Ты боишься Бога?

— Букер! Иди сюда! Посмотри, какой отсюда открывается шикарный вид! — восклицала Элизабет, стоя почти на самом верху Эйфелевой башни, жестикулируя руками и подпрыгивая от счастья. Девитт позволил себе усмехнуться, наблюдая, как девушка нетерпеливо подзывает его к себе, чтобы поделиться своими впечатлениями. Он послушно подошел к ней, вставая по левую руку, окидывая окрестность взглядом, при этом продолжая краем глаза посматривать на шатенку, что с жадностью осматривалась по сторонам, будто желала запечатлеть эту картинку в своем мозгу навечно. Элизабет… Анна… его единственная потерянная дочь… Букер все еще не мог поверить в то, что она здесь, рядом. Все те воспоминания, что были для него жутко болезненными, которые он вытеснил из своего разума, разом обрушились на него, вызвав целый спектр всевозможных эмоций: грусть, страх, злость на себя самого, стыд, жалость… Он до сих пор не понимал, как можно было в здравом уме отдать свое единственное чадо за долги? Каким бы азартным человеком он ни был, но такое… Может, виной всему постоянное алкогольное опьянение, в котором он находился в течение года после смерти жены? Его любимая женщина отдала жизнь, чтобы их общий ребенок появился на свет, а Девитт просто взял и продал эту милую, ни в чем неповинную девочку этому ублюдку! Сейчас это казалось безумием, но так все и было. Он не знал, отчего ему было больнее — от того, что он сам узнал правду (а точнее вспомнил ее) или же от того, что ее узнала Элизабет? Эта малышка столько всего перенесла за свою недолгую жизнь, в которой почти не было места радостным моментам, и это лишь сильнее угнетало Букера. Мужчина до конца и представить не мог, что ей пришлось пережить. Какого это — быть запертым в четырех стенах чуть ли не с самого рождения и вплоть до двадцати лет? Его дочь, уже достаточно взрослая, все еще имела душу наивного ребенка, пусть и взявшую на себя такой грех, как убийство. Девитт думал, что Элизабет нескоро оправится после того случая, но время лечит, как бы банально это не звучало. Сейчас девушка излучала только жизнерадостность, наконец имея шанс увидеть мир в хорошем свете, лишенного перестрелок, крови и боли. Когда с Комстоком было покончено, они вместе отправились домой — в Нью-Йорк. Букер понимал, что с того момента, как в его жизни появилась пропавшая дочь, ему следовало обзавестись приличным жильем, а не этой облезлой конурой, которая так сильно напоминала ему о самом ужасном периоде его жизни. Сделать это оказалось непросто, но до того, как уехать из Колумбии, им удалось прихватить с собой довольного много слитков золота, после чего купить не только небольшую квартиру на окраине города, но и наскрести достаточно денег для поездки в обожаемый девушкой Париж. По возвращению мужчине придется вкалывать вдвое больше, чем прежде, но ради счастья своей милой девочки он готов был на все. Благодаря своей мечте она с малых лет, будучи запертой в башне и не имея возможности заниматься тем, чем занимаются «свободные» люди, стала изучать французский язык. Сам Девитт не говорил по-французски, поэтому во всем полагался на дочь, которая общалась с любым из прохожих, кто проявлял интерес. Мужчина послушно следовал за шатенкой, отмечая, что город и правда оказался великолепным. Всего месяц они вместе прожили в Париже, и Букер, который снова занялся детективными расследованиями, подозревал, что к этому месту Элизабет придется привыкнуть, ведь после Колумбии Нью-Йорк выглядел более мрачным и серым, а уж после Парижа он будет тем более казаться таким. Но к его удивлению девушка успела полюбить и его родной город, утверждая, что ей все равно, где жить, лишь бы снова не быть запертой в башне. Чувство вины вновь укололо Девитта, но он промолчал, радуясь тому, что она не ощущала себя некомфортно в непривычной для себя обстановке. Хотя по сравнению с ее «клеткой», даже сырой и туманный Лондон покажется солнечным городом. — Так красиво, — мечтательно произнесла шатенка, невольно дотрагиваясь до руки отца, слегка сжимая ее. Букер напрягся, но руку не убрал, наблюдая, как солнце садится за горизонт. — Да, очень. — Спасибо, что привез меня сюда, это просто сказка! — выпалила довольная Элизабет, обращая взгляд своих широко раскрытых голубых глаз на мужчину. — Ты уже раз десять поблагодарила меня, и в десятый раз я говорю тебе, что это пустяки. Этим я не искуплю свою вину… Его голос дрогнул, поэтому Девитт решил просто промолчать, отворачиваясь, не собираясь поддаваться эмоциям, по крайней мере, сейчас. Хватка девушки на его руке стала крепче, тем самым все же вынуждая его посмотреть на нее. — Ты не должен постоянно пытаться вымолить у меня прощение. Я уже тебя простила, Букер. Ты был молод… Даже младше меня сейчас, когда это случилось… — Это меня не оправдывает. Господи, Элизабет, как ты можешь быть такой… добродушной? Я бы никогда не поверил, что такой, как Комсток, мог вырастить столь милую девушку, как ты… Я не заслуживаю твоего прощения. До конца жизни мне не искупить того, что я сделал с тобой. Ты слишком великодушна, хотя должна злиться на меня, разве нет? — Глупости. Ты же пришел за мной, Букер, — прошептала шатенка, поддавшись минутной слабости и прислонившись головой к плечу Девитта. — Ты спас меня. Никогда не поздно исправить свои ошибки, а ты это сделал. Я не хочу обижаться на тебя или гневаться, потому что я столько времени была отрезана от мира, что сейчас намерена наслаждаться жизнью, начав ее заново. И Париж — это отличное для этого место, — улыбнулась она, прикрывая глаза, созерцая этот чудесный закат. — Я наконец обрела семью, настоящую семью, а это дорогого стоит. — Ты удивительная девушка, Элизабет, — выдохнул Букер, — я не встречал никого, похожего на тебя. — Это хорошо или плохо? — хихикнула та. — Хорошо, — усмехнулся Девитт. — Скоро начнет темнеть. Думаю, что нам лучше вернуться обратно в отель. — Угу, — кивнула шатенка, поправляя свое красивое бирюзовое платье, а после этого, взяв отца под руку, она вместе с ним начала спускаться вниз, кидая последний взгляд на покрасневшее солнце, зная, что когда-нибудь она снова вернется сюда.

***

До отеля оставалась сотня метров, когда Элизабет вдруг окликнул какой-то незнакомый молодой человек, лепечущий что-то на французском. Девитт не мог разобрать, о чем именно он говорил, но ему отнюдь не понравился тот факт, что незнакомец нежно взял руку девушки, мягко целуя тыльную сторону ладони, улыбаясь во все тридцать два зуба. Было видно, что шатенка очень польщена и смущена, тем не менее, осторожно поглядывая на Букера, выражение лица которого изменилось довольно быстро — от расслабленного до разгневанного. Как будто игнорируя мужчину, стоящего рядом, молодой человек продолжал тараторить что-то на иностранном языке, и, судя по интонации, он осыпал Элизабет комплиментами, от которых та краснела все сильнее. Незнакомец смерил Девитта недовольным взглядом, словно желал, чтобы тот исчез с глаз долой, позволив молодым людям познакомиться поближе. Девушка пребывала в полной растерянности, не привыкшая к такому вниманию к своей персоне, потому она даже не сопротивлялась, когда парень нагло потянул ее на себя, тем самым отстранив от Букера. Однако мужчина не собирался просто стоять и смотреть, как какой-то выскочка пристает к его дочери, потому он сделал резкий шаг вперед, смотря на этого проходимца свысока, готовый испепелить его своим гневным взглядом. — Я ее отец, и советую тебе убрать от нее руки, пока цел, — предупредил его Девитт, даже не пытаясь объясниться по-французски, крепко обхватив предплечье Элизабет, которая охнула, когда сильная рука отца оттащила ее в сторону, приобняв за плечи. Казалось, что это подействовало, потому что незнакомец громко выдохнул и быстро ретировался, так ни разу и не обернувшись. — Что это было? — спросила пораженная девушка, нервно вздохнув, едва поспевая вслед за мужчиной. — Пусть знает свое место, — огрызнулся Букер, который и сам толком не понимал, что именно на него нашло. В нем проснулся отцовский инстинкт? Или же это нечто другое? То, что нельзя произносить не только вслух, но и даже думать не сметь… Разглядывая свою милую дочь, которая неспешным теперь уже шагом направлялась в отель, напевая какую-то веселую песенку себе под нос, он сглотнул, какой-то отдаленной частью сознания догадываясь, что к его списку грехов уже успел прибавиться еще один…

***

Как это вообще могло произойти? Букер никогда бы не сказал, что его влекли девушки вдвое младше его, но тут речь шла не о простой девушке… Да, они познакомились, не зная, кем приходятся друг другу, и даже это не помешало Девитту привязаться к ней, словно он с самого начала чувствовал, что обязан защищать Элизабет. Ей он, конечно, твердил, что все это лишь из-за того, что ему за эту работу «платят», однако был ли он честен с ней? С собой? Мужчина так долго отказывал себе в чьем-то обществе, ласке; ему не было о ком заботиться, переживать, любить… И с появлением этой миловидной неопытной прелестницы, жизнь его стала приобретать смысл. Эти ясные лазурные глаза, которые (как после понял Букер) так напоминали ему о погибшей жене. Она казалась ему просто ангелом, сошедшим с небес, которая, несмотря на психологические травмы, осталась чиста душой. Он не видел дочь почти целых двадцать лет, и всегда мечтал повернуть время вспять, отменить сделку, заполучить ее назад, но было слишком поздно… Не было ни дня, чтобы Девитт не вспоминал об Анне, снедаемый муками совести, еще больше ударившись в запои и забытье после потери ребенка. Как же он желал узнать, какой она стала, какую жизнь прожила. Однажды ему представилась возможность встретить ее, и мужчине казалось, что он будет самым счастливым человеком на свете, но была и ложка дегтя в этой бочке меда… Он успел не просто привязаться к ней — он прикипел к этой девушке, а позже и вовсе понял, что одна мысль о том, что ей могут причинить вред те, кто «нанял» его, вызывала у Девитта приступ агрессии. Он не сразу догадался, что же действительно чувствует к этой загадочной шатенке, которая постоянно невинно хлопала глазами, раз за разом спасая его жизнь и стараясь заряжать его своим оптимизмом. Пусть и не зная его прошлого, Элизабет пыталась поддерживать его на протяжении всего их совместного путешествия, что на самом деле очень много значило для Букера. Естественно, что привязанность против его воли, как это частенько бывает, начала перерастать в любовь. Он постоянно вздрагивал, когда хрупкая тонкая ручонка девушки робко ложилась на его запястье или плечо, словно пытаясь ощутить как можно больше телесного контакта, которого она была лишена такое долгое время. Девитт не возражал по началу, но ловил себя на мысли, что сам он стал странно реагировать на ее прикосновения, опасаясь, что Элизабет это заметит. И вот прошло чуть больше месяца, как Букер узнал, что его любовь обернулась страшным проклятьем и позором, который очень хотелось утопить на дне бутылки с виски. Даже тот факт, что он являлся ее биологическим отцом, не мог заставить его разлюбить ее. Не так скоро, по крайней мере. Он ненавидел себя за эти запретные (какими они стали сейчас) чувства, в душе понимая, что если бы они и не были родственниками, Элизабет все равно заслуживала бы лучшего, чем он. Алкоголик, любитель покурить, отец-одиночка под сорок, с ужасным прошлым и кровью на руках… отличная партия. Ему стоит просто побороть себя, переступить через это, подавить в себе данную извращенную любовь раз и навсегда, сосредоточившись на том, чтобы подарить своей дочери достойное будущее и возместить хотя бы частично тот ущерб, что он ей нанес. Сказать проще, чем сделать, но Букер просто не видел другого выхода. И не стоит ему так яро реагировать на симпатичных молодых парней, которые хотят познакомиться с Элизабет. Ему нужно привыкнуть к тому, что это нормально; что она не его собственность, не его девушка, а его дочь. В конечном счете, она все равно найдет себе какого-нибудь юного, умного и красивого паренька, оставив Девитта снова одного. Но он был готов к этому… наверное. На самом деле мужчина как-то не задумывался о том, что будет с ним через несколько лет. После всей этой вакханалии в Колумбии, ему хочется хоть немного пожить настоящим. Букер потушил недокуренную сигарету о пепельницу, вставая из-за стола, кидая быстрый взгляд в окно, из которого открывался вполне себе прекрасный вид на ночной Париж. Неудивительно, что именно этот город так понравился Элизабет, которая грезила о нем постоянно. Он был рад, что они все же смогли посетить его, ведь это меньшее, что отец мог сделать для своей новоиспеченной дочурки. Хоть мужчина и привык защищать ее, но быть отцом — это нечто другое, к чему привыкнуть не так легко. Но постепенно их жизнь наладится, придет в нужное русло, и они станут обычной семьей, учитывая, что девушка потеряла способность открывать разрывы, признавшись, что так она не ощущает себя подопытным кроликом, тем самым давая понять, что почти не жалеет о случившемся. Девитт устало прикрыл глаза, подумывая над тем, чтобы сходить в душ и лечь спать, тем более что Элизабет уже, скорей всего, видела десятый сон, потому что прогулки по Парижу очень изматывали, как она призналась. Он был рад, что они спали в разных комнатах, хоть диван и был слегка маловат для мужчины, но несколько дней можно и потерпеть. Шатенка же заняла полуторную кровать, однако долго сомневалась, чувствуя себя виноватой в том, что отцу придется перекантоваться на не очень мягкой софе. Это не имело значения, поскольку Девитт спал и на более неудобных поверхностях. Вымывшись, мужчина натянул на себя штаны, хоть на улице и было довольно тепло даже ночью. Ему просто не хотелось бродить перед Элизабет в одном нижнем белье, учитывая его противоречивые чувства к ней. Не стоит подливать масла в огонь. Букер собирался надеть на себя и рубашку, но никак не мог ее найти. Странно, он же вроде отдавал ее в прачечную, по крайней мере, он попросил дочь сделать это, так как сам он общаться с местными, опять же, не мог. Рубашку уже должны были вернуть, но девушка ничего ему об этом не говорила. Что ж, придется спать так, впрочем это было не смертельно. Девитт, зевнул, босыми ногами потопав к дивану, но вдруг заметил под дверью, ведущей в комнату Элизабет, полоску света, что свидетельствовало о том, что она все еще не спала, хотя Букер отчетливо припоминал, как она говорила об усталости. Мужчина подошел, чтобы тихо постучаться, предполагая, что у нее могло что-то случиться, отчего девушка не способна была уснуть, но в последний момент он остановился. А виной тому были приглушенные стоны, что стали слышны лишь после того, как он прислушался, прижавшись ухом к двери. Нет, разумеется, что у его уже взрослой дочери, как и у любой нормальной женщины, были потребности… определенного рода, которые порою нельзя удовлетворить совместно с кем-то, поэтому приходится прибегать к подобным методам… Букеру ли не знать, особенно вспоминая время, проведенное в одиночестве наедине с собой. Но тут дело шло об Элизабет, что смущало и одновременно приводило в ступор. Наверное, Девитт просто не задумывался о том, что хоть девушка и провела года в башне, но у нее ведь были самые разнообразные книги, о которых она ему постоянно напоминала. Да и воображение, он мог поспорить, у шатенки неслабое, поэтому ему не стоило удивляться тому, что она решила заняться мастурбацией. Хм, на самом деле, как ее отец, Букер, наверное, должен был обсудить с ней этот аспект жизни, но он не был таким человеком, который сумел бы спокойно говорить о таких вещах, тем более с Элизабет. Даже сейчас, слушая ее вздохи, он корил себя за то, что не в состоянии просто отойти и улечься на диван. Его ноги будто вросли в пол, а рука застыла на ручке двери в нерешительности. Однако судьба все решила за него. Мужчина слишком сильно погрузился в раздумья, слегка надавив на дверь, из-за чего та приоткрылась, образовав небольшую щель, через которую ему удалось лицезреть Элизабет, которая, хвала небесам, была повернута к нему спиной, и потому видел он преимущественно ее затылок и руку, что двигалась под одеялом. Во рту мигом пересохло, и Девитт осознавал, что ему здесь не место; что неприлично подглядывать за девушкой в такой момент, да еще и за собственной дочерью! Он любил ее, но все равно не считал себя настолько уж гребанным извращенцем. Нет, нужно просто аккуратно прикрыть дверь и уйти, а потом забыть об этом, как о страшном сне. Вот только прежде, чем захлопнуть дверь, Букер увидел, как свободная рука Элизабет достает из-под подушки его поношенную рубашку — ту самую, которую она должна была отдать горничной — и, прижав ее к своему лицу, она жадно вдохнула ее аромат, отчего рука между ее ног задвигалась еще быстрее. Сказать, что это шокировало мужчину — это ничего не сказать. Он так и застыл на полпути, раскрыв рот и не отрывая глаз от развернувшегося перед ним зрелища. Нет, не может быть… Должно быть она просто… ее просто возбуждает мужской запах, которого она, скорей всего, никогда и не чувствовала. Ведь это не обязательно должен быть его запах и рубашка, верно? Только теперь у нее появилась возможность изучать этот мир, вот девушка и нашла то, что ее возбуждает, и, так уж получилось, что рубашка принадлежала ему. Ну, так склонен был думать сам Букер, хоть ему стало как-то неловко от того, с каким удовольствием Элизабет обнюхивает предмет его одежды. Это было… неправильно, но кто он такой, чтобы судить ее? Возможно, ему стоит все-таки поговорить об этом с дочерью? Вряд из этого получится приятный разговор, но… Девитт предпринял попытку уйти, бросив дверь в таком положении, потому что боялся, что девушка может его засечь, однако ему удалось сделать лишь один шаг, до того как он услышал свое имя, произнесенное с придыханием и каким-то трепетом. Твою же мать… Тут ни о какой двусмысленности уже не могло идти речи. Букер кое-как плюхнулся на диван, завернувшись в одеяло, хотя в этом не было необходимости, так как все его тело горело. Его дочь, его милая Элизабет… ласкает себя за стеной, шепча его имя и вдыхая аромат его рубашки. Как он мог допустить такое? Мало того, что он сам видит в ней в первую очередь женщину, а не своего ребенка, так еще и она думает о нем, как о потенциальном любовнике. Черт возьми… Это твое проклятье, Букер… за все, что ты натворил в этой жизни. Нет смысла упоминать, что в ту ночь мужчина, даже после того, как свет в комнате Элизабет погас, так толком и не сомкнул глаз.