Когда боги устанут

Тысячи лет он пролежал нетронутым на дне, воды его покоились под толщами других вод в границах, некогда бывших его берегами, а теперь занесенными песком и окаменелым, некогда плодородным илом, по которому, перебирая тонкими игольчатыми лапками, семенили креветки в поисках пищи. Высоко над ним волновались, скручивались и уважительно огибали друг друга течения, составлявшие суть океана; они не беспокоили его застывших в задумчивости вод, ограждённых осадочными породами, как колыбелью. Это продолжалось неисчислимое время, и отсюда, со дна, лишенного света, среди полуслепых морских гадов, полирующих его границы своими бесцветными телами, он отдыхал, редко и глубоко дыша, чтобы напомнить хозяину вод: он ещё жив, ещё может послужить благой цели. Высоко вверху рыбы и мальки резвились, показывали серебряные и черненые спины, ловили редкое северное солнце; он угадывал их игры — дремлющий исполненный мудрости титан, распростёртый над зеленоватыми тугоплавкими породами, под которыми бурлила густая, раскалённая красная оболочка медленно пульсирующего сердца Арды. Потепления сменялись похолоданиями, напирали льды, вгрызались в берега над ним — и отступали снова, стоило ненадолго пробиться осторожному теплу. Вместе с погодой колебались холодные и теплые течения, менялись очертания континентов и ржавели в песке и соли доспехи и оружие, с которыми некогда схватились вблизи его берегов силы Тьмы и Света, а теперь над ними лишь разевали уродливые пасти пучеглазые рыбы, которые облюбовали себе вотчину на дне и оттуда светили удилищами, приманивая редкую еду. Из огромных их пастей торчали редкие острые зубы, на которых добыча билась, как пришпиленная, к крепким челюстям. Далее, за его пределами, ломаными, некогда бурлившими массивами лежал базальт — порождение вулканического пепла и лавы, которые извергла в океан исстрадавшаяся северная земля, прежде чем, повинуясь воле стихий, уйти под воду. Она стала подводными горами, и лишь одинокий остов с раздробленной вершиной напоминал, что она когда-то цвела, страдала и задыхалась от дыма на этом месте. Краткоживущие моряки, которых заносило порой на север, чтобы разведать косяки рыб в нехоженых водах, и представить не могли, что эти кривые, источенные ветром и временем клыки — останки Тангородрим, тюрьмы и могилы огненного сына огненного короля. Море потушило его пламя вместе с потоками лавы, упокоило в базальте и бережно уложило на дно, некогда раздробленное множественными каньонами, похожими на лодки с крутыми бортами и узкими доньями — их ещё раньше породила другая схватка сил Тьмы и Света… Если бы его подняли на поверхность, он бы родился из океанского чрева молочно-белым и розовым, беззащитным, как всякий младенец, перед солнцем и ветром, который выскребал бы из морщинистых складок породы остатки серой глины и мелкого гравия... Он знал, что о нем помнят, что его непременно разбудят, призовут, когда придёт срок, ибо у всего есть предназначение. Он грезил пробуждением в окружении своих околоплодных вод, и в их убаюкивающей холодной темноте непрерывно сыпал морской снег, донося крохи кипучей жизни у поверхности, во владениях солнца, и печальные следы выживания в средних глубинах: осколки зубов, панцирей и плавниковых костей… Но грезы не сбылись — или, точнее, сбылись не так, как представлялись; вместо громового раската, пробудившего бы ото сна леностное чрево океана, к нему снизошло пение, и музыка, нота за нотой, бережно подняла его вверх, сквозь холодную, очищающую, обновленную стихию воды, в плотную, душистую стихию воздуха, и он ощутил страх, как изгоняемый потугами плод. Свет, ласкаясь, приник к нему: с непривычки безжалостно яркий, но не жгучий. Это были ночные светила: сочные плоды конца лета, созревшие на бархате новых небес, и небесный корабельщик в ладье из серебра. Берега снова были молоды, и свежи, и полны необработанной породы, трепещущей в ожидании первого удара киркой. Здесь он был защищён от северных колких ветров и изменчивой погоды красной грядой, богатой железом и розовым кварцем, — значит, его воды быстро наполнит жизнь. Она уже трепыхалась на поверхности юркими стайками… Он вздохнул, впервые за неисчислимое время почуяв ветер, воды колыхнулись, пробуя берега, и над ним снова раздались первые голоса. Вздохом волны он приветствовал их: старых знакомых, некогда покинувших его в поисках иных берегов — богаче и беспечальнее, — но неизбежно возвращенных к истокам. Залив узнал их речь, хотя она смолкла задолго до того, как его берега ушли под толщу воды. — Где мы? — в страхе и удивлении повторяли они. — Что это за место? *** Ветер молод и свеж, он облетел Арду вокруг и спешит донести все её запахи и звуки: от грохота водопада до волнения ковыля в поле. — Ты узрел новую Песню? — Узрел, Всеотец. Твой замысел прекраснее, чем казался доныне. — Он и был таким изначально. Хорошо ли ты слышишь Арду? — Лучше прежнего. Каждую её песчинку. — Я уловил ноты, которых не было прежде. — Нам показалось, что так твой замысел звучит вернее. Искажение было слишком велико и тянулось слишком долго, непросто было выкорчевать его. Оно проросло и в нашу первую Песню, Всеотец. Мы последовали неверным путём. Мы были обмануты и напрасно вмешались в твой замысел, веруя, что оберегаем его. — Я ждал, что вы это поймете. — Это был трудный урок, Всеотец. — Разве он не показал вам, что Арда не завершена без своего лучшего мастера? — Этот дух нуждается в отдыхе после всех свершений! Лаурелин умеряет свое сияние, Анар правит ладью за горизонт; Тельперион разгорается, и Тилион восходит на небосвод. Единый смеется. — Этот дух в Арде не для отдыха! *** А вот так не было ни разу: ни тронов, ни бесконечных колонн, ни туманов, клубящихся под невидимыми потолками, ни тяжких взглядов, ни приговоров. Он помнил, каково это было, помнил речи, помнил раны, помнил — знал — низвержение тьмы; но ни боли, ни гнева, ни скорби в нем не осталось, будто через то низвержение он очистился. Превыше всего был покой от последнего прикосновения возрожденного света, сохраненного в его творении и возвращенного Арде по доброй воле; покой, теперь казавшийся и кратким, и бесконечным, покой, в котором он пребывал легко и свободно. Теперь вокруг была одна лишь теплая, покорная рассвету ночь, какие случаются на исходе лета, и край неба над горами согревался в лучах восходящего солнца. Горы. Здесь были горы, и лес, и тянуло свежестью от близкого водоёма, но ничто не было ему знакомо. Было ли это до Древ? До Светильников? Или таковы теперь Чертоги? Все его мысли, все понятия перепутались; он рассматривал свои руки — обновленные, крепкие; одежду, которую в последний раз надевал в Тирионе; и всё бескрайнее незнание воплотилось в единственном слове: — Почему? Манвэ — выше ростом, все воплощенные валар стали выше ростом, чем он помнил, хотя облик сохранили прежний, — приветственно кивнул. — Арда не завершена без своего лучшего мастера. — Но ведь мой приговор не отменен? — Нет более Арды, в которой он был вынесен. — Ему почудилась улыбка на лице, доныне всегда спрятанном под капюшоном: сухом лице затворника, который открывал для себя мир. — Разве меня не ждало развоплощение? — Он нахмурился, теряя уверенность. Догадка была близка. Звёздные очи Элентари глянули ему прямо в душу. — И как же ты представлял себе его, Куруфинвэ Феанаро? Он широко раскрыл глаза. Раскрыл рот, как в день, когда впервые вошел в кузницу Аулэ, правда, на этот раз не от восхищения. Переводил взгляд с Элентари на Манвэ, с Манвэ на Ульмо, с Ульмо на Ниэнну — эта валиэ сменила скорбные одежды, — с Ниэнны на Аулэ... Он затряс головой. — Поверить не могу, поверить не могу, что я на это купился! Гнев был ненастоящий. Если только на собственную глупость. — Это был отличный торг, — одобрительно заметил Аулэ. — Тебе есть чем гордиться! Он разозлился. — Вы высмеяли меня! — Ты привык думать худшее, Куруфинвэ Феанаро, — Йаванна покачала головой. На шее у нее лежало в несколько рядов ожерелье из твердых темных ягод. — То, что ты называешь насмешкой, для нас было уроком. Ни в ком замысел Единого не исполнился так ясно, как в тебе. — Никто не был верен ему, как ты. — Впервые нет вуали на Вайрэ, черты её отчетливы и спокойны. Он снова взглянул на руки. Сжал и разжал кулаки, пробуя силу. — И никаких условий? — Никаких! — Голос, как серебряный свадебный колокольчик: Нэсса. Рассвет задел края одеяний валар. Небо теплело, все увереннее наливался светом горизонт, покрывались румянцем далекие леса, перед ними проступила долина, а в ней курился утренний туман. Он перебирал в памяти места, какие успел повидать, но все не подходили; но и чужаком он себя не чувствовал. Будто вернулся в дом, который покинул ещё до рождения. — Ведь это не Таникветиль. — Нет, Куруфинвэ Феанаро, — рассмеялась Вана. Золотые волосы её снова были острижены. — Не Таникветиль. — Мы ошиблись, когда увели вас оттуда, где вы пребывали в замысле Единого, — пророкотал Ульмо. У него пересохло в горле. — Меня… ждут? — Меньше дня пути, — кивнул Оромэ. — Ты дашь мне коня, Алдарон? — Я дам тебе орла, если хочешь, — предложил Манвэ. Он хмыкнул, припоминая дракона. — Спасибо. Земля мне милее неба. — Ты сам удлиняешь свой путь. — Манвэ развел руками. Ответ его позабавил. Оромэ свистнул, подзывая Нахара. — Не навсегда, — предупредил он. — Ты мой лучший ученик, — на прощание Аулэ чувствительно хлопнул Феанаро по плечу. — Уж я постарался, чтобы все знания остались при тебе. — Я часто думал: мне нечего будет делать в мире без Искажения. В безупречном мире, где нечего исцелять творением, — задумчиво проговорил он. — Но теперь думаю, что перепетая Арда мне неведома... — Валинор не сокрыт, — Аулэ подмигнул ему. — Кто знает, какими тайнами новой земли ты захочешь поделиться со мной однажды! В нем полыхнула жажда познания. Любопытство. — Она хранит так много тайн? — Песня воплощает то, что открыто нам Единым, но его творение безгранично. — Замысел Эру неистощим — и непостижим. — Краснолицый Тулкас степенно погладил золотую бороду. — Взгляни хоть на себя, Куруфинвэ Феанаро! На себя глядеть ему не хотелось. Он представил лица отца, жены, сыновей. Подумал, верно, мать запоет от счастья, когда увидит его... Что-то непривычное, необычное было в этой мысли. Феанаро отбросил её, вскочил в седло и пустил коня рысью. *** — Мама! — Макалаурэ попытался удержать её, но Нэрданель оттолкнула сыновнюю руку и пошла прочь. Она никого не хотела видеть. Первая скорбь ошеломила прежде, чем напоила первая радость. Правила ладью свою Анар, более золотая, чем прежде, и Тилион вел свой челн в ночи по Млечному Пути. Не один день и не одна ночь понадобилась, чтобы обрести одного за другим всех, кого утратили и оплакали, чтобы назвать все имена, пересказать, что успели уловить в Песне… Они носили те же одежды, что в конце Искаженной Арды, кроме доспехов. Дивились обновленным звёздам и месту, о значении которого не догадывались, пока Финвэ не сказал: это Куйвиэнен, пусть он и выглядит иначе. Индис сверкала веселыми синими глазами, говоря, что при новых светилах Воды пробуждения совсем иные, а леса вокруг она помнит старше и выше нынешней молодой поросли, — и горько плакала в объятиях Финвэ, когда никто не смог сказать им ни слова о Феанаро. Нэрданель хотела броситься в залив и плыть, плыть, пока вода не отнимет все силы и не поглотит её. Плавала она ещё хуже, чем шила: неправда, что все женские премудрости вложены в женские руки ещё до рождения, неправда, что эльдар искусны в любом деле. Всё закончилось бы очень быстро… Она заглянула в прозрачные воды Куйвиэнен, и отчаяние присмирело. Он обрел покой — разве не это сказал Майтимо? Он был счастлив. Завершил свои труды. Воплотил сполна замысел Единого вопреки Искажению. Стоит ли скорбеть, когда следует радоваться? Чьи деяния — на свету и в тени — превыше? Что ему в Возрожденной Арде? Она для них, недогадливых, не прозревших своего пути в думах Единого, не прошедших его… Отчего у нас все так горько, Курво? Неужели нам никогда не обнять друг друга? Глухо раскатился гром, и Нэрданель очнулась. Небо впереди потемнело, быстро наползали тяжелые, черненые тучи, несли в себе грозу и ливень. Ей придется искать убежище: возвращаться в лагерь слишком далеко. Она свернула в узел косу, задела пальцами тонкие ожерелья. Она помнила, что сорвала их, умирая от боли в конце прежней Арды. Возблагодарить ли валар, что они не упустили даже такого пустяка, воспевая новый мир, оставили ей последний подарок… Возможно, в этом был свой замысел? Она замерла от этой мысли. Пальцы задрожали. Гроза лютовала уже совсем близко. Если эта гроза — тоже замысел? Разве она не выпросила такую же в Тирионе? Молния пронзила пространство от небес до земли, такая яркая, что в траву будто бросили пригоршню серебра. Нэрданель рванулась вперед, не помня себя. Прямо в грозу. Она мчалась вдоль берега, через перелесок, не разбирая дороги, и ливень будто подгонял её, требовал, призывал бежать ещё быстрее. Она запрокидывала голову, подставляла лицо частым тяжелым каплям и благословляла эту грозу. За деревьями открылась долина; Нэрданель вырвалась в неё из объятий леса — и гроза перестала, солнце прорезало тучи, рассыпало тысячи своих отражений в мокрой траве. Нэрданель сощурилась, жадно смотрела по сторонам. Всадник! Она застыла, будто смаху налетела на невидимую стену. Даже руки выставила перед собой, пытаясь обрести опору. Всадник заметил её, остановился, и в глазах у Нэрданель потемнело. Мокрое насквозь платье камнем потянуло вниз, не сделать ни шагу. Она обессиленно опустилась на колени, вцепилась в траву, и земля, казалось, понеслась ей навстречу. Нет. Нет. Земля осталась неподвижна, тучи неохотно, ворча громовыми раскатами, двинулись за горы. Солнце согревало, гладило ей затылок, сияло над ней и перед ней. Нэрданель уперлась немеющими ладонями. Поднялась на ноги. Силилась улыбнуться, но губы не слушались. Она раскрыла объятия. Всадник тронул пятками коня и направил к ней навстречу. *** FIN