Когда боги устанут

— Хорошая была речь, — сказала Нэрданель уже дома. — Слишком длинная, — нехотя проворчал Феанаро, пальцами загасил свечи. Коротко глянул в окно: на бархатно черном небе близко-близко, только руку протяни, красовался Эарендил — его рукотворная звезда, Сильмарилл. Ничей. Всеобщий. — Хорошая, — по голосу Нэрданель можно было угадать улыбку. — Но кое-что мне не понравилось, Курво. Ты не часть замысла Моринготто, ты — часть замысла Единого. В темноте он видел жену, очерченную лунным и звездным светом. Слышал, как шелестят ее одежды, спадая на пол. Чувствовал душистое тепло, исходящее от ее тела, все ближе и ближе. — Думаешь, у Единого есть замысел на мой счет? — хмыкнул едко. — Уверена в этом. Так мне проще. — Научи меня своей простоте. Нэрданель негромко рассмеялась и протянула к нему руки. Наутро Феанаро одержимо вгрызся в работу и следующие дни почти не выходил из кузницы. Молоты стучали, сменяя друг друга и не смолкая, шипел окунаемый в воду металл, гудели мехи, глубоко и часто дыша, с алчным треском пожирало сухие дрова пламя. Феанаро ругался, когда Нэрданель приходила напомнить о еде и отдыхе; потом спешно, виновато целовал ее и набрасывался на работу снова. Он делал исключения для сообщений от братьев, если они были кратки и срочны, но таких набралось немного, и с ними Нолофинвэ приходил сам или присылал старшего сына. Обсуждали там же, в кузнице: подсчитывали, чертили, ломали перья и проливали чернила; испорченные карты летели в огонь, и на смену им ложились новые, чтобы через несколько минут разделить участь предыдущих… Нолофинвэ выходил из этих сражений изрядно потрепанным, но непобежденным и порой даже довольным. Пересказывал Нэрданель то, что считал нужным пересказать; она выслушивала, уточняла, иногда улыбалась. — Теперь ты на своем месте, верно, Нолмэ? Он не удивился. Сколько лет уже правил нолдор на ее глазах. — Верно. Я, знаешь, не из тех, кому легко дается возглавить народ, даже если выглядит все иначе. Я из тех, кто считает, всем ли хватит еды, и проверяет, у каждого ли есть крыша над головой. — Никому из вас это не подходит, — Нэрданель мягко улыбнулась. — Мастер, мудрец и искупитель, но ни одного короля. — Как я понимаю твоего мужа. — Это прозвучало уважительно. Он избегал называть Феанаро и братом, и по имени. Феанаро избегал называть его и братом, и по имени. Застарелая неприязнь так и засела в обоих — есть ли клещи, что выдернут ее? — но хотя бы не разделяла больше. Нэрданель помолчала. Нолофинвэ прочистил горло. — Он хотя бы умеет обращаться к сердцам, твой муж. Воспламенять их. Там, где мы с Арафинвэ тратим дни и ночи, чтобы составить десять слов в нужном порядке, ему нужно мгновение. Но из всех нас один отец был настоящим королем. И твой старший сын, пожалуй, хоть он и предпочел стать изгоем. Я не просил его корону, я вернул ее с облегчением. Он ведь решился там, где я смалодушничал. Нэрданель придержала пальцами дрожащий уголок губ. Ей недоставало самообладания, чтобы говорить о сыновьях. — Твой поединок с Моринготто не был малодушным. Нолофинвэ только глянул на нее и скупо улыбнулся. — Ты дал надежду Арде. — Когда понял, что его можно поразить, а значит — победить. Под самыми вратами Ангамандо. Но изначально это не было надеждой, сестра, и не было героизмом — это было отчаянием, с которым я не совладал. — Даже лучшие из нас принимают одно за другое, — прошептала Нэрданель. — Важно, как это видится другим. — Важно не забывать суть вещей, — Нолофинвэ поморщился, потер руки, взял со стола набитую бумагами сумку. Кашлянул. — В другой раз пришлю сына! Ему как будто проще договариваться с твоим мужем. Финдекано и правда было проще: в отношении Феанаро к нему всегда проскальзывало нечто, отдаленно напоминавшее отцовство. Особенно заметным оно стало теперь, когда в доме не было никого из сыновей. Карты жгли реже, подсчеты сходились быстрее: Финдекано, с его умением тратить только необходимые слова, невозможно было вывести из себя. Он невозмутимо пережидал чужой гнев и гнул свое или, поразмыслив, соглашался с чужими доводами. Нэрданель любила его молчаливое присутствие. Финдекано не хватало Майтимо, и это ни для кого не было тайной, хотя ни разу не было произнесено вслух. Король холодных равнин и изгой в холодных скалах — они и в землях за морем шли в ногу. На седьмой день в кузнице наступила тишина — казалось, весь мир смолк. Нэрданель слушала тишину, пока не разобрала в ней голос: низкий, едва громче самой тишины, и грозный, как вскипающее в бурю море. Она не питала к морю любви. Голос, напомнивший о нем, таил такую же опасность разрушения и разделения. Такую же власть над судьбой каждого, кто ему доверится. Феанаро пел Песню Силы. Нэрданель спрятала в теплой накидке задрожавшие руки. Работа ее мужа была окончена. Вала ступал медленнее, чем Нэрданель помнила с дней юности; трудно переставлял ноги, и ветер с ним пришел тяжелый и холодный, задувал по-зимнему зло. Следом волоклись грузные темные облака, полные снега не то града. С облегчением водрузились они на пики Калакирии, развалили по скалистым склонам дородные телеса, порой зыбившиеся в резких порывах ветра и снова устало оседавшие чуть не на самые крыши домов: того и гляди, просыплют через край все, чем нагружены. Манвэ, Повелитель Ветров, на своих плечах нес груз всех лет, прожитых Ардой. Феанаро приветствовал гостя коротко, едва склонил голову. Он и в прежние времена не испытывал перед валар особого трепета. Талантом, во всяком случае, он им ничуть не уступал, и это все знали. Умением вдохнуть жизнь в сотворенное руками — тоже. Сияющий в небе Сильмарилл превосходил звезды Элентари не только красотой, но и почитанием среди эльдар, но валиэ, по счастью, неревнива. Нэрданель ненавидела Камень, пока не умерли муж и сыновья; а потом полюбила, ибо из всех остался только он. ...Они были так молоды, когда родился Майтимо. В этом возрасте эльдар только обучаются искусству, которое избирают для себя, но Нэрданель еще кормила первенца грудью, когда Махтан сказал: «Мне больше нечему научить твоего мужа». Недолго пробыл Феанаро и учеником Аулэ: его неуемная жажда познания материи, сотканной из Песни, не насыщалась во владениях валы. Насытили бы ее те неведомые земли за морем, которые он так и не познал, которые столько раз пытливо высматривал с восточного склона Туны? Что в них могло открыться такого, чего не открылось ему в Валиноре? В землях, которые предложили в обмен на эту жажду одну только смерть? — Покажи, что вышло, — проговорил Манвэ. Феанаро жестом пригласил его в кузницу. Вала еще не видел того, о чем уже было известно жене. После они долго и неслышно говорили, а в небе, едва показываясь из-за облаков то одним, то другим крылом, нарезал плавные круги бдительный орел. К концу разговора ветер сменился, и тучи незаметно сбросили груз, перистой бледной пелериной расстелились до самого горизонта, а потом истаяли вовсе. Владыка ветров сделал знак орлу, попрощался и удалился. Он что-то унёс под одеждами, но Нэрданель не угадала, что. Походка Манвэ сделалась легче. А утром вернулись сыновья.