочется? - Что станцевать? – оторопел Ацуши. - Ну, к примеру… вальс. Словно повинуясь его настроению, заиграла медленная и красивая мелодия. Ацуши нахмурился. - Знаю, ты не умеешь. Но раз заикнулся, что хочешь понять и уже понимаешь, то давай, вперед. Я покажу тебе, как это делаю и как надо. Можно было сейчас поспорить и отказаться, но они оба уже стояли на сцене, и отступать, давать задний ход, не хотелось. Ацуши упрямо сжал губы и подошел ближе. - Хорошо. Давай, покажи мне. На него посмотрели со странным чувством превосходства в глазах, а вместе с тем и с довольством. Может быть, ему, как и самому Ацуши, доставляет удовольствие делиться своими стараниями? Особенно с тем, кто может это оценить, кто не обычный зритель? И пусть даже то, что он творит, является для него «мусором» и «издевательством над глазами», Ацуши ведь смог его принять. А потом его легко подхватили за плечо и руку и увлекли за собой. Так легко и стремительно, словно свежий ветерок коснулся лица – даже не успел заметить. Разница была колоссальная. Чувствовать его, понимать, что ты ничего не умеешь, не знаешь, но благодаря врожденному таланту инстинктивно делаешь то, что от тебя хотят. Каждое движение – импровизация, привыкание, смелый шаг вперед, а вместе с тем и в темноту. Музыка вела Акутагаву, и он выделывал нечто невероятное, хотя наверняка для него простое и обыденное. Музыка проникала и в сознание Ацуши, и он охотно ей подчинился, делал то, что считал нужным, двигался плавно и легко, позволяя себя вести и учить, подхватывая на лету. - Не торопись. Ацуши поднял глаза и поразился тому, насколько он серьезен и сосредоточен. Вспомнились собственные танцы. Он всегда улыбался и делал вид, что дурачится. Был доволен и счастлив показывать, на что способен, и ему говорили, что его за это ценят. Но этот человек был другой. Строгий и неотразимый, стремительный, как ураган. - Двигайся в унисон со мной. На какой-то миг они оказались слишком близко, настолько, что в нос ударил запах его дорогого накрахмаленного костюма, и глаза впились в глаза. Все еще такие серьезные и темные, казалось бы, пустые – но пустой человек не смог бы так танцевать. Тело словно прошибло током, Ацуши смутился, но не сбился с ритма. Музыка все еще звучала, не потеряв пластичности, но став более жесткой, требуя несоизмеримо больше. Большего требовал и партнер, наступая на него, то сложными шагами ведя по кругу, то резко обрывая и утягивая за собой вглубь сцены. Стало совсем сложно, сбилось дыхание, он даже не заметил, как ладонь Акутагавы плотно легла на его талию. - Не сбивайся, - продолжал давать он короткие указания, и глаза все так же жестко удерживали взгляд. На миг возникло эфемерное ощущение, что они одни во вселенной. И нет ничего, кроме этой музыки, заполонившей все вокруг – и сцену, и тела и разумы двух человек, вальсирующих по ней. Она вытолкнула ненужные мысли, вынуждая максимально сосредоточиться. Ощущение уверенности, которое испытывал Акутагава, с которым вел партнера, передавалось и ему, и от какой-либо сдержанности уже не оставалось и следа. Ацуши с трудом поймал момент, чтобы нормально вздохнуть, и тотчас заметил, как улыбается его партнер – то ли слишком деликатно, то ли иронизируя, одними уголками губ. А затем внезапно вместе с громкими аккордами вальса сделал выпад вперед, и Ацуши от неожиданности позволил себя перекинуть на руку, прогнуться в спине, и с силой уцепился обеими руками в его плечи, чтобы не упасть. Глаза широко распахнулись, но нависшее над ним лицо оставалось все таким же непреклонным, и не возникло даже мысли сопротивляться и нарушить их временную идиллию. В таком положении они задержались на секунду – и музыка наконец смолкла, а Ацуши дернули вверх, возвратили в нормальное положение и отпустили. Пару секунд ему понадобилось, чтобы отдышаться. Только тогда пришло понимание, что произошло. - Ты… ты дал мне женскую партию! – Ацуши возмущенно повернулся к невозмутимому Акутагаве. Тот пожал плечами. - Я же уточнил, что танцевать мы будем вальс. Тебе не известно, что обычно его танцуют мужчина и женщина? А так как это моя сцена и я знаю, что делать, разумеется, я вел. Вроде бы логично, но щеки так пылали, что стало неудобно за свою реакцию. - Да и девчонка из тебя так себе. Деревянный донельзя, к тому же, тяжелый. Но ты старался, я признаю это. Наверное, именно это и хотел он сказать – если тебе мало предыдущего унижения, и захотелось понять и проявить упорство, ты получишь еще и такое, раз заявился сюда. В этот раз не только перед своими, но и в мире, который принадлежит Акутагаве. Мысли о единстве во время танца испарились в одно мгновение. Он ведь пришел сюда совершенно искренне, желая понять, разобраться, увидеть. И все было бы хорошо, если бы Акутагава его не заметил. - Итак, тебе понравилось, ты получил свое? Несколько секунд Ацуши просто смотрел в его глаза, такие непроницаемые, холодные. И наконец не выдержал. - Ты ведь устроил все это только для того, чтобы указать мне мое место, не так ли? Ответа не было долго, на него просто смотрели, ожидая дальнейшей реакции, и пришлось продолжить. - Именно поэтому пригласил к себе на сцену, чтобы я ощутил разницу. Понял, насколько ты хорош, и что я, хоть и утверждал, что понял, прочувствовал то, что ты делаешь, на самом деле ничтожен и жалок, да? Он заметил, что сцена потихоньку снова наполняется людьми. Из-за кулис выходили красивые тонкие балерины, остро стрелявшие на него недоуменными взглядами, а мужчина в черном строгом костюме листал папку с бумагами. Все они словно одним своим видом выражали недовольство присутствием его на сцене. В горле пересохло. Как же он все-таки далек от этого мира. Чувствует его, возможно, но уж явно ему не принадлежит. Но он этого никогда и не утверждал. Ему по-прежнему стыдно за неформатную одежду, за эту растянутую белую футболку, за кеды с яркими шнурками, даже за прическу – несимметричная светлая прядка и косая челка казались тут, в мире напыщенного и высокого чужеродными и нелепыми. - Ты утверждал, что не чувствуешь разницу, - вздохнул Акутагава, - но теперь уже утверждаешь, что она есть. Определись уже, уличный танцор. Идея появилась из ниоткуда, вызванная этим презрительным тоном, небрежно брошенным понятием, которое было оскорблением только тут, в этих высоких холодных стенах, рядом со звуками скрипки и органа и запахом пудры, от которого хочется прочихаться. Но для него быть уличным танцором – это не унижаться на подмостках того, чего не способен достичь. Это уже само достижение, к которому он долго шел и которое наконец получил. Ацуши сделал шаг вперед, оказавшись рядом с Акутагавой и упрямо заглядывая в его лицо – увы, снизу вверх. - Я посмотрел на тебя там, где ты чувствуешь себя в своей тарелке. Круто. А теперь сделай то же, если не слабо. Приходи ко мне. Без предвзятого мнения, как в первый раз. Посмотри на то, что я делаю, и станцуй со мной. Сможешь? Такие смелые слова, но он не жалел – накипело. - Разве я обязан это делать? Мне это не нужно. - Ты ведь снизошел до того, чтобы показать мне, что я хочу. А я станцевал по твоим правилам. Я сделал это! Если спасуешь сейчас, я решу, что ты на это не способен. Что ограничен только своей сценой. Что ты трус. Бледное лицо словно окаменело. Лоб нахмурился, а губы сжались в плотную линию. Ацуши невольно улыбнулся. Наконец он не выглядит гордым петухом! Неужели удалось задеть? Это казалось невероятным. До этого момента Акутагава выглядел совершенно непробиваемым. - Послезавтра у тебя нет репетиции, - продолжил Ацуши уже тише, - вечером мы с ребятами будем в центральном парке у фонтана. Приходи. Я буду тебя ждать. И если не слабо, то станцуй со мной. С этими словами он покинул сцену. Сердце колотилось в груди, и собственная смелость казалась чем-то невероятным, но он был рад как никогда, что все-таки решился. Он стал куда более смелым, чем был раньше. Ему не хотелось заканчивать историю вот так.