Мамур

— А что делает король? — О, это самая слабая фигура – нуждается в постоянной защите. Д'Артаньян и три мушкетёра Подул свежий ветерок перемен. Тае объявил Чонгуку, что снова собирается поступать. В прошлый раз он торопился, пытался примерить новый пиджак не по своим плечам, оттого провалился в начинании. На сегодняшний день его выбор был взвешенным и закономерным. Кому, как не артисту балета, получать специальность «хореографическое искусство»? Это ему близко, знакомо, и он точно сможет учиться заочно. О своих планах он замалчивал не потому, что боялся скептицизма Чонгука, а по причине того, что хотел разобраться, действительно ли он этого хочет. Опять же, в нём заговорил здравый смысл: высшее образование обязательно нужно, будет ли он в дальнейшем работать по специальности или нет. Неизвестно, насколько их с Чонгуком хватит до следующей ссоры, и если их пути всё же разойдутся с соглашения обеих сторон, то зарплаты бариста уже не хватит на два рта. Заочное обучение стоит больших денег, и в рабстве этой системы ему предстоит жить целых пять лет. Сколько Тэхён ни размышлял, он не верит в их вечный союз. Разве ребёнок станет преградой? Йен вот прекрасно жил с матерью, а Чонгук остался с ней в тёплых отношениях и почему-то не шантажировал ребёнком. Значит, всё-таки есть надежда на благоприятный исход. Пока всё устаканилось, Тае должен хоть немного встать на ноги. Чонгук спокойно выслушал о его желании обучаться, и, как и в прошлый раз, он при нём посетил сайт университета, посмотрев стоимость обучения. Тае собирался платить из тех денег, что он ему выделяет ежемесячно – таков был уговор с образованием в Католическом университете. Однако на сей раз Чон сказал, что покроет расходы, а также считает этот выбор разумным и наиболее подходящим для него. Их отношения не стали прежними. Но Тае почувствовал облегчение, успокоился. Простил? И да, и нет. Отпустил ситуацию. А после того, как Чонгук познакомил его с сурмамой, и Тае потрогал уже прилично выпирающий живот, он впал в то растерянное состояние, когда ожидаешь наступление какого-то грандиозного события и больше ни о чём другом не можешь думать. Вся та боль, что Чонгук ему причинил, отошла на второй план, уступив место переживаниям насчёт ребёнка. Никуда он без него не уйдёт и после его рождения не сможет (в ближайший год так точно). Сейчас Тае ничего не сможет ему дать, а если сбежит, прихватив его под мышку, нашлёт на себя ещё большую беду. Что же, Чона можно только похвалить за грамотно сделанный ход: привязать его ребёнком, да к тому же вынудив самому стать отцом – лучше не придумаешь. Но из всего можно найти выход. Тае лишь просчитывает свои ходы, и в чём он сейчас уверен – ему ходить пока рано. К Чонгуку, как к отцу, нет претензий: он щедрый, внимательный, любящий – это как партнёр он не всегда молодец... Но так можно сказать о каждом: один и тот же человек может быть преданным другом и негодяем в отношениях. В чём Тае уверен – Чонгук ни за что не обидит этого ребёнка. Да, он может с лёгкостью обидеть Тае, но своего ребёнка – ни за что. Его жизненное кредо – не быть похожим на своего отца. А Тае... А чёрт знает... Он лишь хочет душевного спокойствия. Между комфортом и обеспеченностью и нищетой и разрухой – предпочтение отдастся первому. Тахра возобновила свою деятельность, и Тае с новыми силами ушёл в работу. Но и здесь не обошлось без ошеломляющих перемен. К середине сентября Чонгук пригласил его поужинать в ресторане, что у них не было в новинку, но за столиком они сидели втроём. Также в списке приглашённых оказалась Хунхэ. Тогда Тае готов был сорваться, даже не выслушав обстоятельства встречи, потому что это не то что выглядело, а было вмешательством в его жизнь. И вмешался по полной программе. Он больше не хотел вкладываться в убыточный бизнес, к тому же постороннего человека. (Заранее с Тэхёном он, конечно же, не посоветовался). А потому предложил сделать Тае учредителем Тахры, и Чон в свою очередь направит больше средств на развитие труппы. Утверждал, что Хунхэ потеряет больше, если Тае покинет труппу, а она, соответственно, танцора и спонсорство. Если же Тае станет учредителем, она не потеряет в деньгах – так как на данный момент вообще не зарабатывает. Допустим, если сейчас у Хунхэ доход – пятьсот вон, то с приходом Тае в учредители он возрастёт до тысячи вон, и ей уже отойдёт шестьсот, а Тае четыреста. В перспективе эти цифры будут только увеличиваться. Чонгук вложится в рекламную кампанию, в организаторские расходы, подключит связи, но только при том, что Тае из обычного участника станет причастным к бизнесу. Вкладывая столь большие суммы, Чон хочет часть денег получать обратно – и это правильно. До этого времени деньги просто улетали в трубу, а Тае так и оставался в статичном состоянии – без денег и перспектив. К слову, Чон обещал дать всё лучшее. Он мог бы открыть ему свой бизнес или устроить на какую-нибудь хорошую должность в балетной сфере, но предпочёл не отрывать парня от Тахры, всем сердцем тянущегося к ней. Хунхэ попросила время на раздумья. Тае тогда чуть не зарыдал, решив, что она откажется, а ему придётся покинуть труппу и на этом прекратить общение. Чонгук заверял, что для принятия любых, хоть сколько-то важных решений требуется время. И пытался успокоить его увещеваниями, что Хунхэ не за что злиться и обижаться на Тае, потому что это он поставил условие, и именно он решает за них двоих. Спустя четыре дня Хунхэ навестила мистера Чона в его офисе на Юксам-билдинг. На деловом языке они обсудили все нюансы и составили условия для заключения союза, после чего Хунхэ согласилась, а Чон отправил её к своим юристам. Тае с трудом поверил в успех этой операции. Когда он увидел Хунхэ, то чуть не кинулся её обнимать (но это было лишним). Она сказала, что всё в порядке, и считает это выгодной сделкой. Как у генерального директора, у неё был больший процент от прибыли, чем у Тае, потому ей, ни воны не получавшей от Тахры с тех самых пор, как та начала своё существование, сладкие обещания мистера Чона очень даже понравились. После этого Тае не один день провёл в кабинете Пэ, изучая документы и вникая в основы сферы управления. Финансовая поддержка Чона постепенно будет урезаться, но Корейские верфи так и останется их партнёром. Задача на будущее – найти новые способы получения финансирования, попасть под какую-нибудь государственную программу. Также Чонгук затребовал не церемониться с теми, кого новый статус Дюрана не устраивает. По его словам, всё должно поменяться. Больше никаких ночных репетиций – стандартный рабочий день с перерывом в середине дня на несколько часов. Один-два выходных. Смена танцевального состава: объективно слабых убрать, на их место привести новых, подающих надежды. Конечно, тех ребят, что Хунхэ пришлось выгнать – жалко: они без какой-либо выгоды были преданы Тахре и совмещали подработку с репетициями, а их попросили уйти, как только предвиделись перспективы. На это Чонгук сказал, что это не его проблемы. Если печёшься о своём бизнесе, не позволишь работать слабым работникам, нетянущим возложенных на них обязанностей. Чон сам поднимался по карьерной лестнице с самых низов. Он рассказывал, что ещё совсем маленьким шатался у заводов, выполняя мелкие поручения за гроши, а потом уже в более сознательном возрасте был рабочим на верфи. Только после грязной работы, получив технические знания, а также после получения высшего образования, он перешёл работать в офис. Чонгук всё это рассказывал таким поставленным командирским тоном, что Тае даже стало не по себе. Да откуда ему всё это было знать? И для него стало новостью, что у Чонгука есть второе высшее – юридическое, которое он получал уже в то время, как съехался с Риджин. А когда Чон немного покозырял профессиональными терминами, Тае вообще перестал соображать, вжавшись в диван, как никогда почувствовав себя по сравнению с ним пустым местом. — Ты совсем молоденький, – сказал ему тогда Чон, – у тебя всё впереди. — В этом возрасте ты уже многого добился и имел невесту. — У меня не было выбора. И мы с тобой по-разному воспитывались. Если бы я не был сыном председателя, возможно, меня бы так и не пустили в офис. Для того, чтобы твою кандидатуру просто рассмотрели, у тебя должно быть отличное образование. Не я себе оплачивал обучение в Штатах – как ни крути, это дал мне отец. Ты тоже не выбирал, кем стать. Сейчас я тебе предоставлял выбор, но ты остался в балете. И нет, в Гарварде католиков у тебя бы всё равно не получилось. Я немного дольше тебя хожу на земле и побольше понимаю – это было не твоё, ты бы зря потратил время. До сих пор считаю Юнивёрсал идеально подходящей тебе альма-матер, где ты реализовывал свои творческие желания, и, если бы ты продержался там хотя бы года два, у тебя уже были бы перспективы. Ты волен обижаться за моё вмешательство, но я знаю, как для тебя будет лучше. — Даже я не знаю, что для меня лучше. Тогда мне было больно. Проход в Юнивёрсал ты мне купил. — А что, Тахра уже не считается? Я вкладываю в неё намного больше. — Да, верно... Но я хотя бы попал в неё сам. — Эта компания ничего из себя не представляла. До сих пор не представляет. Ты просто сделал петлю и вернулся в начальную точку, то есть под мою опеку. Но ты не хочешь это признавать. — Хорошо, признаю. Хотя... — Без «хотя». В Юнивёрсал ты зарабатывал, в Тахре – терял время. Твоя Хунхэ играла в бизнесвумен, на большее ей не хватало денег. Кто ей покрывал расходы? Отец? Она не начинала с нуля, потому что у неё была финансовая поддержка. Мне без разницы, где она раньше танцевала, хоть под наставничеством самого Петипа* – ключевую роль сыграли деньги её отца. А если деньги даёт любовник – это уже плохо и стыдно? Тае пристыдился и опять нашёл его наставления разумными. — Но мне хочется чего-то добиться самому... — Грамотно распоряжайся деньгами, придумывай, как сделать вашу труппу особенной – это ты сам. Тае повесил голову, расстроившись, потому что его отругали по делу. — А с Католическим университетом... Ты мог бы сказать как-то помягче... А ты как будто пытался показать мне, что я ни на что не годен, идиот... Ещё и с Михён тогда так получилось... Чонгук через столик опустил ладонь ему на колено. — Тае, тебе хорошо известно, на что я обычно злюсь. Во мне девяносто процентов жёсткости, а те десять процентов любви и нежности, что я тебе хочу дарить, ты иной раз очень грубо отталкиваешь. Я не люблю смотреть на твои слёзы, я не хочу, чтобы у тебя снова случилась паническая атака, но ты не должен переступать черту – ты знаешь, о чём я. Когда ты не возбуждён, мне этот секс тоже не доставляет удовольствия. Я большой босс на работе, тем не менее дома, в семье, я хочу от тебя поддержки. К тому же у меня ещё Йен, а скоро появится младший ребёнок. Я не могу везде преуспевать и ещё воевать с тобой, Ву и подтирать сопли Файе. Мне, знаешь, как иногда хочется, чтобы ты как-нибудь вечером пришёл в кабинет – сам, без моих приказов. Сел ко мне, поцеловал, погладил, успокоил меня. А так я возвращаюсь домой, а в постели меня ждёт злой и на весь мир обиженный мальчик. Но ты, мой мальчик, не один страдаешь. В тот вечер они долго проговорили о них. Наконец-то поговорили. Спорили, но без нервов. Чонгук гнул свою правоту, но не давил – профессионально дул в уши. Тае по пунктам перечислил, что не нравится ему, почему он тот самый злой мальчик, которому остаётся только закрываться и переживать все обиды в одиночку. Напомнил и про Джихё, про тюрьму и его шантаж, и про то, как ему было больно с этим справляться. Чонгук подсел к нему на диван, обняв, почему-то (давно пора перестать удивляться – почему) совсем не оправдываясь за свои деяния, просто успокаивая медленными поглаживаниями. — А если бы я отказался от твоей помощи!.. – Как ни пытался, Тае не смог простить тот разговор в допросной, а потом и телефонный звонок из СИЗО. – ...Ты бы бросил меня в тюрьме. Это с твоих слов. — Ты бы не отказался. — Нет, ответь: бросил бы? — Ты бы не отказался от моей помощи, Тае. Как только ты мне позвонил в участке – ты унизился, то есть настроен был унижаться. Я просто сделал так, чтобы ты это прочувствовал. Когда я тебе писал и звонил из больницы, ты мне не отвечал, а я тебе ответил сразу и приехал. Сравнил больницу и тюрьму... Сравнил себя – мужика под сорок с деньгами и парня с пустыми карманами... Тае всё равно этого не понимал, как не понимал вспышек жестокости и всё так же не мог задушить обиды. Но когда он всё это высказал – ему, не психологу – с души свалился один груз. А может, всё потому, что Чонгук сидел рядом и гладил его по бедру, говорил ненатужно, незлобно, недавяще... И просто говорил с ним. В тот вечер Тае чувствовал себя страшно опустошённым. В объятиях Чонгука он явственно ощущал, насколько беззащитный, всё ещё такой слабый. Запутавшийся. Нуждающийся в заботе. И не в чьей-то, а в его. И так и не понял, что и Чонгук от того же зависим.

***

Жизнь закипела. Он с утра до ночи находился в танцевальной студии. Шла плодотворная работа с новыми лицами в труппе. Джихё не покинула их ряды, хотя и до этого не питала к Тае светлых эмоций, а теперь подавно. Но зато она переступила через свою неприязнь, выбрав карьеру, а не глупую месть. Все в коллективе недолюбливали его, за глаза называя «красотка» (в честь прославленной роли Джулии Робертс в паре с Ричардом Гиром), раз ходил небезосновательный слушок, что его папик купил ему Тахру вместе с симпатией руководительницы. Симпатию Хунхэ он точно заполучил задолго до вложений Чона, а потому Тэхён не принимал близко к сердцу завистливые взгляды. А даже если ему и купили, то что? В Тахре была куча дел, которые требовали неотложного внимания. Нанятые Чонгуком люди настояли на разработке нового логотипа и фирменного стиля, так же им создавали сайт, ну а на плечах Тае с Хунхэ лежала творческая часть. Один из хореографов сдал свои полномочия вслед за балетмейстером Каном, так как они не приняли новую политику Тахры и не согласились с новым руководящим составом. Для непринятия у них не было права голоса. И Тае не стал руководителем. Отныне он принимал участие лишь в делёжке дивидендов в процентном соотношении шестьдесят на сорок. На этом основании, а также на том, что Тае в принципе был у Хунхэ на особом счету, потому как она считала его подающим надежды танцором, он и стал её помощником. Тае, во-первых, молод – у него свежий взгляд, возможно, появятся и новые идеи, а во-вторых, Хунхэ и не ставит его на одну ступень с собой. Приход нового учредителя – это приход новых денег, имущества. И это никоим образом не касается ни труппы, ни хореографов. Руководительница лишь поставила их в известность, не вдаваясь в подробности. Более того, их уход она восприняла равнодушно, резко заметив, что незаменимых нет. Ну и ей, как основателю, который не один год единолично вкладывал в свой бизнес огромные суммы денег и при этом умудрялся платить зарплату педагогическому составу, слышать от них поучительные советы – недопустимая коллизия. Уроки танго пришлось приостановить, зато на прощание у Тае осталось сделанное им фото Хунхэ с Соджуном в танце. Он везде таскал с собой фотоаппарат, пользуясь им просто для души. Так у него и скопилась куча снимков Соджуна с Хунхэ, леса, собак и одной Чонгука. Эту фотографию он считал лучшей в своём портфолио. Тае сфотографировал его под утро в приглушённом серо-голубом свете спальни, поднявшись на кровати во весь рост и запечатлев голую спину. Чонгук спал на таком же синем, как раннее осеннее небо, постельном. Но из-за свалившихся дел в Тахре Тае не успевал ни читать, ни заниматься танго, ни фотографировать. Он с трудом вырывался посреди дня к репетитору, еле соображающей головой воспринимая материал. А в остальные дни в этот же перерыв занимался в облаве книг в кафе, либо в кабинете Пэ, из-за чего постоянно чувствовал себя уставшим. В один из выходных в начале октября вместе с Йеном они поехали в спортивный центр поиграть в большой теннис, так как все эти джентльмены, в том числе Миллер, разделяли интерес Йена к теннису. Тае не умел играть, никогда не играл, и именно его поставили в первой партии с Йеном, который со своим бахвальством почти стал буратино – так вздёргивал нос от своего умельства. На него было невозможно обижаться, ведь он просто ребёнок, который пытается выпендриться перед отцом и крутым дядей Алексом. А Тае не было смысла что-то из себя строить, потому он просто позволял маленькому Чону тешить свою самооценку. На вторую партию к Тае присоединился Чонгук, уча его правильно отбивать, иногда лихо запуская в Йена подачами, который им был только рад, восторженно вскрикивая. Потом Йен по очереди упахивал Миллера с отцом. Тае... лёжа с трибун наблюдал. Чонгук не любил футболки и шорты, и даже сейчас, когда, казалось бы, они были бы самой удобной одеждой для активного спорта, он предпочёл спортивный костюм. Вот же замороченный человек... Тае, напротив, форсил в коротких чёрных шортах и неизменно белоснежной футболке, после целого дня занятий желая стать частью семьи подушки и одеяла... а не ракетки и мячика. Конечно, не он один устал, хочет спать и домой, просто... Для него околосемейные вылазки – это что-то новенькое и энергозатратное. В день рождения Тае Хунхэ подарила ему сертификат в аквапарк. Он расположен в городе Сокчо недалеко от гор Сораксан и Японского моря. Побывать на горячих источниках на открытом воздухе с видом на горный пейзаж – предел мечтаний, особенно при нынешнем темпе жизни. Чонгук же поздравил его с самого утра, подарив большую охапку белых с зеленоватой серединкой роз. Тае вяло нежился в кровати, когда он его обнимал, шурша обёрткой. Спальня вмиг наполнилась нежным цветочным ароматом. На свои двадцать два он получил, наверное, самый странный и одновременно романтичный подарок – лавочку... Нет, конечно, не саму лавочку. В Центральном нью-йоркском парке можно купить табличку на лавочку с именем или какой-то дорогой сердцу цитатой. Таким образом, на руках у него оказался персональный сертификат, свидетельствующий о том, что в его честь повешена табличка на лавку в Центральном парке с надписью «tu me manques, mon amour». Лохматый, заспанный, мягкий Тае с розами на руках и на кремовом постельном, с неподдельно удивлённым выражением лица – бесспорно, та ещё притягательная картинка. В то утро из кровати Тае вылез только через час, с трудом выбравшись из лап ненасытного и никак не кончающего животного. Даже Йен за завтраком сделал ему подарок, принеся праздничный ягодный кекс, который выпек с мадам Го. Именинник был крайне смущён даже таким скромным жестом внимания. Тем более что даритель Йен – тот самый Йен, который ещё недавно скрипел зубами в его сторону. Днём Дюран заскочил к Соджуну в ветклинику, тоже получив подарок. Ларкин, как всегда, подсластил душу шоколадом. Так у Тае напрочь вылетело из головы, что наравне с его днём рождения сегодня исполнилось три года, как его матери нет в живых. Куда больше он скорбит в день смерти деда, тепля в душе самые добрые воспоминания о нём, но мама не захотела уйти в забвение его памяти. Тае пытался отворотить с порога грусть, но в итоге сам оказался на пороге колумбария, навещая уже не один и не два, а целых три праха, безмолвно и бесчувственно созерцая их лица с фотографий. Теперь у них только такие семейные встречи... Чонгук забрал его поздно вечером, увозя в неизвестном направлении. Предполагалось, что они просто поедят в ресторане, но Тае завязали глаза, ведя в какое-то помещение. Внутри пахло как в старых постройках – чем-то затхлым и влагой, а ещё краской, клеем, гипсом, химикатами, кожей и этим горячим запахом раскалённых ламп... Лифт отсутствовал. «Может, здесь шли ремонтные работы?» – шевельнулось в голове. Но это двухэтажное старое помещение уже давно было в собственности одного скульптора и фотографа – шестидесятидвухлетнего Хан Докджэ. И это место, коллекционирующее запахи, являлось его арт-пространством. Не так уж сложно было догадаться, зачем они посетили храм фотографа. У Тае сразу возник профессиональный интерес к фотоаппарату мастера и тому, как он с ним управляется. Всё казалось таким на-всю-голову-творческим: начиная от фактурных стен, увешанных фотографиями, заканчивая аутентичными, непереводимыми для описания инсталляциями. Грели здесь только лампы, но омрачала серая концепция творчества. Смеяться напрочь расхотелось. И фотограф попросил его раздеться. — Чонгук, что?.. Шок окатил с головы до ног. — Вы ему не сказали? – неодобрительно цыкнул мужчина. И отправился в соседнюю комнату, оставив их наедине. — Не сказал о чём? — Я хочу и себе маленький подарок. Не откажешь мне в этой просьбе? — В просьбе раздеться перед мужчиной?! – свистящим шёпотом. — Он же фотограф – для него твоё тело не более, чем инструмент. А для меня это будет приятно. Ты же уже понял, что это фотосессия взрослого характера. Все фотографии будут переданы только мне. Сейчас я буду за тобой наблюдать. Вот увидишь, нам обоим это понравится. — Что на тебя нашло?.. Я не хочу фотографироваться голым... — Для меня. — Это странно. Я не хочу. — Просто представь, что фотографа нет. Нагота эстетична, и твоё тело тому яркий пример. Считай это нашей сексуальной игрой. Путём продолжительных уговоров Тае всё-таки разделся – под пристальным взглядом окончательно рехнувшегося Чона, плохо соображая, ради чего согласился на сомнительный контент. Ему не хотелось психовать, утверждать, что для него это неприемлемо. Но не могло не волновать, с чего вдруг Чон заинтересовался фотографией. Конечно, если это всего лишь возбуждающая шалость, чтобы пощекотать друг другу нервишки и выйти из привычных консервативных рамок – то эту игру понять можно. Хотя противный червячок в мозгу Тае без конца шептал, насколько это дрянная затея. В соседней комнате обнаружились чёрный глянцевый рояль, софтбоксы и сам фотограф, со спущенными к кончику носа очками. Тае нехотя спустил с плеч Чонгуков пиджак, растерянно посмотрев то на одного, то на другого. — Это ваша первая фотосессия? Плохо. Встаньте у рояля. Я – фотограф, вы – модель, вон там – заказчик: не надо стесняться, зажиматься, краснеть и так далее по списку. Я не возбуждаюсь от вида голого подростка, – недовольно перечислил Хан. Видимо, ему просто много заплатили, только поэтому он согласился на то, чем ему не хотелось заниматься. Подавляя скорее страх или даже настороженность, нежели смущение, он встал к инструменту грудью, оперевшись о него ладонями. Тае, вообще-то, постоянно раздевается перед малознакомыми людьми: участниками труппы, рабочими за кулисами, зрителями. С самого детства он приучен к мысли, что его тело принадлежит не ему, а искусству – это одно дело. Другое дело, что всю жизнь он ходил в откровенной, по меркам обычных людей, одежде, подчёркивающей его мужское начало. Но опять-таки, то балет, а это... чёрт знает что. — Вот так, обопритесь о рояль. Одну ногу согните в колене. Поживее. Вы позируете перед ним, не передо мной. «Royal» с французского – королевский. Так что да, королевский здесь только рояль, Тае же сейчас напоминает себе порномодель. Ну, или он чего-то не знает о фотосессиях королей... — Свобода слова в нашей стране гарантирована законом, – непринуждённо заговорил фотограф с Чоном. – Но есть темы, которые принято считать неудобными. В том числе... – кивнул на Тае. Голого. Вот подобные фотосеты принято считать неудобными. – Мистер Дюран, вы же артист балета, примите красивую позу. Вспышка злости привела Тае в действие, и он забрался на рояль, раздвинув ноги в шпагате, прикрыв себе между. Чон подпёр подбородок рукой, зорко наблюдая за развернувшейся картиной. И действительно стало интересно, что сейчас творится в его голове, и насколько его это возбуждает. А если ногу поставить так – как посмотрит? А если лечь, выгнуть спину – ему больше понравится? По правде говоря, действо захватило его. — Так вот, несколько лет назад был скандал из-за того, что чиновники от культуры создали неофициальный чёрный список неблагонадёжных авторов. Из-за этого их исключили из всех государственных программ поддержки. – Тае краем уха разобрал его речь и затравленно глянул на фотографа. Мелькнула одна светлая мысль: а не отразится ли эта шалость на его будущем? Но она одна, а голова была окружена роем неприличных. – К счастью, история была предана огласке, а справедливость восстановлена. Лично я считаю, в обществе не должно быть никакой цензуры. Искусство побуждает на размышления. Испокон веков именно искусство отражало проблемы человечества. Согласны? И это здоровое явление. Политкорректность же не даёт обществу размышлять. Размышлять? Что это такое? У Тае в голове варёная густая каша... с комочками. И... с кусочками персика. Чонгук неотрывно за ним следит... Следующие полтора часа прошли в горячке. Тае изрядно вымотался и устал от слепящего света софтбоксов. Он даже не стал просматривать получившиеся снимки, одеваясь непослушными руками. Чон пришёл на помощь, нашёптывая ему всякие возбуждающие вещи, вроде: «Теперь мне захотелось в спальню рояль. Я хочу тебя на нём...» В итоге Тае нашёл себя на расправленной холодной постели в номере отеля – с горячей головой, захлёбывающими стонами и сжавшим пальцами простынь. Как-то так проводили ночи фавориты?

***

Недели через две Чон уже рассматривал пачку распечатанных, подкорректированных снимков, что от применения фотошопа не стали выглядеть менее непристойно. Да, не вульгарно, но всё-таки эротично. Честно говоря, Тае в шоке глядел на копию себя, то соблазнительно выгибающегося у рояля, то согнувшегося, будто устало подперевшего лоб рукой, то лежащего на полу, скрестившего ноги в воздухе – и абсолютно голого. Чонгук удовлетворённо рассматривал обладателя самого изящного тела. Обмолвился, что ему больше всего идёт быть без одежды, и заверил, что фотограф – высокая фигура в культурном обществе, и ни за что не распространит скандальные фотоснимки. Он, мол, вообще не берётся за такую работу, но сделал в ряде правил исключение (за хорошую плату). Конверт со снимками был закрыт в сейфе. Больше Тае их не видел. В ноябре они запланировали поездку на январский отпуск в Финляндию, чтобы до рождения ребёнка отдохнуть. За Полярным кругом в резиденции Санта-Клауса хотелось угодить уже немаленькому Йену, не верящему в сказку, но ещё, как ни крути, ребёнку. Они увидят северное сияние, финнов, катающихся на велосипедах даже зимой, единственный, но самый длинный материковый фьорд* во всей Скандинавии... А на сам Новый год Чонгук предложил поехать в Шанхай. Новый год в Шанхае – это колокольный звон в монастырях, неоновые огни, громадные драконы и львы, наполняющие улицы, украшенные лодки вдоль рек, бумажные красные фонарики и фейерверки... Йен попросился на Новый год в Пекин. К маме. Тае зарёкся снова переступать порог того дома, и Чонгук согласился съездить с сыном домой до сумерек. У жителей Поднебесной есть традиция. Торжество празднуется в кругу семьи, и праздничный ужин не начнётся, пока не соберутся все. А потому появился такой обычай – оставлять свободные места для тех гостей, кто не смог присутствовать на празднике. Тае вспомнил. В прошлом году в том доме он видел один пустой стул.

***

В ноябре Чоны полетели в Китай по случаю годовщины смерти Риджин. Чонгук вернулся оттуда злой как чёрт, а Йен замкнулся на целую неделю. Итог такой: под горячую руку Чонгука лезть нельзя, мальчика трогать тоже опасно, а у самого Тае на носу премьера первого спектакля с обновлённым составом. На свой страх и риск без свидетелей он позвал парня с собой на репетицию в театр. Йен сначала поупрямился, ссылаясь на то, что у него кружки после уроков и вообще нет времени на безделье, но его протесты были не слишком убедительны, так что Тае потратил на уговоры чуть больше своего терпения. И мальчик нехотя сдался. Тогда был последний день перед премьерой. На самом деле Тае было не до проведения развлекательной программы для ребёнка с тяжёлым характером, но его заменил старый-добрый Ларкин. Хунхэ прихватила с собой свою пушистую как облако собаку, которой было суждено познакомиться с собачником Йеном. На вопрос: «Чей это ребёнок?», – Тае бесцветно сообщал, что знакомых. Посвящать всю труппу в свою личную жизнь у него не было ни права, ни тем более желания. А может, они и так догадались. Впрочем, ему было абсолютно всё равно. В начале декабря у отца с сыном состоялся тот самый разговор полового воспитания. А на следующий день в выходной они снова поехали на теннисный корт. Мальчик с крайне важным видом делился с дядей Алексом тем, что ему папа рассказал и какие сопутствующие картинки показал, объясняя, как спят взрослые. В общем, Йен теперь всё-всё знал. И ко всему прочему был прямым как рельса. — Папа раньше говорил, что целовал и обнимал маму, поэтому появился я. Он соврал. Но я теперь знаю, как это происходит. — И что я тебе ещё сказал? — Чтобы заниматься тем самым делом, надо всегда обнимать и целовать, потому что иначе со мной не захотят быть. Миллер рассмеялся, а Чон довольно растянул губы. — Всё верно тебе папа сказал. Нужно быть обходительным кавалером со своей дамой сердца. — А ещё папа сказал, что, если мне понравится мужчина, он меня в любом случае поддержит. — Конечно, Йен, главное для нас всех – это твоё счастье. И мама бы сказала точно так же. При упоминании мамы Йен грустно улыбнулся. — Но я не хочу жить с мужчиной. У меня будет четверо детей. И моя жена будет, как мама – добрая и красивая. — Это куда тебе столько детей? – задал отец. — Я хочу. Мы будем жить все вместе. Всегда. Но сначала мне надо получить образование, потому что нельзя заводить семью, пока не работаешь. В общем, я ещё не скоро женюсь... Миллер сочувственно похлопал его по плечу. — Зато у тебя есть ещё много времени, чтобы найти свою любовь. Тебе уже кто-нибудь нравится? — Нет, – поморщившись, важно ответил парень. – Мне с одноклассницами не очень интересно, хотя они постоянно со мной разговаривают. Тае усмехнулся и подумал, что это очень в духе Чонов.

***

В канун Рождества, то есть двадцать пятого декабря, ничего не предвещало беды. В гостиной стояла большая украшенная ёлка. Чонгук к этому дню был прохладен, Тае вроде как был занят учёбой, а Йен просился на каток с одноклассниками. Этой ночью Тае спал беспокойно. Ему приснился несколько жуткий сон: дедушка с мамой... Два покойника во сне – это уже перебор. К своему ужасу, мама была молода и беременна, да ещё и плакала. Тае думал, что, возможно, она носила Михён, но во сне он был подростком, а у них с Михён год разницы в возрасте. Если бы его сон посетила и сестра, Тае бы попросил свой организм не просыпаться, потому что три покойника – это уже не перебор, а катастрофа. Всякий раз, когда он видел деда, его жизнь шла под откос, что же тогда будет при встрече их троих? Проснулся он в пустой холодной постели. За окном медленно падал снег. Выбираться из тёплых объятий одеяла совсем не хотелось. Ещё было темно. Ночной кошмар оставил неприятный осадок, из-за которого он так и не смог доспать пятнадцать минут. Мадам Го сообщила, что Чон ни свет ни заря уехал по делам. Йену разрешили погулять с друзьями, конечно, под наблюдением. А Тае поехал в Тахру. Вот так не увидел Чонгука утром, и весь день наперекосяк. Утренние ритуалы нарушены, что может быть хуже? Поздно вечером их пути сошлись в кабинете после того, как Чон, тоном, не предвещающим ничего хорошего, попросил его аудиенции. Вид у него был мрачным, а хмурая складка между бровями, кажется, не разглаживалась с самого утра. — Я не стал тебя утром будить. Кое-что случилось. Плохое. – После таких слов хочется сию секунду провалиться сквозь землю. Тае серьёзно напугался, ведь, если не он причина плохого события, то... Кто? – Ночью Хан стало плохо. – О суррогатной маме не было и мысли. И Тае даже не сразу понял, при чём здесь она. – Ей сделали внеплановое УЗИ. Утром кесарили. Речь шла о спасении её жизни. Не ребёнка. Каких-то пару фраз... Тае ведь никаких нюансов беременности и рождения не знает. Родиться на двадцать пятой неделе – это плохо? Кесарево – плохо? Что подразумевается под этой плохой новостью? — Тебя не интересует, жив ли ребёнок? Ты понимаешь, что произошло? — Не понимаю, – серьёзно и тихо. — Хан жива. К счастью. – А в голосе ни грамма радости. – И ребёнок, но... Это скорее выкидыш, чем рождение. Мне предложили отключить её от аппаратов. Прогнозы неутешительные. Её. Девочка. И вот так просто перед глазами встали слёзы. О каких прогнозах речь? Сегодня – снег, завтра – смерть? — Она глубоко недоношенная. Пятьсот двадцать грамм... Даже если она выживет... В общем, ребёнок может остаться инвалидом. Для Чонгука тема детей болезненная. Первый был выкидыш, второго с трудом получилось сделать, прибегнув к медицине. Да, у Риджин тоже были сложные роды, но к Тае это не имело никакого отношения!.. И не должно было образоваться проблем... Не должно было... Чонгук отвернулся к окну, не выражая эмоций и не добавляя слов. И Тае ничего не спрашивал, боясь услышать страшные вещи, которые разрушат привычную форму жизни. — Я не готов подписать этому ребёнку приговор. Я думал об этом весь день. У меня достаточно денег, чтобы воспитывать ребёнка-инвалида. Это решение я тоже приму за нас двоих. Она родилась, значит, так было суждено. Вот Тэхёна охватывает растерянность и непонимание: как вообще дальше жить, дышать, есть, общаться с родными и знакомыми? Будто в их мире потух свет. И впереди тёмный коридор в неизвестность... — Почему ты молчишь? Ты не хочешь её спасти? — Хочу. Я боюсь... — Один врач дал мне надежду. Я не знаю, сколько месяцев она пробудет в реанимации, но это займёт много времени. Мне посоветовали хорошего реабилитолога. Но это уже потом. После её выписки проблемы только начнутся, понимаешь? Я не хочу думать, что только я один за неё борюсь. Она очень маленькая – ей нужна большая любовь. Понимает. Уже на следующие сутки их пустили в реанимацию в одноразовых халатах и масках. Просто посмотреть. Шанс увидеть ещё хотя бы раз мог не предвидеться. Совсем крошечное, поместившееся бы на ладонь тельце лежало в кувёзе. На вид истощённый, очень хрупкий организм. Такая тонкая нежная кожа, через которую видно сосуды... Не то чтобы Тае раздирал отцовский инстинкт, но сердце жалостливо трепетало, видя хрупкую жизнь, ни минуты бы не прожившую вне этого инкубатора. Чонгук был очень серьёзен, а Тае все эти полчаса давил в себе слёзы. Было очень страшно. Но он хотя бы чувствовал сильное плечо рядом, а этот малыш был совсем один. Что же ты вышла так рано?.. Будто услышав его мысли, Чонгук произнёс: — Диана хотела поскорее тебя увидеть в Рождество. «Диана» с латинского – божественная. Наверное, правда так хотела попасть на Рождество. Божественная девочка. Тае наконец-то улыбнулся. — Диана?.. У французского короля Генриха II была внебрачная дочь по имени Диана Французская, рождённая то ли от любовницы, то ли от фаворитки, что её воспитывала. Чем-то на них похоже... Ну почему история так любит повторяться? Настоящие королевские страсти.