Когда боги устанут

У него был конь в Химринге по кличке Бунтарь — так прозвали люди Бора, они же и подарили в знак союза. Сказали: нет подарка, более достойного истинного вождя. Конь был огромного роста, мощный, чёрный — ни единого белого пятнышка, только в длинной шерсти, спускающейся от колен до копыт, пробрасывало редкой яркой рыжиной; лоснился весь и сверкал на солнце, будто поверх шкуры носил отполированные латы. Поразительно, как такому низкорослому народу удалось вывести столь могучую породу. Норов у коня был под стать кличке: признавал он только Маэдроса; даже сено, заданное чужими руками, не ел, не говоря уже о том, чтобы позволить кому-то расчесывать гриву, чистить копыта и зубы, выезжать… Это твой Хуан, шутил Тьелкормо. В нем живет твой дух, Высокий вождь, приговаривал Бор, кивал и довольно щурил раскосые темные глаза. …Пока отступали через Долмед, Бунтарь повредил ногу. Маэдрос знал, что боевые кони не годятся волочить по горным дорогам поклажу на телегах, но что оставалось? Рана не зарастала, хотя за Бунтарем ходили не хуже, чем за лучшим воином; пошло нагноение, колено разнесло, на отверстые края норовила собраться мошкара, а Бунтарь только расчесывал её языком и царапал зубами. На одном из перевалов он споткнулся и не поднялся больше. Маэдрос велел остановиться. Сел рядом с Бунтарём, долго говорил с ним, гладил, почесывая, чёрный лоб; шерсть у коня померкла, грива свалялась. Он прядал ушами, словно понимал, что ему шепчут… Маэдрос сам перерезал Бунтарю горло. Измученные карие глаза глядели доверчиво, когда он воткнул нож в яремную вену. Бунтарь не издал ни звука, даже не дернулся; положил голову хозяину на колени и так издох. Тёмная кровь вытекла на безучастные камни, покачалась между ними, покуда не нашла лазейку, и засочилась вниз. Потом Маэдрос ровным голосом предложил освежевать тушу, если мясо не заражено. Сказал: мои воины должны есть — а Макалаурэ ответил, что он тронулся умом, такой кусок никому в горло не полезет. «Мне подать пример?» — замогильным голосом спросил Маэдрос. Макалаурэ умолк. Все последующие кони Маэдроса были безымянные. Форменос был, как Бунтарь. Такой же смирный: будто предчувствовал конец. Такой же простодушный: будто после бойни на предвратной площади каждый камень его уверовал, что Маэдрос умеет убивать с одного удара. Такой же обречённый: будто осознавал неизбежность, уготованную его создателем. Он послушно позволил заложить в своих недрах взрывчатую смесь, изобретённую Феанаро, и рассыпать её по щепотке на этажах — ничто не дрогнуло, не воспротивилось в его подвалах и стенах, ничто не велело остановиться. Теперь только пробросить сухие канаты, по которым пробрался бы огонь. Втроем с Астальдо и Элрондом они были единодушны. Раз уж Феанаро такую судьбу уготовил этому Камню: стать приманкой — то паучью свору проще всего было бы заманить в подземные ходы под крепостью. Жажда Унголианты жила в них, прокралась по крови через тысячи лет от прародительницы к потомкам, трепетала в них, алкала испробованного однажды сладкого, чистого света, обрекая на вечный голод; влекла к нему, заставляла перебирать лапами быстрее, отсекала разум. Когда пауки, ненасытно щелкая челюстями, набились в подвалы Форменоса в погоне за светом, заключенным в Камне, Маэдрос поджег канаты. Они прогорели быстро. Грянул взрыв, и из подвалов рванулось пламя, перекинулось на этажи, перекрытия, оконные проемы и лестницы. Стены и башни в агонии сомкнули предсмертные объятия, брызгая крошевом горящего строительного раствора, витражи в окнах оплавились, Форменос застонал, когда стали крениться несущие стены и железные каркасы, согнулся в приступе боли; пожар охватил его снизу доверху, в подземельях верещали пауки, толкались, переворачивались, лезли прочь, вонзали друг в друга клешнеобразные челюсти, впрыскивая яд, и острые ноги, пробивая мягкие, беззащитные брюшины, дробили хитиновые панцири в бесполезных попытках выбраться из огня, из-под рушащихся сводов… Такой знак не пропустить. Они прошли сами и вывели коней длинными изогнутыми подземными ходами. Будто Феанаро прозревал этот побег, когда забавы ради велел прорыть их далеко на юг в обход твердой породы... Во влажной темноте, где редкие капли собирались в тонкие нити ледяных подземных речушек, Маэдроса разобрали немые рыдания. Он плакал, оглушенный безоговорочным, обреченным доверием, памятью и смертью, пока не начал задыхаться, а Форменос, в последние мгновения обращенный в паучье логово, более не существовал. Отец не умел торговаться. Он менял всё на всё. Они спешили: то в ногу с воинством Моринготто, то на шаг впереди, то на шаг позади; порой проходили почти вплотную — так, что могли бы уловить дыхания друг друга. Помня о землетрясениях, старались не углубляться в горы, но тайные, безопасные тропы, которые знал Маэдрос, как одна, уводили в узкие проходы, в которых стерегла тьма. Пока искали новые, где угроза обвала была невелика, заметно отстали и простились с мыслью успеть до начала битвы. Маэдрос не спускал глаз с Элронда. Тот хранил спокойствие, будто не чувствовал своей ноши — будто вовсе забыл о ней, а Маэдроса раздирали жажда, тоска — и радость. Свет был близок, свет был невредим. Они уже видели Валмар, уже вступили в битву, когда укрощённая, затихшая было земля взбунтовалась снова, сбросила оковы, наложенные Моринготто. Рвалась и крошилась, слишком хрупкая, чтобы держать последний удар, но противостояла, и разломы прорастали острыми скалами. Раздался грохот. Волна прокатилась по воздуху, оглушила и опрокинула навзничь. Маэдрос очнулся, оттого что Астальдо тряс его за плечо. — Там! — кричал он, указывая в небо. — Гляди! Белый сполох мелькнул в небесах и ударил во тьму. *** Падение во мраке бесконечно. Воздух не приносил ему облегчения, пока со свистом проносился мимо, сдирал кожные покровы, как ненужные одежды. Так о точильный камень снимается по тончайшему слою с металла, пока не придаст нужную форму режущему краю. Сноп искр должен отмечать след падения — лезвие высекает такой, проходя по бруску. Подо что же его обтачивали? В раскаленном котле доспехов? Он ничего не видел. Знал, что падает. Воздух трепал его, жёг, перебрасывал, играючи, из потока в поток, но неизменно увлекал вниз. Вниз. Он не видел, как поразил цель. Знал, что поразил. Чувствовал, как его швырнуло прочь: последний удар пришелся в грудь, но уже ничего не решал. Слышал яростный крик, слышал, как выдохнули истомившиеся небеса: с усталым облегчением сбросили давний гнет. Так бывает, когда завершено долгое, тягостное дело. Рыжая берет его натруженную руку: вздулись вены на внутренней стороне, скрюченные от напряжения пальцы посинели. Рыжая качает головой, мягко, по одному разгибает пальцы, наклоняется и целует попеременно. Тогда кровь устремляется к кончикам, иглами впивается жгучее тепло — и приходит боль. Боль. Да. Таково истинное имя охватившего пламени. Оно пришло и вытеснило всё. Он бился внутри боли, как надрывалось сердце Арды в искалеченной оболочке. Нолофинвэ звал его: нолдаран, Феанаро, брат мой... Падение прервалось. Что-то поймало его во тьме. Сомкнулось полное заботы объятие. Воздух стал быстрее, но осмотрительнее, мягче, словно ему велели уняться… *** Всемером они нашли друг друга. Сбились вместе, покуда битва завершалась без них. Чтобы сразить лишенных воли созданий Моринготто, не требовалось много сил. Орёл Манвэ спускался все ниже, виток за витком укрощал крыльями воздух; сделал осторожный круг, примериваясь к спуску, завис и бережно передал ношу в руки Маэдроса и братьев. Исполинские крылья обдали прохладой… Извлечённая из пекла ноша ещё не остыла. Исходящий от неё жар заставлял дрожать и плавиться воздух, пронизывал латные рукавицы, жёг руки. В ноздри ударило палёной плотью. Маэдрос споткнулся. Его будто схватили за шею, и с маху окунули в прошлое, и держали там, пока он не захлебнулся. С чего он взял, дурак, что смерть придет мгновенно. Верно, потерял разум, когда отцовские Камни отвергли его руку после стольких лет, — чтобы всерьёз решить, будто расколотое жерло вулкана и кузнечный горн убивают одинаково быстро. Камни отреклись от крови своего создателя — но он, в ком кровь эта сильна, как шторм, отречься не может. Он не проваливается в неспешный бурлящий поток, он лежит на нем, слишком легкий для расплавленного металла и базальта, и боль сводит его с ума, пробирается в глубь сознания, и крутит, и выжигает, и сводит, и мутит, и снова выжигает… Закипают легкие, он выкашливает вязкую кровь, прежде чем спазм сдавливает грудь и удушье довершает то, чего не сразу добились ожоги. Они уложили отца на землю, попытались снять доспехи, но Феанаро не закричал даже — завыл рвано и жутко, и стало ясно, что отодрать их можно только с плотью. — Нет! — заорал Маэдрос. — Стойте! Оставьте! Воды! Воды! — Во рву драконья кровь, — прошептал Тьелкормо. Кто-то кинулся в Валмар. Время было у этого кого-то в руках. Доспехи закоптились и нагрелись. Сохранили отцовские речи силы на крепость металла, на стойкость, на ковкость, на выдержку удара рубящего и колющего... Доспехи были безупречны: не утратили ни формы, ни чеканки, только покрылись слоем сажи. Форму утратило то, что было в них заковано. Атаринкэ с собачьей преданностью уткнулся лбом в отцовскую руку. Он рыдал взахлеб. — Не во второй раз! — твердил он. — Не во второй раз! — Тихо, — проговорил Феанаро. Голос его изменился: слова приходилось угадывать, что-то мешало им звучать полновесно. — Хватит. Атаринкэ замолчал, затих. Порой по его телу пробегала дрожь. — Темно, — пробормотал Феанаро. — Темно. — Огня! — крикнул Маэдрос. — Огня сюда, живо! — Темно, — повторил Феанаро. Им поднесли факел. Маэдрос с усилием всадил рукоять в землю. Всемером они взглянули на своего отца. Его волосы, брови и ресницы сгорели. Черные ожоги, как язвы, покрыли лицо и руки. Он ослеп: обгоревшие веки почти не прикрывали глазниц. Их затянула сизоватая муть, в которой застыли бурые прожилки. Этот кусок горелой плоти не мог быть их отцом. Атаринкэ запрокинул голову и коротко, страшно крикнул. Макалаурэ вывернуло тёмной густой кровью. Он отдышался, взялся рукой за живот, отнял ладонь, махнул рукой. Привалился к плечу Карнистира. Они не понимали — как в прошлый раз — почему отец до сих пор жив. Любой бы умер. Но Феанаро — как в прошлый раз — вгрызся в жизнь, которая не выдерживала его пламенного духа, осыпалась пеплом от одного прикосновения, а он упрямо впивался в следующий кусок, уступ, расщелину, хватался за ветви, корни и соломинки. Такова была его суть. Идти нельзя: каждое движение смертельно; не идти нельзя — бездействие смертельно. Они выбирают второе: так приучил отец. Белое лицо его заострено, глаза и щеки ввалились, с губ сочится кровь, носилки тоже полны крови, раны от огненных бичей под рассеченными доспехами запечатаны спекшейся кровью; кровь повсюду, она волочится за ними с самого Альквалондэ, сколько ни стряхивай её с мечей, сколько ни сжигай запятнанные плащи; она присосалась к феар, присохла коростой, а под ней всегда незаживающая плоть. Отец то молчит, с закрытыми глазами сосредоточенно борется за истекающую жизнь, то зовёт попеременно Финвэ, сыновей, жену, проклинает Моринготто, повторяет Клятву. Они — шестеро стреноженных неизбежным лошадей, лишенные поводыря; спаянные общим горем со связанными в узел душами: ни слёз, ни протестов, ни воззваний, одно безысходное, лютое мщение. Отец, зовут они, отец, будто призывы спеленают смерть, исцелят его, сцепят феа и роа. Его тело занимается огнем изнутри, пламя течёт в артериях и венах, пронизывает кости, беснуется под доспехами; порождение Моринготто или светлый вала, хрипами рвется из горящей гортани, и они повторяют — не смеют не повторить, так крепка в них отцовская воля, так велико желание облегчить его страдания, принять часть его бремени, а его могучий дух никак не отрешается от Арды, возлюбленной его Арды… Тишина. Когда она успела прийти? Только что гремело сражение, а теперь обступала такая тишина, что малейший шелест был всё равно что гром небесный. Когда и куда схлынула тьма? Осталась только ночь, и звёзды проступали — сперва робко, по одной, а затем — целыми гроздьями, собираясь в созвездия, низкие и крупные, а за ними разлился по далеким неведомым пластам небосвода Млечный Путь… Маэдрос огляделся. Все превратились в тени: живые и мёртвые — первые блуждали меж вторых, смотрели и не видели, переступали и наклонялись убедиться, что отыскали или ошиблись; и не отличались друг от друга. Одинаково бездомные феар в поисках приюта. Неподалёку Артанис молча сидела над телом своего мужа. Неужели решилась сражаться? С закрытыми глазами она разговаривала с умершим. Скорбь уже вытекла из неё до капли вместе с жизнью. Прозрачная рука с потухшим кольцом скользила по отливающим серебром волосам — всё медленнее, пока не замерла окончательно. Артанис вздохнула и мягко легла на землю, головой — на грудь мужу. Звенья тонкой её кольчуги не издали ни звука. Что если они и сами уже тени, оттиск памяти на ткани Арды, значащий не больше, чем вышивка на гобеленах бабки Мириэль… Какое-то движение. Может, они обратились в тени, но их реальность сипела и с хрипами хватала последние крохи жизни. — Отец, — мягко позвал Маэдрос. — Отец? — Морин… готто, — расслышал он. Это не было вопросом. Маэдрос наклонился ниже. Жар, исходящий от тела Феанаро, облепил лицо. — Побеждён. Побеждён тобой, отец. Какое-то движение. Кивок. — Рыжая. — Она спаслась из города, — твердо сказал Карнистир. — Мы видели её после дождя. Она велела ехать к тебе, отец. — Ос... тальные. Кано. — Я здесь, отец, — ответил Макалаурэ. В глазах у него стыло страдание. И беззвучно повалился вперед. Карнистир успел подставить руки, подхватить, но всё было уже кончено. Маэдрос зажал ладонью рот Амбарто. Не смей! — Братья. — Арафинвэ погиб. — Тьелкормо смотрел в сторону. — Нолофинвэ я видел живым после боя. Его сыновей — тоже. И сыновей Арафинвэ. — Город. — Тирион сгорел, — прошептал Амбарусса. Амбарто убрал ладонь Маэдроса. Лицо у него было мокрое от слёз. — Валмар... — Он сглотнул. — Многие погибли, отец. Какое-то движение. Как будто Феанаро хотел бы отгородиться от этих слов. — Дорого. — Это походило на горестный стон — должно было быть горестным стоном, если бы отцовский голос звучал, как прежде. Маэдрос кивнул. Он не мог отвести взгляда от лица Макалаурэ. Единственный из них, кто пережил Белерианд… — Да, отец. Дорого. Феанаро замер. Судорожно вздохнул, собираясь с силами, чтобы протолкнуть между спекшихся губ новое слово. — Камни. — Мы не добыли их, отец. Только один. Вздох. Не тот ответ? Когда это кончится, подумал Маэдрос, когда? — Камни. — Они здесь, Мастер. Будто они, скорбящие над умирающим отцом, оказались в новом Круге Судеб, только границы его ослабели, размылись. Источник искажения исчез, но валар был тенями прежних: словно их могущество уменьшилось, как уменьшился мир, врученный им во владение. Не хватало только Судии и Ткущей судьбы — но кого они уже могли рассудить, чью историю соткать? Варда протянула руку. Аулэ отдал ей первый Камень, Ульмо — второй. Третий, прихрамывая, поднес Элронд. Ульмо, Аулэ, Варда. Твердь земная, водная и небесная: первой Камень достался через Маэдроса, второй — через Макалаурэ, на третью вознес Эарендил. Конечно. Стоило догадаться. У кого же ещё им быть — и ни один не осмелился распорядиться сокровищем. Кементари приняла Камни из рук Варды. Цветы и гроздья ягод в ее волосах увяли, косы стали подобны не спелым колосьям, а пожухшему сену: бледный оттиск Дарительницы плодов. Она наклонилась, вложила Камни в правую руку Феанаро. — Возьми, Мастер. Ни один из нас не в праве. Феанаро пошевелился. С хрипом втянул воздух, обратил к Камням незрячие глаза. Выдохнул. — Свершилось. Пожалуйста, думал Маэдрос, пожалуйста, пусть он умрёт. Почему он не умирает, никто не выжил бы, никто... — Так похож… на свою мать. — Феанаро попытался улыбнуться чёрными губами. Кожа — её остаток — треснула. Ранка набухла густой каплей. Незрячие глаза обратились к Маэдросу. — Мой… старший сын. Он понял, что говорил вслух. Но это уже не имело значения. — Темно, — снова сказал Феанаро. Обгоревшие пальцы дрогнули. Камни качнулись, столкнулись, когда едва уловимое движение передалось им. Сгустки живого чистого света внутри колыхнулись, как озёра, потревоженные глубинным движением рыбы, и снова замерли в ровном сиянии. — Темно. Мой старший сын. Маэдрос понял — и похолодел. Таково наследие. Он поднялся на ноги, и Аулэ протянул ему молот. Маэдрос узнал тот же металл, из которого были сработаны отцовские доспехи. Он забрал Камни из ладони Феанаро. Жгли они или нет — было не разобрать, не имело значения; положил на чей-то щит, занёс молот. — Это замысел Единого, — шептал отец — из прошлого, из Тириона, а они, удивленные, утратившие дар речи, смотрели на смешение света, многократно усиленное в гранях трех драгоценных камней. — Мне его не постичь и ничего подобного более не создать… Молот обрушился. Брызнул свет. Маэдрос инстинктивно отпрянул. Память о том, как умеет жалить, вонзаться в плоть благословенный свет, была жива. Ожоги тоже никуда не делись. Но свет не обжигал. Он оплел его левую руку, как виноградная лоза, прильнул к ней, как льнут друг к другу возлюбленные. Маэдрос забыл, как дышать. Молча смотрел, как стираются с ладони рубцы: вот она уже гладкая, без единого следа; он вздрогнул, опоминаясь, а свет тонкими сияющими ручьями устремился по равнине — туда, где ещё держались иссохшими корнями за почву останки безжизненных Древ. Какое-то движение. Феанаро повернул голову. Приподнялся. — Отец? Словно он мог видеть, как наполняется жизнью мертвая кора, как борозды и волокна её напитывает целительный свет, как расправляются гибкие ветви, и на них медленно распускаются листья: изумрудные с серебром — Телперион, нежно-зеленые с золотой каймой — Лаурелин; с серебряных по капле падает на землю мерцающая роса, а над золотыми распускается огненный цветок… Отец преобразился. Из-под уродливой маски, которую тщилась надеть на него смерть, проступало лицо истинное, и на нем были удивление и восторг. А ещё нежность. Восхищение. Признательность. Любовь. Радость. Ликование. Умиротворение. Воплощение замысла. — Отец? Ты видишь? Знаешь? Надбровные дуги дрогнули, и в глазницах замерло движение. Осталось подобие улыбки — и покой. За всю жизнь Маэдрос никогда не видел покоя на отцовском лице. Тоскливо, как пёс по мертвому, завыл Атаринкэ. Маэдрос сгорбился над телом отца. Горе слишком велико, чтобы оплакивать. Так же больно, как в первый раз. Больнее даже, а ведь тогда казалось — больнее не бывает. Как же это могло повториться, как... Атаринкэ унялся, сел на пятки, утер лицо, не снимая латной рукавицы, и закаменел. На щеке осталась свежая царапина, она немедленно расплылась кровью и неотличимо слилась с полученными в бою. Близнецы обнялись. Опустошенный, бледный Карнистир чуть покачивался, словно хотел убаюкать Макалаурэ. Тьелкормо попытался подняться на ноги, не смог. Потом снова — и опять неудачно. — Надо, — сдаваясь, пробормотал он, — похоронить его. Надо. Мать… мама… не должна его таким видеть. Скажем… и ладно. И Кано… Он закрыл лицо ладонью. — Надо. — Маэдрос кивнул: правда была за Тьелкормо, пусть не слишком связная. — Сами похороним. Застывшее отцовское лицо было обращено и к нему тоже: с восхищением и любовью... Кто-то встал рядом на колени и обнял. Латы скрежетнули о латы — и снова наступила тишина. А может, не наступила, но сейчас Маэдрос не услышал бы и Арду, даже если бы она крошилась в прах. Может, и впрямь уже крошилась. Астальдо. Больше никто бы не осмелился. — Это бессмертие, — проговорил он. — Истинное. Маэдрос кивнул. Стиснул чужое плечо. — Ни слова, Астальдо. …Легкие, твёрдые и теплые пальцы тронули щеку, и он узнал исцеляющее прикосновение Эстэ. — Мы позаботимся о нем, — раздался звучный голос: смычок тронул верную струну, инструмент издал лучшую свою ноту… Маэдрос поднял голову. Валиэ улыбалась ему — печально и ласково. Простое лицо труженицы было исполнено света, серые глаза — сострадания. Она показалась Маэдросу прекрасной — прекраснее даже, чем во дни его юности, во дни полной силы валар. Её губы приоткрылись — и раздались первые слова Песни. *** Они бежали достаточно долго — оскальзываясь на холодной мокрой земле, подставляя друг другу плечо, поднимая друг друга с колен, пока не выбились из сил. Крутые стены Калакирии дрогнули во время землетрясения и сбросили груз шатких камней со своих высот, перегородили выход из ущелья. Они вскарабкались на вершину обвала, втащили тех, кто не мог идти, и там остановились, обречённые. Нэрданель выпрямилась, стирая испарину, — так и замерла, тыльной стороной ладони касаясь лба. Она смотрела — и не верила. Разве можно прозревать так далеко? — Ты видишь? Ты видишь? — спрашивали за спиной. Кто-то тряс Нэрданель за локоть, указывал на три ручья света, постепенной становящихся реками, полными золота и серебра. Ведь это он — свет Древ, и он был жив до сих пор и пробудился, потому что хранился в Камнях. Но Феанаро не отдал бы Камни. Пока жив. Даже теперь — не отдал бы. Это знание было прочнее всей Арды. Крепче её создателей. Это означало одно: что Феанаро мёртв. Мёртв. Три реки соединились, свет смешивался, разделялся, смешивался снова, заливая землю. Песня шла за ним: многоголосый, слаженный хор, в котором ничья нота не звучала громче другой, все в едином порыве шли к единой цели. Благой цели. Арда содрогалась, как в родильных муках. Раны её затягивались, рубцевались, разрастались пределы, кипели и разверзались моря, и новые берега восходили над ними в целомудренной чистоте очертаний и пород, а усыпанные галькой и песком пляжи расстилались вдоль их границ. Молодые леса выпрямлялись навстречу небесам, тянули к свету трепетные руки-ветви, и нежная тонкая, прозрачная на просвет листва оплетала их вершины, как кружево. Свет разливался всё шире, два Древа не давали его столько, сколько три рукотворных Камня, а Феанаро был мёртв. Вот что ей хотелось спросить каждый раз, когда он упрямо твердил: ты не умрёшь, рыжая. Вот на что так и не хватило смелости. Потому что умрёшь ты? Запоздалая боль ударила в грудь, пересилила всё; Нэрданель согнулась, царапая платье против сердца, бесполезно рвала ткань, сдернула с шеи ожерелья, стараясь выскрести шип, а он вонзался глубже и глубже, острие прокладывало неуклонный путь сквозь живые конвульсивно содрогающиеся ткани, вспарывало мышцы, вскрывало артерии. Её пытались поддержать, свет лился и лился, свободным уверенным потоком накрывал землю, а Феанаро был мёртв. Мёртв! Шип достиг своей цели. Боль вышла из берегов, выплеснулась кровавым на живительное золото и серебро. Нэрданель упала на колени и истошно закричала. И, кажется, всё-таки умерла.