Мамур

Неужели супружеская жизнь — это сверкающий дом, красивый ребёнок, тюлевые занавески и секс субботней ночью и то, если повезёт? Как случилось, что жизнь стала такой предсказуемой? Лия Флеминг. Ласточки Когда от самого себя ничто не зависит, начинаешь уповать на веру в бога или чудо – неважно, как обзовёшь – в ход идут любые уговоры, лишь бы помогло. До рождения ребёнка Тае находился в состоянии тревожного ожидания, а после рождения – в тревожной неопределённости. Ему показалось, за две недели жизни Дианы он повзрослел на лет десять – р-разом. Йен отреагировал на весть о появлении сестры нейтрально. Никто и не ожидал от него иной реакции: он этого ребёнка не видел, не трогал, даже толком не слышал, как протекала беременность – что ему к ней сейчас испытывать? Йен обладал практическим складом ума, как и его отец, и такой же отличной памятью, потому задался логичным вопросом: по какой причине февраль наступил в декабре? Он ведь помнил, что Диана должна была родиться в последний зимний месяц. Чонгук решил не посвящать его в подробности, ограничившись объяснением, что его сестра стремится приходить к финишу раньше всех. Йен ещё ненарочно спросил одну правильную вещь: «В Диану уже вселилась душа?» «Да, вселилась», – про себя проговорил Тае и надолго над этим задумался. Доктора Перинатального центра сказали им так: риски заболевания у недоношенных высоки, но здоровье ребёнка зависит не только от родов, терапии, а от самого потенциала, с которым ребёнок приходит в этот мир. Им привели много хороших примеров о судьбах недоношенных детей, которые в свой первый год жизни успешно прошли реабилитацию, догнали сверстников в развитии и жили полноценной жизнью. Дать точный прогноз не могли – не боги. И подготавливали и к худшему сценарию – соответственно, проговорив, с какими трудностями обычно сталкиваются родители малышей, которым повезло меньше. Как правило, у недоношенных страдают два органа чувств – зрение и слух, а также нервная система. Патологии могут выявляться впоследствии. На счету важен каждый день в инкубаторе, зависящий от правильно подобранной методики лечения с постоянными обследованиями. Тае находился в кабинете в тот момент, когда врач озвучил стоимость содержания первого месяца. Сумма была огромной, но, совершенно очевидно, кошелёк Чона от этого не обеднеет. Корея – передовая страна в области здравоохранения, и, пожалуй, нет такого заболевания или патологии, которыми бы здесь не занимались. Ценник уступал Европе и США, но всё равно кусался. Например, одному Тэхёну было не по карману болеть. А Чонгук не искал лазеек сэкономить – не на здоровье своей дочери. Персонал называл недоношенных деток «торопыжками» и делил их на «дюймовочек» и «мальчиков-с-пальчиков». Во всём отделении их Диана была самой маленькой дюймовочкой – не за всю практику, а среди сегодняшних младенцев. Врач рассказывал, что они выхаживали ребёнка с ещё меньшим весом, чем был у Дианы. А Ларкин поделился тем, что его брат родился недоношенным и ничего – жив-здоров, и не лежал в дорогостоящей клинике. Что уж говорить, за пятьдесят лет медицина далеко шагнула вперёд. А вот одна горничная поведала историю про то, как от такого торопыжки её знакомые написали отказную в роддоме. Как итог: абсолютно здорового малыша в возрасте двух лет усыновили. Раз на раз не приходится, и удача не улыбается всем, но для тех, кто не выбирает между «оставить» или «отказаться», любой лучик надежды от таких вот историй – стимул не сдаваться. В общем, конечно, всем хотелось верить в лучшее. Хотя Чонгук говорил, что его отговаривали оставить ребёнка, по сей день Тае не слышал, чтобы кто-то из медперсонала сулил им ДЦП и ужасное будущее. Оказывается, и здесь Чон приложил руку: он говорил с главврачом; ясно дал понять, чтобы никто не смел раздавать ему паршивые советы и преждевременно обрекать на инвалидность, когда у Дианы ещё ничего не подтвердилось. За две недели и Чонгук стал другим – более замкнутым, неразговорчивым. Тае понадобилось несколько дней для осознания и принятия, и, когда он сам пришёл в себя, тем же вечером поднялся в кабинет к Чонгуку. И как когда-то давно сел к нему на колени, обняв. Не нужны были никакие слова. Всё, в чём они сейчас нуждались – подставлять друг другу плечо. Невозможно быть готовым к трудностям. И невозможно просто взять и отказаться от своего ребёнка. Тае второй раз за время их отношений видел его таким разбитым, и первый – после смерти жены. И на сей раз он не имел возможности отступить. Для него был только один путь – собрать всю волю в кулак и идти дальше рука об руку с трудностями. На две недели жизни Дианы их снова к ней пустили. Они смогли дотронуться до неё, погладить. Тае никогда не испытывал ничего подобного... Его переполняло сразу столько эмоций, столько трепета, что ими можно было вязать крючком. Крохотная жизнь за стеклом кувёза была подобна хрупкому узору снежинки – её нельзя вверять в горячие руки людей: иначе она растает... В тот день Тае оставил около инкубатора маленький крестик – это как раз был тот случай, когда сделаешь что угодно, лишь бы стало лучше. И, хотя вера в бога в нём со временем сошла на нет, он сходил в церковь и попросил свечу никогда не гаснуть. На новом этапе жизни у них с Чонгуком произошло повторное узнавание слабостей, увлечений, мнений друг друга. Таким образом, Тае узнал, насколько Чонгук критичен к религии. — Я, конечно, рад, что ты всерьёз беспокоишься о Диане, но с божьей помощью ей далеко не уехать. — Я просто захотел этого. Что плохого? — Не плохо – глупо. Знаешь, я ещё могу понять, когда в веру ударяются люди зрелого возраста, но ты же молодой – кто тебе эту чушь навешал? — А тебя-то это почему так волнует? Я тебя не заставляю верить. — А я высказываю своё мнение. Эти ваши кресты... Сам ты не носишь, но вообще вдумывался? Распятый Иисус на кресте – то есть одного раза было мало? — Какого раза? — Его распятия, какого ещё. Это надо запечатлеть и носить? Тае внезапно улыбнулся, осознав, что обычно равнодушного ко всему мистера Чона потянуло на философию. И это было... так по-настоящему с ними. — Мне всё равно, какой смысл несёт крестик. – Тае приобнял его. – Я просто хочу, чтобы ей было хорошо. Нормальная объяснительная? Чонгук усмехнулся. Нормальная. Тае наконец-то поделился с Хунхэ новостью о рождении ребёнка. Сказать, что она была в шоке – это ничего не сказать. С минуту она вообще молчала, не веря своим ушам. Скорее всего, даже затаила обиду, но виду не показала и поздравила. Ни работа, ни учёба на ум не шли. На Новый год Чон с сыном слетали в Пекин вдвоём и вернулись уже первого вечером. Никакого Шанхая, никаких развлечений. Стоит понять правильно: Чон не накладывал запрет на веселье и отдых – дело в том, что ни у кого не было запала веселиться. Январский отпуск тоже накрылся медным тазом. По закону подлости: всё, что может пойти не так, точно пойдёт не так, стоит только отлучиться – и это вторая причина, по которой они отменили запланированные поездки. Если бы с Дианой что-то случилось... они должны были быть рядом. В Перинатальном центре уже все в отделении «торопыжек» знали их пару в лицо: от пребывающих там мамочек до медперсонала. Профессиональная этика врачей не позволяла выказывать своё отвращение к подобной связи, хотя Тае был уверен, что провожающие их взгляды выражали неприязнь или же осуждение. К тому же, в дни посещения они всегда приезжали вдвоём, прямо как настоящая замужняя пара, шагая чуть ли не под ручку. Тае сам непроизвольно жался к нему теснее. Ещё через месяц им разрешили поменять Диане подгузник. Секрета нет никакого – Тае не умел. И похолодел от страха, когда ему показывали, в то время как Чонгук безмолвно за ним наблюдал. Меняя этой крошке подгузник, Тае с трудом унимал дрожь в руках, боясь причинить ей вред своими большими неловкими конечностями. А на следующую встречу – Диана ещё была на аппарате искусственной вентиляции лёгких – они увидели её первую улыбку. Во сне. Диана была в шапочке, поджимая кулачки, выглядя, точно игрушечный пупсик – лишь с тем различием, что на кукле не может быть трубок. Но от её улыбки в душе разлилось счастливое умиротворение, будто вот же!.. Вот!.. Улыбается. Значит, здоровая. Значит, всё у неё наладится... В общей сложности интенсивную реанимационную помощь Диана получала три месяца... Она должна была появиться на свет в феврале, а на дворе уже цвёл апрель. Весна... Йен перешёл в среднюю школу. Уже не просто мальчик – подросток, вечно грустный и уставший, по самое не хочу заваленный учёбой. А Тае поступил в университет на заочное. Разумеется, так оперативно он смог это осуществить исключительно благодаря связям. Чонгук не позволил ему ждать ещё полгода, чтобы потом со всем потоком сдавать вступительные с творческим экзаменом и лишь в следующем году приступить к учёбе. Тем более, в связи с поспешным появлением Дианы, требовались поправки в расписании дня. Тае не заартачился: спокойно принял то, что ему дали. Первокурсником он оказался так же неожиданно, как стал отцом. Оба события ещё не в полной мере улеглись в голове. Сейчас для него всё было в новинку. Складывалось впечатление, будто жизнь решила одновременно вытянуть из рукава все припасённые сюрпризы. И в эту же тепло-апрельскую пору им впервые дали на руки Диану... Чонгук её тогда взял. Тае в жизни бы не подумал, что когда-нибудь будет рад плачу ребёнка. Такая малышка в руках большого папы... И плакала она не как все новорождённые, а совсем тихонько. А ему почему-то захотелось плакать навзрыд. — Ласточка моя, – нежно прошептал Чонгук, держа её с такой осторожностью, будто ему вверили лувровский экспонат. – Не плачь, малыш, а то папа Тае тоже заплачет. Смотри, как дрожит твой папа. А тот действительно заметно дрожал, с липким страхом, окатывающим его с хребта до пят, принимая дочь на руки. Дочь... Какое странное ощущение от этого знания. Диана Дюран. Его дочь. У неё карие глаза. Большие, как две сияющие пуговки на лице, смотрящие с надеждой и затаившимся страхом. Тогда, глядя в эти живые глаза, Тае хотелось ей сказать, чтобы она не боялась, ведь никто её не бросит. Она в этом мире не одна. — Успокоилась, – с улыбкой отметил врач. – Рассматривает папу. — Да, Диана? – обратился Чонгук, поглаживая её по ручке. – У папы красивые глаза? А ты в меня пошла, ты на меня похожа. Все фразы, произнесённые Чонгуком столь нежным тоном, пробуждали внутри тех самых бабочек. Тае ещё не приходилось видеть его настолько ласковым. У него самого горели глаза. Это так завораживало... — Сейчас Диане предстоит второй этап. Мистеру Чону я уже говорил: в отделении у нас есть палаты для мамочек и малышей, чтобы сейчас они могли быть рядом, учились ухаживать, кормили грудью. У вас мамы нет. Мистер Дюран – вы отец. В ряде исключений ваше пребывание в центре возможно. Для Дианы сейчас очень важна психоэмоциональная связь с родителем. С ней может быть медсестра, любая другая женщина с вашей стороны, но примите к сведению, что Диана здесь и сейчас нуждается в поддержке близкого человека. И она привыкнет к тому, кто будет с ней рядом. Я вам очень рекомендую лечь в стационар, ради неё же. Тае внимательно посмотрел на ребёнка. Потом перевёл взгляд на Чонгука. Когда-то он сказал такую вещь: мол, Тэхёну не придётся рожать и всеми днями сидеть у кроватки, ведь для этого есть няня, в виду чего просил перестать драматизировать. Сейчас Чонгук молчал. Без всяких сомнений, он хотел услышать положительный ответ, но не торопился наседать. Тае сам согласился. Он не мог её предать. Как сказал Йен – в ней уже живёт душа. Она всё чувствует. Самое подлое – дать ей почувствовать одиночество.

***

Няню всё равно наняли. Она поселилась вместе с Тае в палату. Мадам Чен оказалась очень интеллигентной и приятной женщиной зрелых лет. С пребыванием в стационаре Тае требовалось освободить много окон в расписании. С Хунхэ получилось легко договориться, хотя он жутко стеснялся пользоваться учредительским положением. Но речь шла о новорождённом ребёнке, нуждающемся в повышенной заботе, а не об отдыхе на Шри-Ланке. Поэтому, конечно, она его отпустила. В Тахре тем временем полным ходом шла подготовка к новому спектаклю, и Тае там сейчас был как никогда нужен. Но жизнь вынудила повертеться. Между уходом за лежачим Чоном и уходом за Дианой практически не было разницы – он одинаково уставал. Быстро переступил страх к ребёнку. Его учили делать ей массаж, а также купать, пеленать, кормить и прочему необходимому уходу. Он лишь с внимательностью прилежного студента схватывал материал. И, разумеется, во многом помогала няня. В периоды катастрофической занятости не хватало энергетического запаса на самобичевание, в том числе не находилось времени на конфликты с Чонгуком. Тае каждый день посещал Центр, но заступал на свою «смену» в разное время: порой приезжал после обеда или на ночь, или же с утра. Он – не кормящая мать, и в его постоянном присутствии не было острой необходимости, поэтому они с няней меняли друг друга. Мадам Чен говорила, что Диана так хорошо себя ведёт у него на руках, а на чужих похныкивает. Конечно, как ей не плакать, ежедневно встречая множество чужих лиц и проходя через их руки. За месяц ласточка побывала у стольких врачей, у скольких Тае за всю свою жизнь не бывал. Когда на приёме она до визгов плакала, у него разрывалось сердце. Было жутко представить, сколько ещё боли могло ждать её впереди. Но врачи делали всё возможное, чтобы предотвратить осложнения. Тае не любил ночевать в палате, но в ранние часы проходил утренний обход – это взвешивание и ликование за каждый набранный грамм, а также обсуждение с врачом состояния ребёнка и тактики лечения. Врач положительно отзывался о здоровье Дианы, хваля и его за должный уход. Видно было, что ребёнок чувствует себя хорошо с папой. К хорошим новостям: Диана уже весит два триста и энергичнее кричит, если у неё забирают папу... Тае не ощущает себя курицей-наседкой, сверхзаботливой матерью или слишком мягкотелой нянькой. Сюсюканья не в его характере и не потому, что он холоден к дочери или всё ещё не принял своё отцовство – просто в проявлении чувств он несколько сдержан. Немаловажную роль играет общественное мнение. Так как Диана родилась в однополой паре, Тае принимают за слабый пол. В том самом смысле, что уподобляют женщине. Не беря в расчёт пассивную роль, Тае хотел, чтобы в нём в первую очередь видели мужчину – отсюда и сдержанность. Они с Чонгуком странным образом поменялись местами, и отныне второй был по части воркования с ласточкой. Этим обращением он удостоил её по той причине, что один птенчик у него уже был. К слову говоря, Чонгук заезжал в Центр каждый день после работы. Врач учил их, как правильно разговаривать с грудничком: не примерять роль исповедника и рассказывать всё что на душе, а соблюдать равновесие между подробностью и мимолётностью. Нужно говорить не ребёнку, а именно с ребёнком. За счёт слов Диана развивается и сильнее ощущает эмоции, вместе с тем активизируется работа мозга. — Как дела у моей ласточки? Кого сегодня Диана видела? Офтальмолога, да? Он смотрел твои глазки. А я тебе привёз красивую одежду. Давай договоримся, что ты быстро из неё вырастешь? Ты же уже не дюймовочка, ты у меня большая девочка. Тае прикусывал губу, слушая его медовые монологи. Было сложно сопоставить его хладнокровный образ председателя с этим милым папой. Однако, нежности к ребёнку не подрывали его авторитет, скорее наоборот – прибавляли мужественности. — Как дома дела? И отношения у них встали на спокойно-семейный лад. — М? Йен всё время ходит угрюмый. Устаёт после школы. Уже думаю, что подарить ему на день рождения. — Я тоже подумаю. Может, упоминал, что чего-нибудь хочет? — Не помню. В Финляндию они не полетели, но отец отправил сына на зимние каникулы в Японию, как он того и хотел. Ездил вместе с тётей Файей, которую давно не видел. То есть на день рождения теперь нужно дарить что-то другое. — Понятно. А на работе как? Чон неясно усмехнулся и ничего не ответил. Незадолго до выписки Диана очень напугала. Неожиданно посинела и начала задыхаться. Врачи быстро среагировали – подали ребёнку кислород, но вот помочь Тае были бессильны. Ещё час он трясся от ужаса, воображая трагический исход. Не находись они в больнице, и что тогда бы случилось?.. С маленькими детьми порой так бывает. Хочешь не хочешь научишься понимать, прислушиваться, оказывать правильную первую помощь и своевременно обращаться к врачу. Но это всё впереди. Он только учится быть родителем. Быть ответственным за ещё одну жизнь – это не просто слова. А выписали Диану с весом два пятьсот и без подтверждённых патологий. Однако радоваться не спешили. Этот год будет самым тяжёлым, и всё может измениться в одночасье. Им с Дианой предстоит ещё продолжительный контакт с врачами. Следующая их цель: побороть задержку в развитии. Неонатолог, у которого они наблюдались с самого начала и который дал Чонгуку надежду, напоследок сказал им, что детей спасают дорогостоящее лечение и первоклассные врачи, а не чудо и не «спасибо, господи». Впервые Диана оказалась дома в конце апреля. На улице было тепло, с утра дул приятный прохладный ветерок. Ларкин тихо разговаривал с перманентно уставшим Тае. Мадам Го славно улыбалась, точно гордая бабушка, принимая конверт с проснувшейся плачущей крохой, относя её в подготовленную детскую. Тае же показал няне её комнату. Дома было пусто: Йен в школе, Чонгук на работе. А он уже валился с ног от усталости. На самом деле, атмосфера больниц очень выматывает. Жутко представлять, как чувствуют себя врачи после смены. И чувствуют ли себя вообще? Отказавшись от завтрака, он задремал в кресле возле кроватки, поглаживая Диану. Перед тем, как сдаться в загребущие лапы усталости, он наконец увидел вазу. В ней стояли, притаившись, голубые нежные колокольчики. Конечно же, для ласточки...

***

С переездом Дианы он немного разгрузился. И снова вернулся к плодотворной работе в Тахре и одновременно к учёбе. В перерывах уединялся в кафе, разговаривая на громкой связи с няней, точнее, с Дианой. Без папы она не могла уснуть, но узнавала его голос. Он рассказывал ей французские сказки. Вот было комично, когда он, спрятавшись от посторонних глаз за дальним столиком, рассказывал сказку «Как осёл проглотил Луну». К счастью, никто не понимал его французский, и то, как он забавно говорил: «Господи помилуй! Господи помилуй! Мой осёл пил воду и проглотил луну! Мой осёл проглотил луну!» Понимали бы корейцы, о чём он болтает, покрутили бы пальцем у виска. А вот Диане нравилось – родной голос её убаюкивал. Тае специально накачал себе на планшет много сказок. Однажды ему на глаза попалась сказка «Про Королька, про Зиму, про Орла и про Королевского сына», точно названная в честь их странного семейства. Под длинный и странный рассказ Диана засыпала не менее сладко. На тринадцатилетие Йена Тае подсуетился и устроил ему сюрприз, а именно – квест. Чонгук разбудил мальчика рано утром – за час до будильника, и он бегал по всему дому, ища спрятанные записки, чтобы в конце концов найти клад, на совесть зарытый в бору. Клад – подарки от папы: несколько выбранных им книг и очень крутой набор для сборки макета с железной дорогой. Хоть Йен уже считался большим парнем, набору для сборки, тем более такому – с наворотами, импортными компонентами, реалистичными декорациями и классной железной дорогой – был ой как рад. И книги ему очень понравились (папа же лично выбирал). А Тае – не сам испёк, но заказал крутой вкусный торт с роботами. Пусть парень до последнего сохранял самообладание, не показывая пищащего восторга, но у него совершенно точно горели глаза. На свой день рождения Йен не мог полететь в Китай из-за учёбы, и приглашать домой одноклассников не захотел. На вопрос: «Почему?», – выразился: «Диана испугается». В этот момент за него появилась такая гордость. Совершенно точно, он уже не мальчик – он мудрый не по годам юноша. Как Йен принял нового члена семьи? Ему дали сестру на руки в присутствии отца. Йен выглядел таким же напуганным, каким ещё недавно был Тэхён. К счастью, на его лице, кроме растерянности, не проскальзывало никаких негативных эмоций. — А почему «Диана»? – начал он расспрос. — Мне понравилось это имя. — А почему глаза карие, а не как у Тае? — У неё генетическая мать кореянка. — А почему она плачет? — Потому что она маленькая. Покачай её, поговори с ней, и она успокоится. Йен сконфуженно улыбнулся ребёнку на руках, вызвав у отца смешок. — А когда она начнёт ходить? — Мы пока не знаем. Хотелось бы надеяться, что рано или поздно пойдёт. — А когда она начнёт говорить? — Не знаю, Йен. — А она будет называть меня братом? — Если ты не против. Йен забавно приосанился, неумело покачав малышку. — Не против. Пусть будет моей сестрой.

***

— Сколько Диане исполнилось? Покажи один пальчик. Покажи мне, сколько Диане лет. На численнике – двадцать пятое декабря. Нет-нет, время, постой, не мчись столь быстро, запорошив прошлое пушистой снежной крупой. Ёлка в гостиной – как и год назад. Заспанный, счастливый Тае в мятой футболке и легинсах и любопытный Йен, склонившийся над тортом – на год повзрослевшие. И уже годовалая, но ещё такая маленькая Диана в белых колготочках, чёрном нарядном платье с птичками и ажурном чепчике, поддерживаемая надёжными руками второго папы. Одна свечка в торте. Не погаснувшая. В этот же день годом ранее синее утро наступило на беззащитных домочадцев нехорошими известиями. Перед глазами до сих пор стоит эта картина. И испуг. За окном снова летает зимняя сказка. Год. Уже прошёл целый год. Это много или мало? Для Дианы – великое достижение. — Папа... – по слогам проговаривает она, показывая на Тае. – Па-па. — Да, твой папа. Покажи папе, сколько тебе годиков. Дай один пальчик. Диана что-то долго обдумывала, прежде чем надуть губы, завредничав. Она ещё не могла самостоятельно стоять, поэтому Чонгук её придерживал. Лишь в пять с половиной месяцев Диана начала держать головку, в семь – переворачиваться, а сама села и поползла совсем недавно. Из слов говорила только чёткое «папа», обращаясь так к обоим отцам, и непонятное «Ена» – называя брата. Задержка в развитии – это само собой разумеющееся, и специалисты отгоняют панику – у неё есть все шансы догнать ровесников. Диана до сих пор ездит на обследования, иногда не по разу в месяц. По причине незрелости организма возникает такая проблема, как неправильный рост сосудов сетчатки. У Дианы выявили первую стадию ретинопатии, как раз связанную с сосудами. Но, к счастью, этот недуг самостоятельно прошёл ещё в стационаре. Поэтому они до сих пор наблюдаются у офтальмолога, чтобы в случае негативных изменений в кратчайшие сроки подобрать лечение. Было страшно первые два месяца после выписки. Диана поздно начала издавать гуление и ещё позже лепет. Были подозрения и на тугоухость, так что ещё не раз они побывали у сурдолога. К их огромному облегчению, Диана недавно начала лепетать. Но делает это не часто – по настроению. — Диана, – снова напевом зовёт Чонгук, поглаживая её по чепчику. Она устала стоять и начала капризно хныкать. Йен всегда с энтузиазмом наблюдал за резкими перепадами настроения маленького человечка. — Где пальчик? – Чонгук обхватил её ручку, спрятав все её пальчики, кроме одного, из-за чего Диана вовсе расплакалась. Тае с Чонгуком весело переглянулись. – Ой, какая капризная барышня. Чего ты плачешь? Я не заберу твой пальчик. Держи мой. Диана успокоилась только после того, как села, удерживая папу за большой палец. Тае готов был любоваться ими вот так целую вечность... Что же за это время произошло в их отношениях? Общая драма сближает. Все стали подмечать, что Тае очень изменился с момента рождения дочери: стал спокойнее, степеннее, быстро отпускал негативные мелочи и, очевидно, помудрел. Он уже не принимал близко к сердцу Чонгуковы собственнические замашки. Каким-то образом это стало проходить мимо него. Не часто, но Чонгук совершал осмотр его телефона и планшета. Из-за вседозволенности, конечно, он наглел, просматривая не только сообщения, но также запросы в интернете и даже фотографии, и даже то, что находилось в корзине. А ведь Тае не давал поводов в себе усомниться: нигде не задерживался, в телефоне не засиживался, был нежен и послушен, не говорил неприятных вещей и больше не кидался с кулаками (ну прямо исправившийся преступник...). А также никогда не лез в его личное пространство. Боже упаси, взять телефон Чонгука! Попросту говоря, Тае всё спускал ему с рук, посвящая своё внимание дому и труппе. На место вечно кусающегося птенчика пришёл шёлковый мальчик. У Тае даже глаза подобрели, и он стал выглядеть моложе своего возраста. А ему ни много ни мало исполнилось двадцать три. Чонгука он знает с восемнадцати лет. Когда он успел повзрослеть? Когда они успели пожить вместе, надолго расстаться, сделать ребёнка и уже отметить его первый день рождения? Рождение Дианы сказалось не только на плюшевом поведении Тае, но, соответственно, и на Чоне. Дочка или как он называл её – ласточка – разрушала даже самые прочные внутренние барьеры, потому Чонгук превращался в балующего папу. Так не сыграешь. Он нежил её, постоянно целовал и никогда не вымещал на ней плохое настроение. Единственное, что он запрещал – это гаджеты и мультфильмы. Чонгук терпеть не мог тенденцию с малолетства учить детей играть в телефоне, когда они ещё не научились ходить на горшок. Насчёт мультиков произошёл спор, в котором Тае заведомо был проигравшим. Чонгук напористо твердил, что мультфильмы, как и все фильмы, зомбируют народ, настраивая их на определённую программу. А для неокрепшего ума это вообще травматично. — Да что ты несёшь? – У Тае заканчивалось терпение. – Для этого и рисуют развивающие мультики. Она легко выучит английский и французский, если будет смотреть одно и то же на разных языках. — А ты считаешь, мультик, в котором у главного героя, к примеру, умерли родители – это нормально? — Я ничего не считаю. В чём отличие мультиков от сказок? И там, и там у какого-нибудь персонажа может не быть родителей. Ребёнок не думает о таком. — И ты об этом не думаешь, а вот здесь это отпечатывается. – Ткнул себе в висок. Надрываться было бессмысленно. Тае цокнул, недовольно сложив руки на груди. – Не закатывай глаза. Я вот вырос без мультиков и сказок и как-то выучил несколько языков. Ты меня понял. До двух лет чтобы я не видел её у телевизора. — Может, тебе уехать жить в лес? Этот мир такой опасный, даже сказки травмируют. Чон снисходительно кивнул. — Я только за секс на природе, если ты об этом. Пришлось отступить. Тае тоже не хотел травмировать свою нервную систему. Ну а Чонгук продолжил совать нос во все сферы жизни семьи. В постели у них стало больше страсти. Секс случался нечасто, но зато он был ответным с обеих сторон, и Тае дал раскрыться своей чувственной стороне. Всё потому, что он всегда был расслаблен, открыт и податлив. А если Чонгук устраивал сцены ревности, Тае начинал безобидно флиртовать на все его нелепые заявления и со счастливой улыбкой отшучиваться: «Ты что, совсем дурак?» Только по этой причине удавалось избегать крупных ссор. Тае стал именно тем, каким Чонгук хотел его видеть возле себя. И это не первый случай в истории, когда рождение ребёнка усмирило одного родителя. Тае не мог сказать, что при таком жёстком контроле ему было плохо. Как бы там ни было, он чувствовал себя счастливым: ему нравилось отношение Чонгука к дочери, да и между ними двумя было много хорошего. Хотя Тае не имел богатого сексуального опыта, он всё равно уверовал в то, что лучше секса в его жизни быть не могло. Мысли о побеге его больше не посещали. Грели душу и творческие успехи Тахры. Их показывали по телевизору в новостях; афиша их спектаклей, как и у Юнивёрсал, распечатывалась в большом формате. В их команду присоединился – барабанная дробь – китайский хореограф Хуан Имоу, заняв место балетмейстера. Он привёл с собой своего помощника-хореографа. Труппа мгновенно оживилась, у всех загорелись глаза. Они готовили спектакль под названием «Цвет крови», который показывали по городам, а потом с ним же снова поехали в Китай, где их здорово приняла публика. Наконец-то вся труппа начала получать гонорары за свои труды. Балетмейстер же принёс пользы их труппе куда больше, чем они предполагали: он имел своих денежных балетоманов, что покрывали им расходы на спектакли. Что ж, можно было с уверенностью сказать – Тае счастлив. Труппа развивалась, любимый человек любил, дочь росла здоровой, хорошо себя вёл Йен. Он даже не омрачался, когда их дом посещала Файя с мужем. А она, наверное, за порогом спальни от отчаяния грызла себе ногти. Но что самое главное – Тае о ней даже не думал. Он был занят только своей жизнью и чувствовал, что теперь-то всё по своим местам.

***

После Китайского Нового года, во-первых, у Дианы произошёл скачок в росте, и во-вторых, она начала понемногу ходить, держась за руки. По утрам Чонгук почти всегда просыпался раньше и отправлялся в детскую. Иногда Тае будили агуканья и прикосновения детских ладошек к щекам. А сегодня предстала такая чудесная картина: навзрыд плачущая Диана в белой пижаме и голый по пояс Чонгук, укачивающий её на руках. — Боже... Крики с утра резали слух точно так же, как лязг вилки по тарелке. — У нас режутся зубки. Мы хотим к папе. Тае проморгался, вяло сел, и принял из его рук соску, забирая дочь себе. Она сразу к нему потянулась и крепко обвила рукой шею, сжав пальчиками его загривок. Сонливость как рукой сняло. После прорезывания зубов у Дианы ухудшился сон, аппетит, и она стала более капризной. А ещё тянула в рот всё подряд. Для этого у них была специальная игрушка-прорезыватель, которую она грызла. Но, если Диана ни в какую не могла уснуть, они мазали ей дёсны зубным гелем на основе лидокаина. Таким образом, обнимая его, она постепенно стихла, ковыряясь пальцами в его волосах. — Главное успокоительное, – иронично отметил Чон. – Я тоже хочу так забраться. Папа возьмёт меня на ручки? С образовавшейся тишиной повеяло романтическими флюидами. — Такую детину папа брать не будет. — Как обидно, – с наигранным сожалением. Чонгук прилёг рядом и, устроившись под боком, стал поглаживать Диану по спинке. Тае дал ей пустышку и уложил на кровать между ними. Дочка не торопилась снова ко сну. — Она такая куколка... – нежно проговорил Тае. — Ласточка. – Сначала погладил её, а потом Тае – по щеке. – И мой птенчик. – Диана на этот жест снова скуксилась. – Что такое? Не нравится, что я папу трогаю? – В подтверждение своих слов снова погладил Тае по щеке, забавясь с ревностного хныканья дочери. – Не будь жадиной. Я тоже люблю папу целовать и обнимать. На простой поцелуй в губы с папой Диана вовсе разревелась. Тае фыркнул на него, однако тень улыбки проскользнула на его губах. — У вас это родственное: вредничать? Всё-таки разулыбался. — Что заслужил. — Вы меня недооцениваете. – Чонгук забрал у Дианы соску и расстегнул ей пижаму, пощекотав у пупка. – Знаешь, что ёжики здесь беззащитные? – обратился к ней же. Тае до сих пор помнит эту фразу – после неё они первый раз поцеловались. Сейчас Чонгук дул губами ей в животик, отчего образовывался забавный звук, и Диана смеялась. Быстро сменила гнев на милость, весело толкаясь ножками. – Поехали со мной? — Па-па, – улыбчиво пролепетала она. Чонгук легко подхватил её, усадив на свои колени. Стал дёргать ими, имитируя ухабины, а потом разводил ноги так, чтобы Диана проваливалась и в этот момент подхватывал её. Некогда капризная барышня вся разрумянилась, повеселела, звонко вскрикивая. В такие моменты Тае становился молчаливым зрителем, с замершей улыбкой довольствуясь теплом в своём мире. И больше ни о чём не думал.

***

Ларкин, конечно же, сопровождал его на гастролях в Китай. Впервые Тае пришлось на столь долгий период разлучиться с дочерью. Несмотря на бодрый рабочий настрой, он чувствовал себя погано и каждый вечер разговаривал с Чонгуком и Дианой на громкой связи. Ларкин с этого тревожного папочки диву давался. Вот ещё недавно он посещал психолога, ругался с Чоном и своим поведением всех держал в режиме повышенной готовности, а на сегодняшний день являлся эталоном семьянина. Из охраны именно Ларкин проводил с Дюраном больше всего времени и имел возможность следить за его метаморфозами. Диана всех напугала своим торопливым приходом в этот мир, и, к чему склоняется Ларкин – по этой причине у Дюрана произошла переоценка ценностей. Сразу после выписки из Центра у Миллера закрались подозрения, что парень дрогнет из-за огромной ответственности и у него попросту сдадут нервы, и этими же опасениями он заразил Чона. За Тае пристально наблюдал весь персонал дома и охраны, докладывая о каждом неровном шаге. Сам Тае не замечал косых взглядов и в каких-то моментах странных, наводящих вопросов. Это происходит, если человек полностью сконцентрирован на чём-то своём. И, действительно, он был сосредоточен на трёх аспектах: семья, труппа и учёба. Если он не учился, то был озабочен расписанием записей к врачам Дианы. А если он не учился и не был дома, то с утра до вечера занимался в студии, и после – сразу спешил домой. Ни у кого не получилось узреть в нём «беглянские» задатки. А няня всегда отзывалась исключительно в положительном ключе: «У дочери с отцом взаимная привязанность. Мистер Дюран искренен». Ларкин сам в этом убедился. После последнего спектакля «Цвет крови» в Китае балетмейстер устроил фуршет, пригласив знакомых китайских персон высшего света. Чон не разрешил Тае туда пойти, и тот без истерик остался в гостинице. В том и проблема: его чересчур прилежное поведение в сравнении с событиями годичной давности так и просится под сомнения. Ни у Миллера, ни у Ларкина не имелось детей – справедливо считать, что они не могли в полной мере понять, как рождение ребёнка делит жизнь на до и после. Но ведь далеко не каждого родителя меняет появление своего ребёнка. Ницше писал: «Материнство достойно уважения. Отец – всегда только случайность», – но это не непреложная истина, и Тае тому доказательство. — Братец, тебя прямо не узнать. Что, даже не поспоришь с боссом? Это же фуршет: холодная невкусная еда, сомнительные знакомства... Мм. – Конечно же, Ларкин иронизировал и ни в коем случае не пытался настроить его на ссору. Фуршет – не самое интересное и безопасное место для занятого привлекательного мальчика. Только вот Тае нужно обзаводиться связями в своей творческой тусовке. Афтепати – прежде всего вечеринка, а молодой Дюран толком нигде не бывал. — Я не хочу с ним ругаться, – аргументировал он свою покорность. И это было мудрым решением. Но как бы Тае ни хотел впутываться в неприятности, они сами к нему прилипли. Утром в его номер доставили букет цветов с запиской. Не от Чонгука. Разумеется, Тае похолодел от ужаса, воображая, чем для него обернётся знак внимания от неизвестного дарителя. Во вложенной открытке была запись на английском: «delicate flower». Нежным цветком Чонгук его не называл... И никому другому того делать не позволит. Тревожность переросла в мини паническую атаку. Больше всего испугался Ларкин. Тае попросил никому не рассказывать про этот инцидент. Чистосердечно клялся, что не знает дарителя, иными словами – боялся кары. Понятно было одно – кто-то ждал Тае на том фуршете. На следующий день они благополучно вернулись в Корею и тревожность забылась; букет, скорее всего, уже гнил на помойке. К сожалению, Ларкин не сохранил секрет. Он и не обещал. В его обязанности входит защищать клиента, а неизвестные дарители – это ни что иное, как угроза. — Почему ты не сказал про букет? – тем же вечером поднял тему Чон. Тае был не готов к допросу и ещё очень взвинчен. – Кто этот человек, и где ты с ним познакомился? – более миролюбиво. Чонгуку так же, как и ему, не хотелось раздувать из мухи слона. Конечно, в том случае, если Тае говорит правду. — Я не знаю. Клянусь! Я ни с кем не знакомился! Я не знаю, кто это. — Ну-ну, успокойся, я тебе верю. – Тае растерянно прижался к нему, испугавшись, что потеряет свой маленький тихий мир. Он нагрелся в лучах мирной жизни и со всей осторожностью берёг это положение. – Ларкин мне рассказал. Тебе стало плохо. Мне не нравится, что ты мне не доверяешь – точнее, Тае, меня это расстраивает. Этот человек не обязательно должен быть твоим поклонником. Он может представлять опасность. Мы с тобой договорились: никаких секретов, тем более связанных с подарками. Хотя Чон был спокоен, от него всё же чувствовалось напряжение. Логика проста: чем больше Тае ощущал себя виноватым, тем наглее Чонгук манипулировал его чувствами. И, когда он попросил его телефон, тот беспрекословно подчинился. «Я тебе верю»? Уж точно это не было знаком доверия. Отойдя к окну, Чон с невозмутимым видом просмотрел всё, к чему можно было придраться. — Ты стал много общаться с коллегами, – бесцельно озвучил факт. — Это плохо? — Нет. Всё в порядке. Ты не огорчаешь меня. – Бросив телефон на диван, подошёл к сидящему Тае со спины, поцеловав в шею. – Мне не нравятся твои панические атаки. Давай обратимся к специалисту? Что, если тебе станет плохо во время выступления? Это серьёзно. — Нет. Мне не нужен специалист, – твёрдо отрезал. — Хорошо. Пока отложим. Не нервничай. — Ты будешь искать того человека?.. — Который прислал букет? Разумеется. Я должен знать его намерения. Тебе не о чем беспокоиться. Никто тебя не тронет. Больше эта тема не поднималась. И Тае не стал узнавать, кем же всё-таки оказался тот человек. А Ларкин на его осуждающий взгляд развёл руками, мол: «извиняй, я должен был так поступить». И они снова зажили спокойно, поддерживая образ идеальной семьи. Тае не знал, где Чонгук иногда задерживается, с кем может списываться, сколько женщин на него претендует и как пытаются добиться – может, караулят его у бизнес-центра, а может, подсаживаются к нему на ланч. К тому же, в Таншань, Мокпо и Окпо он ездит один – Тае не дано знать, чем или кем он занимает свой досуг. И он старается не мусолить эту тему. Правды он вряд ли добьётся, только создаст повод поругаться. Семейная жизнь – это не столько о доверии, сколько об искусно овладевшем навыке закрывать глаза. Кто-то должен совершать больше усилий над собой, а кто-то никому ничего не должен. Даже если так, Тае всеми силами пытается сохранить покой в собственной душе. Наверное, он и правда помудрел. Или же за него говорила трусость. С появлением ребёнка всё становится сложнее. В год и два месяца у Дианы произошёл скачок роста, и она начала развиваться по срокам как обычный ребёнок. В её лексиконе стало больше слов. В это же время она сделала первый самостоятельный шаг, но отчего-то напугалась подбадривающих слов и упала на пол. Снова поднялась лишь через полмесяца. Часто сменяющие друг друга взлёты и падения постоянно держали в стрессе. Наконец, Тае надел на неё тот крестик, который некогда оставил у её кувёза. Что бы Чонгук ни говорил, а он испытывал необходимость, помимо отличной медицины, ещё каким-то образом оградить ребёнка от тягот. Этот символ должен спасать и сохранять, и, пока ты искренне веришь, он имеет силу. Божественному ребёнку полагается нечто такое... Перед четырнадцатилетием Йена они поехали на Чеджу на пляж Хеопджа. Он относительно немноголюдный. Заход в воду постепенный, побережье простирается длиною в девять километров, песок на нём белоснежный, воды кобальтового цвета и вечнозелёные леса. Майский климат идеально подходил семейным выгулам, но от купания им пришлось воздержаться. Так и купаться жаждал только Йен. Сильные ветра, океаническое течение, высокие волны – неподходящие условия для плавания не только детей. Но Чонгук не разрешил Йену оставаться в отеле, тем более в одиночку лезть в бассейн, вот парень и не переставая бухтел, плетясь за отцом. Тае шагал далеко позади с фотоаппаратом на груди, в очках и кепке, как нанятый папарацци. Где-то ещё дальше шла охрана. Персиковое небо ласкало взгляд. Тае присел на песок, наблюдая за игрой с Дианой через объектив. Чонгук держал её, слегка приподняв от земли, и практически заходил с ней в воду, дожидаясь волны. Когда же прохладная пена пыталась догнать носки сланцев, Чонгук отходил на безопасное расстояние, а Диана поджимала ножки, звонко смеясь. Йена захватило зрелище, как бы он ни пытался того скрыть за серьёзной физиономией – глаза предательски сверкали. Отец, заметив пробудившийся энтузиазм, поддразнил сына, предложив так же поиграть с ним, отчего парень снова скислился и заворчал. В итоге с Дианой продолжил играть Йен: будучи в шортах, он смело заходил в воду по колено, держа её под мышками. Чонгук стоял рядом, контролируя. Парень мог в любой момент либо поскользнуться, либо случайно её выронить. Когда плескаться надоело, отец оставил Диану на Йена. Тот не отфыркнулся, а ответственно подошёл к поручению, как хороший старший брат, продолжив исследовать побережье с сестрой. Кажется, они искали ракушки. Чонгук неторопливо дошёл до фоторепортёра и опустился рядом с ним, положив ладонь на его колено. В ответ Тае прильнул к его плечу. — Как тебе здесь? – негромко спросил Чонгук. — Ты же знаешь, что хорошо, – усмехнулся тот в ответ. Чонгук засмотрелся на него, задумчиво сузив глаза. — Мне скоро сорок. Я ещё когда-нибудь услышу, что ты меня любишь? Тае одарил его очаровательной улыбкой, блеснув смеющимися глазами. — Я тебя люблю, и ты это знаешь. Чонгук надолго замер, продолжив что-то выглядывать на его лице. И, в конце концов, прервал молчание престранным вопросом. — И за что ты меня любишь? «Ты заменил мне всех», – первое, что пришло на ум и чуть не сорвалось с языка. — Что за глупый вопрос? Как будто любят за что-то. «А кого заменил тебе я?» — Всегда есть за что любить, так же, как и ненавидеть. — И за что ты любишь меня? – со смешком поинтересовался и он. Чонгук отзеркалил усмешку. В нейролингвистическом программировании (это псевдонаучный подход к межличностным отношениям) существует техника «якорения». Эмоциональный якорь – это некое действие, которое привязывает партнёра, по типу условного рефлекса. Ставить якорь важно на пике эмоций, как правило – после отличного секса. Отличный секс – это приятное ощущение. Если после секса каждый раз, к примеру, целовать партнёра в висок или гладить по спине – это станет для него стимулом, вызывающим приятное ощущение. Таким образом, расположить к себе партнёра, успокоить или же выказать свою любовь получится лишь одним поцелуем в висок. Да, Чонгук усмехнулся. И ответил: — У каждого свои якоря. – Погладил его шею – в том месте, где кожа особенно чувствительна к поцелуям. Тае, конечно же, подумал о другом. О чём-то приятном. И ещё о кораблях, возвращающихся в бухту. Беспричинно расплылся в улыбке. На песках Вьетнама он просил никогда его не оставлять. На берегу Бэйдайхэ просил не совершать ошибку. А на пустынном Хеопджа... ни о чём не жалел.