Бета.

К тому времени, когда последняя пуговица моего пальто была расстегнута, я наконец-то взял себя в руки. Спокойно повесив верхнюю одежду на крючок, я привычным движением влез в домашние застиранные тапочки и прошёл на кухню – ставить чайник и готовить ужин: причин «обследовать холодильник» на предмет продуктов мне не пришлось, ибо я точно знал, что и где, а главное в каком количестве у меня хранится. Мелочь, а приятно. Эстин показался в проёме кухни минутою позже, как раз тогда, когда я переоделся в домашнюю футболку, и резал лук, морщась от запаха и текущих слёз, мутивших глаза. Плавно переместившись на стул хотя его, в общем-то, никто не приглашал, племянник уставился на меня, словно сканируя. Делая вид, что не замечаю, я промыл нож под струёй холодной воды, обтёр махровым полотенчиком и, оценив его чистоту, поставил обратно на подставку. Я потребляю мясо в маленьких количествах и сегодня не планировал готовить что-то вообще, но как бы не противилась душа, бунтовавшая против смены правил и кричавшая что-то о потере гордости, разум твердил, что подростка нельзя оставлять голодным, тем более, когда его организм на грани гормонального взрыва, что было довольно чётко изложено густеющим, тяжёлым запахом какао, исходящим от Эстина. Стряхнув остатки лука в стеклянную миску, я уложил в центр разделочной доски порядочный кусок стейка, на скорую руку размороженного в микроволновке. Поставив на плиту сковородку, я налил масла и невозмутимо встретил испытующий взгляд, оценивающе посмотрев на потрёпанные джинсы и серые носки племянника. -Переоденься. – категорично заявил я, завершив осмотр и поморщившись: такую свинью на своей кухне я терпеть не буду. Эстин пожал плечами, взъерошив светлые волосы, подстриженные по самой последней моде, а по моему мнению пребывающие в состоянии воробьиного гнезда: -Не во что. – просто сказал он и я в который раз поразился его искусному умению держать свой голос в полном контроле: усталые нотки в нём никак не вязались с полным самодовольной иронии взглядом. Я вздохнул и повернулся к сковородке, на которой уже начало шипеть масло, недовольно передёрнув плечами. -Тогда что в твоей сумке? – кажется, он хмыкнул. Я думал, что не получу ответа, потому что немного знал подростков и их скверный нрав. Но я ошибался. Впрочем, Эстин никогда и не был обычным ребёнком. Никогда. -Аппаратура. – лук ровным слоем лёг на скворчащую жидкость и зашипел, словно сотня гремучих змей. Нарезанное тонкими брусочками мясо ещё мариновалось в мисочке с тёмной жидкостью, представлявшей собой обыкновенный соевый соус. -Что за аппаратура? – строго, насколько это возможно управляясь, словно домохозяйка или мамаша, с гарниром, спросил я, прислушиваясь к интуиции, но она молчала, будто бы наличие у шестнадцатилетнего юнца некоей «аппаратуры» вовсе не странно, а совершенно обыденно, во что мне верилось с большим трудом. Хотя нет, вообще не верилось, ни под каким углом. -Ноутбук и кое-что по мелочи. – произнёс мальчишка небрежно, видимо ожидая что я успокоюсь, но я продолжал молчать, чувствуя как поджимаются мои губы. -Клянусь, дядя, всё легально. – Эстин поднял руки, словно защищаясь, видимо уловив моё скептичное настроение. На его лице сверкнула одна из самых ослепительных улыбок, которыми меня когда-либо одаривали. Осторожно подцепив вилкой тонкий длинный кусочек мяса, с которого капал, оставляя багровые капли соус, я уложил его на сковороду, так же поступив и с остальным маринадом. Закончив, я закрыл своё нехитрое блюдо крышкой и отвернулся от глухо скворчащей плиты, обратив свой самый суровый и серьёзный взгляд на подростка: -Слушай меня внимательно, Эстин Холливан младший. Если у меня возникнут проблемы с законом, от чего бы ты не сбежал – это покажется тебе прогулкой на свежем воздухе. Я не шучу. Смешно я, наверное, выглядел. В тёмном переднике, с деревянной плоской ложкой в руках, нахмуренными бровями, в брюках, с идеальными стрелками и домашних тапочках, старых и растасканных, но таких удобных. Эстин не засмеялся, а серьёзно кивнул, перестав мигать счастьем и добропорядочностью как новогодний огонёк: -Не будет. Клянусь. Его глаза были почти умоляющими и такими похожими на… Я боялся вспоминать, но даже против воли вспоминалось. Жгло, болело, ныло, как ноют все старые раны, но не отпускало, оставалось где-то глубоко внутри, как шрам – гладкая белая полоска на коже. Вздохнув и поспешно отвернувшись, чтобы не видеть этих глаз побитого жизнью щенка, я вновь вернулся к готовке, не спрашивая и не утверждая больше ничего. Мы поужинали в ощутимом молчании. Львиную долю ароматного мяса я отдал племяннику, но он не возражал, с аппетитом уминая мою нехитрую холостяцкую стряпню. Я оставил его мыть посуду, а сам ушёл в коридор, сев на маленькую скамеечку и вертя в дрожащих пальцах маленький клочок бумаги, исписанный корявыми цифрами. Мне было неспокойно, внутри всё переворачивалось при мысли о том, что я вот сейчас, через несколько минут должен буду сделать то, чего не совершал последние пять лет. Это трудно, какой бы сволочью ты не был. Обрывать все связи, с ожесточением вырывать из души куски, с мясом, с костями, с кровью! Облизывать губы и чувствовать, как теряешь близких, которые как оказалось и не близкие вовсе. Клочок белой бумаги на тёмной полированной столешнице рядом с телефоном казался мне мусором, который стоит немедленно выкинуть. Но я в который раз переступил через себя, набрал длинный номер вместе с кодом, внутренне сжимаясь, как маленький мальчик – от страха. Мне никто не ответил. Я ждал две минуты три, отрывисто дыша в трубку, десять – повторял попытки, но всё без толку. Тогда, захлёбываясь внутренними протестами, я, кряхтя и матерясь сквозь зубы, полез в шкаф и достал с самого его верха старую записную книжку, которую поклялся страшной клятвой больше никогда не открывать. И всё же… -Алло. Холливан слушает. Голос моего альфы-отца совсем не изменился, хотя должен был: когда я, мятежным духом покинул родные пенаты, глухие к голосу моего разума и ко мне в целом, ему было сорок, возраст не такой уж и маленький, если так посудить. Я запомнил его в мельчайших деталях, запомнил каждый сантиметр грубых черт, волос с редкой проседью и большие глаза, тошнотворно похожие на мои собственные: яркие, блестящие, совсем молодые на постаревшем лице. Голос, свистевший бичом и гремевший громом, голос, не постеснявшийся указать своему сыну на дверь в собачью погоду того памятного сентября – снова звучал в моих ушах, а я с трудом подавлял совсем детское желание отбросить трубку, словно гадюку, заткнув уши ладонями. Но вопреки себе, я лишь крепче сжал неподатливый пластик и услышал, как он жалобно заскрипел от давления моих нервных узловатых пальцев. -Алло? Эй, вы там, говорите скорее или положите трубку! - раздраженные нотки так чётко проступили, что я невольно представил себе нахмуренные широкие брови и дымящуюся сигарету, оставленную на краю хрустальной пепельницы, к которой ему не терпится вернуться. -Здравствуй, папа. – я усмехнулся, услышав как кашляют на том конце: не то чтобы мне было это приятно, но такая реакция слегка позабавила. Не дав ему вставить и слова, я продолжил, переставая так судорожно сжимать трубку: о, если бы он знал, какой ценой мне даётся это спокойствие! -Эстин у меня. – короткое молчание и вернувший самообладание отец говорит мне, сухо и деловито, будто и не было этой долгой разлуки между нами. Я вздыхаю тихонько, едва уловимо и знаю, что за тень бежит по моему лицу: ничего другого я от него и не ожидал. -Отец или сын? -Сын. Где отец Эса? Он не отвечает на звонки. – некоторое время мы молчим, а меня снова и так некстати уносит река воспоминаний. Образы встают передо мной, яркие, свежие, как картины бездарного художника – нелепые. Я родился и вырос в довольно провинциальном городке. Второй ребёнок в семье, я стал проявлять особенности, характерные для моей генной принадлежности в глубоком детстве. Ранняя смерть матери, которую я почти не помнил, не оставила на мне никаких печальных последствий. Иное дело мой старший брат, Эстин, омега с измальства отличавшаяся развязанностью характера, но всё же более любимая отцом, чем удручающе последовательный и совершенно бесполезный младший сын-бета. Эстин всегда был очень чувствителен и слишком любил мать, чтобы просто смириться с её смертью. Отец так и не женился второй раз, посвятив всё своё время нам и, к сожалению, я не оправдывал его надежд. Он до последнего уповал на то, что я буду или уравновешенной альфой, или на худой конец отмороженной омежкой, и позже огорчался тому, что я оказался бесперспективной обузой на шею. Справка с заключением гормонального теста, выпавшая из моих ослабевших пальцев, детские ещё слёзы восьмилетнего ребёнка, обида, подколки старшего, презрение единственного оставшегося у меня близкого существа – не сломили меня, но изрядно поубавили радужных красок в жизни. Яростное остервенение, с которым я работал в последующие годы постепенно окупалось и уже никто не мог сказать что я - обуза: золотая медаль младшей школы, отличные отметки в средней и старшей. На меня равнялись и это не пустое бахвальство, это был состоявшийся факт. От грамот и похвальных листов ломились столы, а чтобы разместить медали и кубки в зале славы нашей школы, которые я помогал добывать, играя в футбол за юркого защитника, потребовалось бы помещение размером с маленький склад и море стеллажей. Я никогда не приносил проблем. Я никогда не просил помощи отца, никогда не ныл и не хныкал, не выпрашивал его внимания, хотя мне всего этого отчаянно не хватало. Он же считал что это проявления особенностей моего характера, холодности и чопорности, неизбежной для беты. Иная картина складывалась с моим старшим братом. Его течки, которые начались поразительно рано, лет в двенадцать, ставили весь наш дом на уши: если его не выпускали « в мир», а запирали в комнате, чтобы он не натворил делов, то он выл, кусался и царапался, не желая приложить даже капельку старания и сдержать бушующие инстинкты. К семнадцати отец устал от этого и перестал его контролировать. Мне было четырнадцать, и я уже основательно закрепился на ниве хладнокровной расчётливой машины, которую не волнует ничто и никто, кроме собственного будущего. Мой обожаемый всеми и вся гуляющий братец, пользовался бешеной популярностью, тогда как я с деликатной осторожностью отшивал любых приставал – мне не улыбалось быть заменой. В том, для чего альфе вошедшей в «этот возраст» нужна бета, я не таил ни грамма иллюзий. Розовые очки и цветастые сказочные единороги были растоптаны и уничтожены мной без жалости и лжи самому себе, хотя от этого не становилось легче. Упрямо абстрагируясь от общества, намеренно ставя себя выше всех других, я разделил мир на «животных» слепо следующих своим инстинктам и на тех, кому действительно не безразлично собственное будущее. У меня не было ни друзей, ни товарищей, только знакомые и безликие, к которым я относил всех без исключения альф и омег. Когда я окончательное утвердился в том, что хороших людей не бывает, случилось то, что стало первопричиной моего ухода из отчего дома на вольные хлебы. Всё началось вполне безобидно: у Эстина проходила циклическая течка, и он как всегда пропал на полтора месяца. Ни я, ни отец не волновались: потому что наш родитель знал, что сыночек всегда возвращается, а я, потому что давно забил на него. Эстин как и ожидалось, вернулся, но вместо довольной улыбки он размазывал по щекам крупные слёзы и мотал на кулак сопли: левую скулу украшал здоровенный фонарь, губы искусаны, всего трясёт как припадочного и взгляд… Взгляд избитой униженной собаки. Я не присутствовал при сцене, которую закатил отец, узнав, что натворил его обожаемый сын. Я даже не знал за что, собственно говоря, наш родитель впервые на моём веку поднял руку на моего старшего брата, разразившегося продолжительной истерикой и целым океаном слёз. Мне было всё равно. Пусть хоть поубивают друг дружку, мне от этого не холодно и не жарко. Когда всё прояснилось, я испытал самый настоящий шок: Эстин залетел, имел достаточно большой срок не предполагающий обыкновенный медицинский аборт. На семейном совете, куда к моему не меньшему удивлению позвали и меня, решалась судьба «блудного сына» и его будущего ребёнка. Эстин хныкал, что хочет рожать, ибо это дитя от любимого альфы, что всё будет хорошо… Отец кивал, но, судя по мрачности его лица, он не верил. Когда пришло моё время высказаться, я холодно бросил им свои доводы: я не считал, что Эстин станет хорошим отцом, это раз. Во-вторых, я не вижу отца ребёнка, а это значит что альфа, заделавший его наверняка не планирует отвечать за свои поступки. В-третьих, я разумно предположил, что ещё один рот в нашем доме ни к чему. В общем, за своё мнение я и поплатился. Я видел, что отец согласен со мной, впервые может быть за всю свою жизнь признавая, что разумное зерно моих слов – не так уж и плохо. Однако глядя в наполнившиеся неконтролируемыми истеричными слезами глаза Эстина, он напустился на меня. Братец ядовито шипел, что если уж им и не нужны лишние рты в доме, так что ж, скатертью мне и дорога. Я ничего им не сказал, но вскоре покинул их, чтобы обучаться в столичной школе-интернате, в которую не так уж и просто попасть. Позже я поступил в университет, закончил его с отличием. Впрочем, отца я не радовал почтой, за все эти года он прислал всего две открытки на рождество и одно письмо, в котором довольно сухо говорилось о том, что Эстин родил мальчика, а отца ребенка так и не нашли. Малыша назвали в честь его единственного родителя, что, по-моему, испоганило ему всё будущее иначе как объяснить, почему отец, холивший и лелеявший своего альфу-внука отпустил его не знамо куда да ещё к своему отмороженному сыну-бете, никогда свою семью не жаловавшему. -Я знал что мелкий паршивец у тебя. – голос отца, после продолжительного молчания, показался мне хриплым, надрывным – Ты передай ему, что я погорячился. – словно предвидя мои дальнейшие действия, он остановил меня –Не надо звать его к телефону. Он не будет со мной разговаривать. Но слушай меня, Эд. Позаботься о нём. Прошу. С его отцом я уж как-нибудь разберусь. Хватая ртом воздух, я пребывал в шоке, возможно второй раз за всю свою жизнь: отец просит меня?! Да быть того не может. -Что случилось? – нашёл в себе силы ровно сказать я, трусливо зажмурившись и вновь вцепившись в телефонную трубку до треска. -Это не важно. – быстро проговорил он, чуть замявшись – Я могу высылать деньги на его содержание. Он не доставит хлопот, Эс тихий мальчик. Я не удержался и фыркнул: то он называет его паршивцем, то тихим мальчиком, хотя прекрасно знает, что альфа по определению не может быть тихой. Насчёт денег это он, конечно, загнул и будь я чуть более обидчивым, непременно бы обиделся. Но так как я больше не таю на него ни тени зла, я просто сказал: -Нет, деньги мне не нужны. Если он способен пристойно себя вести, я позабочусь о нём как смогу. На том конце вздохнули с видимым облегчением: -Хорошо. Спасибо, Эд. Как только я найду твоего старшего брата, сразу же заберу мальчика домой. -Прекрасно. До свидания, отец. – больше ничего не говоря, я положил трубку, ещё минуту смотря на неё как на некое разумное существо. Вздохнув, я поднялся, понимая, что сидеть у порога глупо. Следуя за тонким, но стойким шлейфом аромата какао, я нашёл Эстина-младшего на диване в зале. -Ну что, племянник – я в упор посмотрел в его потемневшие от сидения в полумраке глаза (свет он включить даже не потрудился, это за него сделал я), -Дед дал добро на твоё пребывание у меня. Я насмешливо глядел на него, не понимая выражения странного счастья на красивом лице подростка, с мягкой гладкой кожей: -Спасибо. – коротко, но с чувством произнёс он, легко поднимаясь со своего места. Он оказался куда быстрее меня или же, я просто был беспечен, но Эстину удалось удивить своего дядю: его крепкие, тёплые руки обхватили меня поперёк груди и сжали до такой степени, что вдох застрял в горле. Сам не зная почему, я не отталкивал его, но и никаких ответных действий не принимал. Его тепло было завораживающим – меня ещё никто и никогда просто так без особой на то надобности не трогал – я не позволял. Но в это мгновение медленно бегущих минут необычного вечера, было что-то почти интимное и как не странно, очень приятное для меня. Я думал это не продлится долго, но ошибся – камнем приникнув к моей груди, племянник и не думал меня отпускать. Не успев даже, как следует обдумать свои действия, я осторожно поднял руку и взъерошил жёсткие светлые волосы подростка. -Спасибо. – ещё раз зачем-то произнёс он и дёрнув меня за край футболки молниеносно коснулся моих губ своими…