Когда боги устанут

— Курво, — с порога позвала Нэрданель, — к тебе гость. ...Его уже почти устраивал новый, безымянный пока металл, предельно очищенный от всех рудных примесей и обретший свое серебристо-белое сияние: легкий, прочный, гибкий. Раскатать его удалось чуть не до толщины крыла бабочки, и весила такая пластина ничуть не больше, а пробить ее вышло не с первого и не со второго раза. Нагревался образец медленно и не плавился, даже когда митрил, добытый в недрах Белерианда детьми Аулэ, уже начинал терять форму. Обычное пламя он выдержал бы долго; устоит ли против огненного дыхания крылатых змеев — такого в кузнице не проверишь... Феанаро облокотился на наковальню, задумчиво покрутил в руке неровный яркий слиток. Удивительно, какие сокровища таят руды, которые он в свое время привез с гор в окрестностях Форменоссе и бросил за ненадобностью, за поспешностью, не думая, возьмется ли исследовать снова, — а теперь нашел ровно там же, где оставил. Незавершенное всегда настигнет. Одна беда: нет времени, получить нового металла удастся немного, нельзя тратить его на заготовки, что не пойдут в дело... Нэрданель выжидающе молчала, и Феанаро вспомнил, как жена говорила что-то. Вопросительно поднял бровь. — К тебе гость, — повторила Нэрданель. — Я никого не звал. — Я звала. Он хмыкнул, подпер кулаком подбородок и сощурился, рассматривая жену. — Смотрите-ка, — только и сказал вслух. Нэрданель улыбнулась. — Сойдет, если прямо так выйду? Она покачала головой. Смочила тряпицу в кадке с водой, протерла ему лицо. Шутливо стукнула кончиками пальцев по его ладоням, когда Феанаро потянулся обнять. — Вот теперь — сойдет. Раньше он не замечал, как сильно Нолофинвэ похож на отца. Может, сходства было поменьше. Может, он отрицал это сходство, а сейчас — от оглушающей неожиданности встречи — не смог. — Так это правда, — проговорил Нолофинвэ, и голос у него был отцовский тоже: низкий и звучный. И растерянный. Феанаро развел руками. Слова не шли, тяжело, как камни, придавили язык. Нолофинвэ, как видно, было не проще. Феанаро подумал: со стороны их, наверное, не враз отличишь. Правда, теперь Нолофинвэ казался старше, потому что жил дольше. Неудивительно, что им было тесно вдвоем стоять у трона Нолдарана. Третьего никто никогда не брал в расчет, может, поэтому Арафинэ выгадал больше всех, пока старшие сыновья Финвэ остервенело рвали друг другу глотки за отцовскую любовь. Он-то не пришел. — Тирион полон слухами, как улей пчелами, — Нолофинвэ сделал новую попытку заговорить. Помолчал. Прочистил горло. — Не думал, что снова свидимся. — А хотел? — Было время, — уклончиво ответил Нолофинвэ. — Поквитаться хотел с твоей гордостью. Феанаро ожгло изнутри — аж кровь бросилась в лицо. — В тебе, брат, гордости ничуть не меньше моего, не взваливай на меня ее просчеты, — проговорил он сквозь зубы. Слово «брат» ему никогда толком не давалось. — Я закрыл тебе путь в Арамане, у тебя появился выбор. Вернулся бы сразу и покаялся — все равно ведь каялся. Гордость не пустила? Нолофинвэ стиснул зубы, заиграл желваками. — Нолмэ, — мягко произнесла Нэрданель, появилась будто из ниоткуда, скользнула неуловимой тенью, и вокруг сразу же обрел форму, цвета и запахи дом, налилась солнечным светом просторная комната, задышало в окна теплом вечное лето. — Проходи, выпей с нами вина. Нолофинвэ натужно улыбнулся. — Спасибо, сестра. Мать передала, что радуется твоему счастью. Нэрданель кивнула. Обернулась к Феанаро: — Он был другом мне все это время, Курво. Его ожгло по-новой — неожиданной, оттого особенно болезненной ревностью: у кого-то же была все эти годы возможность быть другом, говорить с рыжей, дышать одним воздухом, пока он не мог даже взглянуть. Нолофинвэ был ей другом — значит, были и те, кто друзьями не стали, не сказать худшего? Кто смотрел на нее косо и в спину желал ей недоброго? Кто вовсе отвернулся? Упрекал за совершенное мужем и сыновьями? Требовал возмездия и покаяния? Он ни разу не спросил, каково ей было: догадывался, что непросто, — но еще никогда эта догадка не была настолько ясной. Он смотрел, как Нэрданель разливает янтарное вино: умиротворенное лицо, сильные, уверенные руки ваятельницы, пронизанная солнцем тяжелая коса; вся точеная, как статуя, и только что не прозрачная от сияния, источаемого ее феа, и теплая, земная там, под платьем, везде, где можно коснуться. Его рыжая — и чья-то ненависть? Сколько помнил себя — ничего, кроме любви, не испытывал к ней. Даже безумный от ярости и скорби — ничего, кроме любви. Даже в полном горечи и разочарования прощании, когда взаимные упреки подкатывали, как тошнота, — ничего, кроме любви. Даже когда заходился воплем «Проклинаю!», прогорая насквозь от собственного же неуемного пламени, — ничего, кроме любви, потому что пламя было медным, как ее волосы, и от этого было легче. Его рыжая — и чья-то ненависть? К рыжей? Он еще и за это убьет того, кто породил Искажение. — Ну, за твое возвращение, — проговорил Нолофинвэ. Отсалютовал чашей. Лицо у него было — как камень до соприкосновения с резцом. Феанаро медленно кивнул. Они выпили. Вино было на травах и горчило. — Я не порадовался твоей смерти, — сказал Феанаро. Нолофинвэ поставил чашу на стол. Задумчиво посмотрел на колыхнувшееся на самом донышке вино. — Я твоей тоже, — ответил ровно. Для разных берегов корабли, верно, горели по-разному. Если пожар вообще был виден по ту сторону. — Я тогда считал себя правым, — Феанаро скрестил на груди руки. — Я сейчас считаю себя правым. Не откажусь от того, что сделал, не откажусь от того, что сейчас делаю. Принимаешь ты это или нет — твое дело. Хочешь быть мне в этом союзником, братом, никем — твое дело. Но до победы зарой нашу розню. А там… если мир исцелится, никому не будет до нее дела; а если погибнет — не будет дела вдвойне. Нолофинвэ залпом допил оставшийся глоток вина. — Я слышал о твоем договоре с валар, — не отвергая ни одного слова, он точно так же избегал называть и по имени, и братом. — Это безумие, ты представить себе не можешь, каково это. Заключение в чертогах Намо, говорили ему, будет вечным — но даже это пророчество не сбылось. — Вот ты мне и расскажешь, чтоб представил. Про сорок локтей, про пустой шлем, про… что там еще. Нолофинвэ скривился. — Ну, уж не сорок. — Уже проще! — Полагаешь, мы победим? С непривычки Феанаро скорее оскалился, чем улыбнулся. — Я знаю это. У меня есть все, чтобы его одолеть... что так смотришь? Нолофинвэ отступил на шаг. — Тебе не меня — тебе их нужно в этом убедить. — Кого? Как будто весь Тирион собрался за порогом. Долго же они сюда шли, слухи не первый день сотрясают воздух. Сотни лиц, а то и тысячи — как волна, грозящая захлестнуть с головой. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с удивлением, кто-то с возмущением. Кое-кого Феанаро помнил, иных не знал; не одно поколение успело возмужать с тех пор, как он покинул Тирион. Племянница Артанис по-прежнему красива, но сделалась бледна, как тень, вот-вот расточится. Она дольше всех жила в смертных землях — видно, от этого даже Валинор не излечивает. Ее старший брат остался, каким запомнился: чуть отрешенное, спокойное лицо провидца, принявшего свою судьбу. Герой поневоле. Турукано не явился — Феанаро и сам бы не пришел на его месте. Финдекано сдержанно кивнул, он даже улыбался. Феанаро обозначил ответную улыбку — нашелся хоть один союзник. Финдекано и прежде скорее нравился ему за молчаливую упертость и редкий дар не тратить впустую ни одного слова. Нэльо, наверное, тоже именно это ценил превыше всего, особенно выцарапанный из сердца тьмы упертостью кузена. Нэльо, Нэльо, мой старший сын… Финдекано понимал. А волна все прибывала и прибывала, а вместе с ней нарастал шум. Нолофинвэ вышел вперед, поднял руку, призывая к тишине. — Мне есть что сказать вам, нолдор. — Он помолчал: не то собираясь с мыслями, не то вспоминая слово в слово все, что хотел сказать. — Вам известно, что пророчества, казавшиеся далекими, ныне стоят у нашего порога. Грядет битва, после которой мир либо умрет, либо вновь родится обновленным. Но если мы хотим исцеления от Искажения для всей Арды, мы должны исцелить его в себе, и я подам пример. Титул Нолдарана я ношу не по праву, а потому что сын мой был храбр, сын брата моего — щедр, а мой младший брат уважил мое право первородства. Теперь старший брат мой вернулся, и титул Нолдарана принадлежит ему — по праву первородства. Его огненный дух поведет нас, как вел прежде, ибо в нем одном не угасло пламя юности мира. Нолофинвэ замолчал. Тишина стояла такая, что больно было ее слушать, как больно было смотреть в ясное небо, где, если в пророчествах людей, о которых даже в чертогах Намо наслышаны, есть хоть зерно правды, Ариэн правила свой челн последние дни… Феанаро опешил. Если бы Илуватар, Единый, воплотился прямо здесь и сейчас, перед ними, если бы из-под земли вырос Моринготто, если бы воскрес отец и раны его закрылись и исчезли без следа, если бы тэлери добровольно отдали корабли, если бы Оссэ смирил свой гнев и захлебнувшиеся в его ярости нолдор восстали со дна морского, если бы Намо отрекся от проклятия, которым напутствовал их в Белерианд, и валар изъяли из тверди небесной Сильмарилл и вручили его создателю — он не был бы так поражен. — Как он увел за собой наш народ из Амана? Кровь так и вдарила жаром изнутри, обжигая до сбитого дыхания, — в который уже раз; пора бросить считать эти ожоги, как бросил когда-то считать удары огненных бичей балрогов. — Кто это сказал? Волна перед ним замерла, как зеркало. — Кто это сказал? — повторил Феанаро. — Выйди, не бойся. Я безоружен. Он и пришел сюда, как был в кузнице, пропотевший и в саже, в местами прожженном брызгами раскаленного металла фартуке. Только короны и не хватает. Волна не колыхнулась. — Тогда стой, где стоишь, Ангалаурэ Алькарион, — проговорил Феанаро. — Я помню тебя и твой голос там, во тьме над Тирионом, вторящий призывам отомстить за смерть короля и завладеть землями, из которых увели наш народ. Я помню каждого и мог бы каждому из вас ответить, но у меня нет столько времени. И у вас нет. И я не отрекусь от содеянного, но и от деяния, что предстоит, отрекаться не стану. Он помолчал. По волне, как рябь, прокатился шепот: негодующий и смущенный разом. Феанаро набрал в грудь воздуха. — Мой брат сказал: мы должны исцелить Искажение в себе, а я говорю больше: пришло время убить Моринготто в каждом из нас! Ибо он породил Искажение, и исчезнуть оно может только вместе с ним. Говорят, я один так далеко зашел во тьму, я сильнее всех запутался в тенетах его лжи и лести, говорят, мой пламенный дух питала чернота, зароненная им. Но то же пламя я вижу в каждом из вас. В каждом из вас я узнаю себя! Столько лет спустя угли, на которых плясало то пламя, тлеют в вас, заставляют вспоминать розни, когда истекает время единства. Искорените в себе Моринготто — я же сокрушу его самого. Я знаю, как это сделать! Слишком долго я был частью его замысла, и постиг самый его замысел. Я создал то, что поработило его самого! Потому я могу одолеть Моринготто. В сотворенном вот этими руками сокровище был заключен ключ ко всем его злодеяниям — в том же сокровище, к которому вы обращаетесь с самыми отчаянными своими надеждами! И в тот момент, когда враг будет сокрушен, ответьте себе: где хотите быть вы?! Он договорил в столь же невыносимой тишине, какая повисла и после речи Нолофинвэ. Тишине, готовой рассыпаться в осколки с малейшим дуновением ветра. Тишине, недоумевающей самой себе: тут бы нарушить немоту, охватившую толпу, да нечем — или не хватает решимости. — Нолдаран! — зычно выкрикнул Финдекано. Слово раскатилось далеко, вновь взбудоражило волну; осыпалась тишина, и крик Финдекано зазвучал, как эхо, все громче и громче: — Нолдаран! Нолдаран! Нолдаран! Слово гремело и гремело отвсюду; как давным-давно — Феанаро так и не узнал, сколько тысяч лет назад — в Тирионе взметнулось с бесчисленными красными факелами в затмении, охватившем Валинор. Пламенный дух, коронованный в круге огня посреди тьмы. Теперь это повторялось не во мраке — в ясном свете. Феанаро закрыл глаза. Нэрданель подошла к мужу и взяла его за руку. Не глядя, он сдавил ее пальцы чуть не до хруста. Лицо у него было неподвижное и белое, как снег. Они остались вдвоем только поздним вечером, когда скрылось солнце. Долго молчали, сидя бок о бок на пороге, словно боялись вернуться в дом; наконец, Феанаро поднялся, нетерпеливо заходил взад-вперед, скрестив руки на груди и поглядывая на жену. — Ну, каково тебе? — Что? Он остановился. Сумерки обесцветили ее волосы, кожу и платье, но не отняли ни голоса, ни сияния глаз. — Королевой нолдор. Нэрданель помолчала немного, слушая себя, и пожала плечами. — Да так же, как и утром было простой ваятельницей. Феанаро моргнул и расхохотался — громко, встряхивая головой. — Ох, рыжая! — отсмеявшись, проговорил нежно. — Если я и мог в целом свете кого-то полюбить, так только тебя. — Ты и полюбил, — в ее ответе ясно зазвучали горделивые нотки. Он подошел ближе, чтобы дотронуться до нее, погладить по щеке. — До чего юн твой дух, — сказала Нэрданель. Она не сводила с него глаз. — Не старше твоего. — Так юн, что мне хочется нового времени детей. Феанаро вздрогнул — и, кажется, впервые с возвращения по-настоящему похолодел и не смог вдохнуть. Слишком много неожиданностей для одного дня. — Курво?.. Он помолчал, собираясь с силами, обвел кончиками пальцев ее брови. — Я был бы рад этому, — произнес мягко и искренне. — Но не сейчас. Не накануне войны. Это не придаст мне сил. И не с мыслями о смерти — это не придаст ей сил. Нэрданель улыбнулась. — Ей! — Что? — Феанаро вздернул бровь. — Я все еще мечтаю о такой же рыжей, как ты. Она чуть запрокинула голову, прикрыла глаза, поцеловала его ладонь. — Курво, — так и спросила, — что ты от меня прячешь? — Ничего. — С самого первого дня, — настаивала Нэрданель. — Я же вижу. Он слишком устал, чтобы сердиться. Чтобы спорить. Чтобы сказать правду. Чтобы лгать. Даже чтобы восхититься тем, как точно она читает в его разуме и сердце. — Только то, о чем тебе думать не нужно, рыжая, — с этой полуправдой Феанаро убрал ладонь, обеими руками потянулся расплести косу за спиной жены. — Смерть, страхи, сомнения, дурную память о том, что давно прошло… — Ты же победишь? — Да, рыжая, — коса ее быстро сдалась и рассыпалась гладким, тяжелым полотном. — В чем тогда сомнения? — В цене. Думаю, не дурак ли я, что так продешевил! Она нахмурилась, недоумевая, и Феанаро пальцами разгладил ее напряженный лоб. — Если переживем Битву Битв — обещаю, у нас будет время детей. — А мы переживем? Он взял ее лицо в ладони, наклонился, поцеловал. Поцеловал снова. Он отвык от того, как это сладко, и в каждом новом поцелуе теперь была искра первого обретения. — Ты — да, рыжая моя. Клянусь. — Нет, Курво. Мы ее переживем? Феанаро хмыкнул. — Тут по-всякому может быть. Она с силой ухватилась за его локти. Глянула снизу вверх, и рот ее скорбно искривился. — Курво, я не хочу снова тебя потерять. Ему хотелось утешить ее. Сказать что-то прекрасное — чтобы помнилось, даже если Арда не исцелится; но навряд ли такие слова сыщутся даже в языке, на котором между собой говорят валар. — Никогда. Вот здесь, — Феанаро легонько стукнул жену кулаком в грудь, напротив сердца, — единственное место, где ты можешь меня потерять.