Мамур

Я не могу сказать тебе, как мне было больно. Я не хочу, чтобы ты знала, что боль существует. Анатомия страсти Когда дети что-то не получают, их грусть проливается слезами — это их единственный способ самовыражения. Это мощный инструмент достижения целей. Если что-то не получают взрослые, им не помогут слёзы. На Тае не было лица, когда он обратно сел в машину с кожаной папкой, зажатой в пальцах. Взгляд Чона едва скользнул по новому объекту, будто это было последними, что могло его заинтересовать. Не спросил, чем Миллер его расстроил, даже не заикнулся про таинственные бумажки. Так и остался в дрейфующей позе мудрого созидателя, готового в любой момент подставить плечо. — Это всё ты, — горьким укором. Догадкой. Даже если бы Чон был непричастен, он бы всё равно оказался единственным, кого можно было во всём обвинить. — Это твоих рук дело? — Сорвался на третьей ноте. — Это ты!!! Ты всё испортил!!! — внезапно налетел с кулаками в приступе неконтролируемой агрессии. — Ты подделал!!! Жестом Чон остановил водителя, сорвавшегося к нему на помощь. В помощи нет необходимости. Это не покушение. Всплеск эмоций, и очаг возгорания с лёгкостью обезврежен. И это они уже много раз проходили… Крики, кулаки. Чон без особых усилий поймал его руки, зажав в кольцо своих рук. Раз — и потушил. Прижал к себе. Тае ещё не рыдал, но его глаза слезились — ненавидящие. — Это же ты… — с быстро потухающей истерикой, с охватывающим бессилием. Будто в момент всё стало неважным, бездоказуемым. — Даже не понимаю, в чём снова перед тобой провинился, — тихо и спокойно куда-то ему в затылок. Водитель вышел. Хлопок двери переместил Тае в мистическое пространство, словно созданное кем-то только для них двоих, в котором время остановилось. За пределами автомобиля прохладой тянулась мгла, как в каком-нибудь американском хорроре, где двое в лесу или на шоссе притормозили, чтобы, ну, например, заняться сексом — перед своей внеплановой ужасающей кончиной. Больше никого. Больше ничего. Странно осознавать, что они единственные люди на всей Земле. В этот самый миг. Но не страшно. А не страшно, потому что… — Это ты, — повторил задумчиво, глядя на сизый туман за окном, просочившийся в салон. — Если хочешь — я во всём виноват. — Выпустив из тесных объятий, оставил одну руку у него на талии, второй же убрал его выпавшую прядку за ушко, привлекая к себе пристальный, укоризненный взор. «Жаль, ты не видишь того же, что и я, — не озвучив. — Это всё ещё меня пугает». — За что ты так со мной? Я даже не могу знать своего отца? — Господин Ким не твой отец. Александрия ошиблась. Взгляды не встретились, а столкнулись. По встречке. Вдумчивые, откровенные. Разговор без слов. Обнажающий. Чонгук ненавидел так же сильно, как и любил этот проникающий укор. И не хотел от него прятаться. — Ты всегда врёшь с таким лицом. Даже если. — У меня не может быть скрытых мотивов прятать от тебя твоего отца. Зачем мне это? — Ты лжец. Даже если… — Нет никаких свидетельств того, что они спали. Почему ты веришь домыслам, а не фактам? — Я не верю только тебе. — Если бы я знал, что ты сильно этого желаешь, я бы сделал так, чтобы он стал твоим отцом. Температура на термометре доверия полетел вверх, но это всё ещё не «плюс». — Я не этого хочу. — Тогда скажи, чего ты хочешь? Тае злобно усмехнулся, и в то же мгновение его лицо исказилось гримасой раздражения. — И что… Ну что ты сделаешь?! Создашь для меня радужный мир с единорогами? Посмотри на меня! На что похожа моя жизнь? Всё, чего я хочу, ускользает… Эти четыре года… — осёкся. — Ты даже не представляешь, чего мне это стоило, — отрывисто, как холодный ветер. — Не я по земле, а земля по мне ходила. — Верю, — примирительным полушёпотом. — Я знаю. И Тае знает — такие глаза, как у этого мужчины, могут быть только у удава, собирающегося обмануть глупого кролика. Гипнотизирующий зрачок. И хладнокровное сердце. — Не знаешь. Тебя не было рядом. Но сейчас неподходящее время, чтобы рассуждать о пользе расставания. — Тае. — Запрещённый приём номер один. — Ты несчастен — это моя вина. — Грязный трюк номер два. — Я знаю, что только моя. — Грубая сила раскаяния… — Это я не смог сделать тебя счастливым, хотя ты был в моих руках в том нежном возрасте, когда у меня были все шансы отсрочить или даже предотвратить твою болезнь. Даже так?.. Плохой однажды — плохой навсегда. Но не нужно. — Не хочу это слышать... Я тебе больше не мальчик из Юнивёрсал. Прибереги этот сопереживающий взгляд для других протеже. — Мистер Чон не перебивал, слушая со своей коронной невозмутимостью. Порой до дрожи в руках хотелось разбить эту маску лживой безмятежности! — Не знаю, что там у тебя на уме: хочешь ты вернуть меня, трахнуть или просто жалеешь — ничего не выйдет. Совсем. — Ты действительно не знаешь. — Это не ответ. — Что только ни сделаешь, чтобы не чувствовать себя хорошо рядом со мной. Но, Тае, я не такой уж ранимый. Теперь не такой уж… — Твоя кожа, должно быть, слоновья. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной в Корею. Разразился смех, но его это не рассмешило. — Ты и правда толстокожий… — Тебе нужно время, чтобы привести мысли в порядок. Я хочу помочь. — Подчёркнуто: — Как семья. — Мы и друзьями никогда не были, когда успели стать семьёй? Дерзость не трогала Чона внешне, что не скажешь про внутренние ощущения. — И мы ещё можем стать друзьями. — Сейчас расплачусь. — Не надо, — без сарказма, но и без улыбки. — Вот именно — не надо. — Если бы у нас всё было хорошо, тебя бы не посетила навязчивая идея искать безымянного родственника. Счастливые люди не гоняются за призраками. — Мистер Чон, — снова холодный официоз, как невидимая черта между ними, — вы для меня такой же чужой человек. Все, кто были мне родными, гниют в земле. — Тае. — Подлый метод раз. — Прошлое нельзя изменить, ровно, как и нельзя им жить. Не смотри вниз. Падать отсюда больно. Он не о буквальности. Прошлое — это и есть пропасть.

***

Очень редко он признавал свою слабость, будто не был ей подвержен, но ещё реже он её в себя впускал. Человек из глины. И лишь высокие температуры делают его прочным. Послушайте, глина — самый доступный и дешёвый природный материал. Ей можно придать любую форму — от кирпича до фарфоровой статуэтки. Но это уже не ей решать. Похоже на мир людей? Отличаются компоненты. За каждым таким человеком стоит свой гончар. Было бы глупо называться изысканной керамикой и плакать над трещинами. Не переплавить. Из него сделали кирпич. А кирпич боится влаги. Вот только он ехал в сторону дома обнулённый, разум, отрешённый, молчал, взгляд ни на чём не фокусировался, день — просто день, как и сотни прочих пролетел, не суетливый, не выдающийся. А вот он перешагнул порог дома, и тот опалил лицо запахом неразделённой тоски. В спальне его ждала беременная жена, сын занимался учёбой в своей комнате, дочери не терпелось подкараулить его в кабинете. В чём же драма? Жизнь прекрасна! Минуя всех, прошёл в комнату Йон Дасом. В чём же драма?.. Она уже мирно лежала в своей постели, вздрогнув от щелчка открывшейся двери. Жизнь прекрасна?.. Растерянно взглянула куда-то в его сторону. При виде неё мышцы лица расслабились. Как же он был рад, что она не видит его глаз. Сбросив пиджак, с тяжёлым вздохом опустился на прикроватное кресло. В спальне пахло медикаментами и больничной стерильностью. Йон Дасом выглядела беззащитной и хрупкой, и ещё очень больной. Ни слова не говоря, он подался вперёд, спрятав голову в её ладони. Как же хорошо, что она не видит его сейчас… Сегодня устал. Поэтому. Как хорошо в этой безликости, на этой гладкой, обескровленной ладони. Позволил минуту слабости. И она позволила. — Хочешь куда-нибудь уехать? — приглушённым голосом человека, который не хочет ничего. Имея всё. Они так нормально и не поговорили с тех пор, как он забрал её из интерната. Неловкой тишине виной сорокалетняя пропасть. Сейчас не хочется верить, что они настолько друг другу незнакомы: что она, настоящая мать, совершенно посторонняя для него женщина, что он, родной сын, абсолютно чужой для неё уже взрослый мужчина. Всё, что их связывало, отрезали с пуповиной. Заперли в том доме на крыше. Они потеряли друг друга, потерялись сами. Почему сейчас так тянет?.. Она ни за что его не оттолкнёт. А он больше ни к кому так не прильнёт. Безусловная любовь беспощадна. — Лучше, если имя Богом больше не будет произнесено, — снова говорит сам. Абсурдно приходить к ней за излечением души, но он был быстрее этой мысли. — Я не твой господин, называй меня Чонгук. — Признаться, мне неловко… — слабо улыбаясь, ответила она. — Наверное, вы зря привезли меня сюда, господин. И я, и вы… стали чаще вспоминать прошлое. Моё присутствие доставляет вам страдания. — Говоря всё это, она ни разу не сняла светлой улыбки, будто быть собакой, отданной обратно в приют, совсем не больно. — Разве хоть что-то может избавить нас от страданий? — До сих пор я живу, чтобы искупить свой грех и попасть в то место, где живут мои сыновья. Не поднимая головы с её ладони. — А как же я? Дасом всё ещё улыбалась, когда на эту изломанную улыбку покатились тихие слёзы. Кирпич боится влаги... — Вы — сын Ли Дадэ… Смею ли я именовать вас иначе?.. Повелительница Халласан не была бы в обиде, ведь она сама его покинула. — Я уже слишком взрослый, чтобы ревностно относиться к тому, чей я сын. Ли Дадэ больше нет. — Я никогда не заменю её… — Отчаянным шёпотом: — Я плохой человек, господин. Чонгук усмехнулся, отпустив её руку. Усмехнулся на грани истерического смеха. Это она-то плохой человек? А кто тогда он? — Перед Богёном мы равны. — Он говорит это с жестокой резкостью, не пытаясь их оправдать, будто зачитывает приговор. — Я не верю ни в какие-такие места, где нас ждут мёртвые, потому что не готов заглянуть ему в глаза. Старший братик должен был сберечь младшего, а не жить вместо него. — Чонгук… — всхлипнув, каким-то чудом поймала его руку, испугавшись его упустить. — Вам было всего лишь пять лет… У Богёна не было шанса выжить без мамы… Неужели вы всю жизнь… — снова горько всхлипнула, — вините себя?.. Вина? О, как мягко сказано. — Я ещё хуже, чем ты думаешь, — скорбно усмехнулся, распяв себя собственноручно. — Неправда. — Правда всегда неприглядна. — Вы не должны себя винить… — уговаривала она. А он набрал воздуха побольше и признался в том, о чём довелось узнать лишь Дадэ, ведь даже с самим собой ему не хотелось об этом говорить. — Он долго плакал. Визжал. Я не мог спать. — Не надо, — с силой сжав его руку, отрицательно замотала головой, расплакавшись. — Не надо… Он до сих пор слышит вопль голодного младенца, помнит, как тоже плачет от неизвестности и усталости, как собственными руками берёт подушку, опуская ту на источник криков. Пятилетний братик хотел лишь на мгновение уснуть. Просто устал. Минута слабости. Визги маленького ребёнка станут приглушёнными, и Богом уткнётся в мягкую шерсть тяжелодышащего Ео — только так, наконец, застав сон. ...Часы разбудят. Глаза распахнутся. Подскочит на вдохе. Застал страшный сон, в котором живёт до сих пор. Богён больше никогда не заплачет. Из-за него. Ему всё ещё снится, как навзрыд плачет этот младенец, накрытый диванной подушкой. И что ему с этим делать? Уповать на встречу на небесах? Смешно… — Я сделал страшное, — только и сказал, не ожидая ни от кого слов утешения. Так случилось, да. Много лет назад. Ничего с этим не сделать, не рассеяться сожалением. Жить и помнить, снова и снова теряя ещё нерождённых детей. Вот его наказание. — Мой маленький… Не этого он ожидал. Но снова уронил голову в её гладкие, стёртые будто наждачкой ладони с нездорово отёкшими пальцами, позволив себя пожалеть. Жалость — не всегда социальная льгота. Пусть пожалеет… Пусть скажет что-нибудь хорошее… — Убийца однажды, убийца навсегда. Не осилив откровений, она заскулила, закрыв рот, прямо сейчас наверняка проживая одно из самых страшных событий. Задрожала. Он до последнего ждал осуждения, глядя на неё смиренной чернотой глаз. Человек из глины не может плакать. — Мой бедный мальчик… Ты ни в чём не виноват… Намучился… Не надо… Дети безвинны. — Ты действительно так считаешь? Даже зная, что один твой ребёнок убил второго твоего ребёнка? Безжалостные вопросы, но он не может иначе. Не так много людей, чьё мнение ему важно. Кто угодно может считать его монстром, но не она. Она сделала его таким. Все они сделали его таким. И, даже если в этот самый миг они стали кровными врагами, ему всё равно стало чуточку легче. Нести это бремя в одиночку — непосильная ноша. — Дети не могут нести ответственность взрослых, на то они и дети. Его глаза увлажнились. Пресловутая соринка попала. Сейчас уберёт — и всё снова станет хорошо. А Дасом не увидит минуту его слабости, что значит — и никто больше. — Что бы ты ни сделал, каким бы ни было твоё имя, ты мой ребёнок, и помни, я счастлива, что ты жив…

***

— Я сделал кое-что плохое, — об этом он сказал ей за прогулкой, толкая коляску. Признания давались легко как дыхание. — Но не чувствую себя плохо. — Хочешь об этом поговорить? — Как и всегда, Дасом не лезла в душу, мудро выслушивая то, чем он хотел с ней поделиться. Ему не требовалась произносить чёткое «да», а ей не нужно было всё понимать. — Я делаю это ради одного ценного человека, который никогда этого не оценит. — Если он этого не оценит, значит ты преследуешь свои цели. — Об этом говорит твой бог? — Бог не говорит. — Отчего же? Мир в хаосе, сейчас самое время. — Кто это решает? — Не знаю, — пожав плечами, беззаботно усмехнулся. — Ты мне скажи. — Если ты сам решаешь, кто чего заслуживает, то ты и есть Бог в своей жизни. Вот и висишь на кресте. Улыбка более печальная, чем прежде. — Я не раскаиваюсь. — Тревожишься. — Боюсь снова сделать ему больно. — Во всём должен быть соблюдён баланс. Если у кого-то плюс, у других обязательно будет минус. Поэтому есть чёрное и белое, свет и тьма, смех и слёзы. Нельзя выдать ночь за день, вот о чём я. Ты вмешиваешься в божий замысел. Что, если ты сделаешь только хуже? — Ты сравниваешь тёплое с мягким. Считаешь, всё фатально? Горе обязательно постучится в дом не сегодня, так завтра? — Я верю в судьбу. — Но, если бы ты знала, чем всё кончится, ты бы сделала всё, чтобы никогда не покинуть наш дом в тот день. — Ты прав… — с какой болью она это сказала. — Но я не знаю историю с другим концом. — Замолчала ненадолго, и каждый подумал о своём. — Я понимаю ход твоих мыслей… К сожалению, со мной не было человека, который бы меня уберёг… Были бы мы тогда счастливы? Оказался бы ты там, куда взобрался? Встретил бы своего ценного человека? А будь всё хорошо у твоего человека, повстречал бы он тебя? — Ты веришь в бога, который так жестоко с нами обошёлся. Я не могу это принять. И ты права, я не хочу думать о сценарии, который не случился. — У меня на это ушли годы полной темноты… Пока ты не осознаешь собственную нищету и несостоятельность, у тебя не может быть серьёзных отношений с Богом. — Вам будет о чём поговорить с Тае. Только такие чистые души не винят кого-то, а верят в предопределённость. Хорошо, что у вас есть я. Дасом нащупала его руку на ручке коляски, наверняка улыбнувшись. — И правда… И правда улыбнувшись.

***

После разговора в машине Тае поставил в известность, что через несколько дней вернётся во Францию, и был непреклонен. Но он по-прежнему не знал, куда ему возвращаться и как жить дальше. Только после смерти Александрии пришло осознание, что она была его опорой, проводником в чужой стране. Привычный уклад рухнул. Рухнул его и без того недолговечный дом из песка. Настоящее также рассеивалось песком сквозь пальцы, будущее снова было неопределённым. По крайней мере, то будущее, в котором он один. Почему бы не облегчить себе жизнь, приняв руку помощи Чона? Прошлый опыт показал Тае, чем заканчивается опека человека-лучшие-побуждения. А он больше не хотел попасть в сомнительные отношения, где один одержим контролем, а другой — бесами. Чон не принуждал и не угрожал вывезти силой, также и не торопился возвращаться сам. Они жили под одной крышей как соседи. Не было случайных встреч в лабиринте дома: Тае избегал столкновений, и Чон не старался их подстроить, будто давал время на подумать. …Тае совсем потерял сон. Понять мучения от пытки бессонницей могут лишь те, кто тоже страдает отсутствием сна. Будто в глаза вставили спички, засыпали песка, и бросили его в складки кровати медленно умирать от бессильного образа жизни. Неудивительно, что из-за хронической бессонницы стремительно ухудшалось ментальное здоровье. Положительной динамики не наблюдалось вовсе. И в эти бесконечно долгие часы сумасшествия он понимал свою мать, как никто другой, и как никогда прежде. Теперь он тоже родитель и какой же? Его дочь воспитывают мистер Чон, няни, мадам Го, возможно, Исыль — кто угодно, но не он. Он всё время где-то «там», а не «здесь». Ведь он бы точно не справился с воспитанием ребёнка в одиночку. Вот что чувствовала его мать… Он её простил. За всё. Посильную помощь пытался оказать Йен, усаживаясь рядом на кровати и включая белым шум на телефоне. — Хочешь, позову отца? — спросил он однажды. Откуда знал столь интимное про них? И нет, Тае не хотел, чтобы хоть кто-то звал этого отца. Марта помогала ходить в ванную, заставляя принимать горячий душ, чтобы помочь уставшему, скованному организму уснуть. Но, если ему и удавалось закрыть глаза, спал он тревожно и рвано. Страдания будут длиться вечно. В конце концов, после заявленных нескольких дней в Китае, за которые он должен был немного оклематься и продумать план действий, визит затянулся. Тае уже не мог самостоятельно дойти до туалета, не мог и не хотел есть, мучаясь от страшной головной боли и ломки во всём теле, мечтая только о коме. — Я позову отца?.. — спросил Йен ещё раз, и это был не вопрос, а предупреждение. Вот тогда Тае ему не ответил. В какой-то момент исчезли люди и тени, вместо них у постели материализовался мистер Чон. Одет он был по обычаю строго: в белой, безупречно выглаженной рубашке, тёмных брюках по фигуре. Строгим было и выражение его лица: эти втянутые надменные скулы, эта хмурая складка на лбу, холодный взгляд свысока. Не привиделось ли? На что зол? Не говоря ни слова, Чон взял его за руку: обхватил обеими ладонями, аккуратно сжав его пальцы в кулак. Смотрел, но как… С негодованием, густо разбавленным раздражением. Наконец, негромко произнёс: — Если ты хотя бы раз поступишься своими принципами, мир не рухнет. Мир людей — может быть, и нет, но его собственный… — Нет ничего зазорного в том, чтобы помочь себе, даже прибегая к тем методам, которые тебе претят. Поучал. Мистер Чон — это спокойная сила, управляемый шторм, благородное бешенство, запечатанное в глазах. — Метод — это вы? — развернувшись, уточнил вяло. Грязные пряди волос упали на глаза, и он не стал их убирать. — Назовём это так. Самое время использовать меня. Не отпуская его сжатых рук, сам смахнул волосы с его лица, не задерживаясь на острых линиях. — И как мне это сделать? Вы не плюшевый мишка, которого я могу мять во сне. — Я функциональнее мишки. — Деловой тон вызывает невольную улыбку. — Смеёшься? — Мишка улыбнулся тоже. Как здорово смеяться ни о чём и улыбаться по пустякам. — Давай выключим ночник, он мешает тебе заснуть, — потянувшись к выключателю, внезапно сменил тему. Тае остановил его. — Я не могу спать без света. — Здесь никого нет, кроме меня. — Это пугает сильнее, — шутливо заметил. — Кусаться не буду, — так мягко он это сказал, что внутри что-то надрывно сжалось. — Может, я буду… — У меня слоновья кожа, ты же сам сказал. И снова улыбнулся, почувствовав, как уходит напряжение, уступая место долгожданной сонливости.

***

Следующим днём на частном самолёте мистера Чона они вылетели в Корею. Как так произошло? Не знает. Может, тому виной непроходящая сонливость… Но он своими руками собирал маленький багаж, своими ногами шёл к автомобилю, который привёз их в аэропорт. За всё это время они и словом не обмолвились. Марта осталась в Китае у родственников, собираясь вскоре вернуться во Францию, и обещала быть на связи. Одно только напоминание о Франции вызывало в нём душащий страх, но виднеющаяся из иллюминатора Корея точно так же не вселяла спокойствия. Сильнее прочего он был растерян, что выбрал компанию Чона, самому себе не веря, как смог подобное допустить. Всё в нём кричало: «Нельзя! Он опасен!» Но самое страшное, что из его памяти частично стёрлись плохие, но такие важные события, во главе которых стоял Чон. …Но допустил. Допустил даже то, что в самолёте Чон отвёл его в комнату с кроватью, где ему уже доводилось спать. И снова беспрепятственно задремал, и снилось ему, как Чон, не имевший лица, обнимал его со спины, зажав в душащих тисках, гнетуще молчавший, подавлял волю. Но и боль тоже. Брал ластик и стирал все его безумные мысли. Эти объятия — территория его шока. В них можно было исцелиться, и можно было кануть. Авиакатастрофа в пределах одного человека. Скример, а не сон. Резко выплюнуло в реальность. Не понял, как вскочил уже бодрым. За бортом тьма. Сейчас маршрут проходит через омут памяти. Через час будем пролетать над рефлексией. По стеклу стремительно размазываются капли. Такие кинематографичные. Ни за что не собирался искать Чона, но ноги сами повели его в салон. И, стоило носа казать из спальной зоны, как Чон, секундой ранее обсуждавший что-то со своим ассистентом и глядевший в планшет, вскинул голову, сразу его заметив. Взгляд. Пригвождающий. Йен спал в комфортабельном белом кресле-кровати. Ещё один мужчина, которого Тае тоже знал в лицо, но не помнил имени, отвлёкся от разговора. Он стал звездой момента! — Ты уже проснулся? — покончив с неловкой паузой, мистер Чон ненадолго оставил компаньонов, пройдя с Тае обратно в спальню. Или скорее уводя. Как благородно с его стороны не задавать публично неудобный вопрос. Например, про то, почему его глаза объяты страхом. — Плохой сон? — без насмешки спрашивает командир корабля. Плохой год. В очередной раз пассажир почувствовал себя несмышлёным ребёнком, отвлекающим от очень важных взрослых дел мистера председателя. Они остановились посреди спальной зоны в опасной близости друг от друга, при которой слышно запахи, видно поры… При которой любой зрительный контакт становился интимным. «Приплыли…» — сообщила подкожная турбулентность. — Тае, — вопреки мрачному виду, обратился по имени мягко, — не смотри так, я всё же не железный. — Что?.. — Зачем ты искал меня? — впрочем, не объяснив вышесказанное. — Я не искал. — Посидеть с тобой? — Что?.. — Комедия глупости... Да он же сам не знает, чего хочет. — Тебе когда-нибудь снятся сны? Ты, вы… Он всё время забывался, по привычке обращаясь к нему неформально. Не торопясь оставить его, Чон присел на кровать, приняв говорящую позу «открыт к диалогу, каким бы невиданным он ни был». Говорить с ним сверху вниз оказалось чуть менее волнительно. — Мне не чуждо всё человеческое, — неиронично. — А кошмары? — И они. — Никогда не обращал внимания. «Никогда не замечал этого за тобой». — Я не стремился обратить твоё внимание. — Почему? — Потому что твой сон я оберегал. — Что тогда делал я? — А ты мой благословлял. Какой чудотворец. Не тот самый момент, когда стоило обсуждать проблемы отношений двух, давно и болезненно расставшихся, но… — Почему у нас устоялись чёткие роли? Я — слабый и всегда нуждаюсь в опеке, вы — всесильный и всеопекающий. Ну хорошо, поспрашивай. Нет ничего громче тишины. Нет ничего хуже молчания. Интерес — теперь награда, пусть и нечаянная. — Помнишь, я говорил, что отношения — это спасательная шлюпка? — Говорил. — Соответственно, в отношениях, как и на судне, одному отведена роль капитана, а другому — матроса. — Это называется иерархия. — Верно. — Кроме иерархических, существуют партнёрские отношения — они основаны на взаимопомощи, в них оба партнёра равны. Не слышали о таком? Созерцая снизу вверх, Чон не торопился с ответом. Это всегда было его сильной стороной — надменно выслушивать, чтобы сокрушить выверенным ответом. — Шлюпка затонет, если вы позволите себе слабость? Может, шлюпка других и нет, но его собственная… — Ни шлюпка, ни море не прощают слабость, Тае. — Вам совсем не хотелось побыть слабым и любимым? Не хотелось, чтобы вот так просто позаботились именно о вас? Снова «вам». Снова «вас». «Кто-то» позаботился. Ему действительно это интересно прямо сейчас? На высоте шести тысяч километров над уровнем моря можно позволить себе всё. Или почти. — Обо мне заботились, и я был очень любим. Тебе кажется, ты дал недостаточно? Это не так. Трогает… Так значит… так вот как получается. Ему хватало любви и заботы? Тае не был неубедительным возлюбленным? — В твоём сне был я? Догадался.

***

Прилетели поздно ночью. Йен, как выяснилось, жил отдельно в апатах, некогда принадлежащих Чонгуку с Риджин. Чон, конечно, не хотел, чтобы сын жил отдельно, но Йен уже грезил свободой, что было естественно для здорового, пышущего эндорфинами, парня, и убеждал, что так ему ближе добираться до альма-матер. Мандраж не отпускал всю дорогу до дома мистера Чона. Тае ожидал увидеть дом в бору, с которым было связано и много хорошего, но куда меньше всего хотелось возвращаться вновь. К его удивлению, направлялись они не в сторону печально известного коттеджа, и увидел он не сосны и призраков прошлого, а совсем незнакомый особняк за лесным массивом где-то за чертой столицы. — Вы переехали? — Не так давно. — Этот дом довольно… огромен для вас с Ди. — Я мечтаю о большой семье. На тонких вибрациях краткости. Тае разумно промолчал про возраст и череду выкидышей бывшей жены. Ему-то какое дело, сколько ещё жён и детей хочет мистер Чон? Он всего лишь гость, который не задержится здесь надолго. Эти территории не в его честь, мечты не с его участием. Встретила их незнакомая женщина, по всему виду напоминающая домоправительницу. — Мадам Го здесь больше не работает? — новый удар, не поддающаяся логике грусть. На каждом шагу его поджидали потрясения, которые совершенно точно не должны его волновать. — Я решил, что ей пора на заслуженный отдых. Она живёт в коттедже для гостей и прислуги. — Она чем-то провинилась? Глаза Чона блеснули насмешкой. — Если только тем, что слишком долго работала на меня. — И вы не прогнали её, — не вопрос, а искреннее изумление. — Что за удивление в голосе? Она мне не чужой человек. Настала её пора пожить для себя. Новый дом, новая домоправительница, старым будто остался лишь Тае. — Господин, с возвращением! — радушно улыбнулась новая «мадам Го». — Мистер Дюран, приятно познакомиться, меня зовут Янг Суан. Можете обращаться ко мне в любое время суток. — Тае ответил на поклон поклоном, всё ещё пребывая в лёгком замешательстве. — Господин, дети очень ждали вас, но уснули в вашем кабинете. Мы уложили их спать. Комната мистера Дюрана готова, как вы и просили. — Хорошо, спасибо. Отправляйтесь спать, мадам Янг. Утром поспите подольше, пусть вас заменит старшая горничная. Великодушный. Отпустив экономку, Чон повёл его сам, по-видимому, к спальням. Подниматься пришлось аж на третий этаж, и на нём располагалось лишь две комнаты: хозяйская и, выходит, самого мистера Дюрана. — Дети? — вдруг переспросил Тае, когда они зашли в отведённую ему спальню. Не было необходимости в дополнительном свете, так как комнату через панорамные окна мягко освещали фонари придомовой территории. Спальня оказалась просторной и очень светлой: стены, пол, шторы — были белого и кремового цветов. Кровать заправили белоснежным постельным, она же была занавешена… балдахином. Лёгкий сквозняк трепал невесомый лён. Можно подумать, данное интерьерное решение осталось только в контексте детских колыбелей, но нет. Нынче мистер Дюран — принц из Древнего Востока… — Это спальня вашей жены? — Она никогда здесь не была. И женою — была. — Тогда чья она? Эта кровать… прямо мечта принцессы. — Издавна балдахин выполнял защитную функцию. Ты видишь то, что не доступно глазу обывателей, поэтому зашторенная спальная зона отгородит тебя от тёмных углов и воображения. Здесь также отдельная ванная и небольшая гардеробная. Располагайся и чувствуй себя как дома. Принцесса. — Настолько располагаться я не собираюсь. — И всё же. — Спасибо, вам пора отходить ко сну. — Посидеть рядом с тобой, пока ты не уснёшь? — Спасибо, можете идти, — с нажимом. Спровадил, иными словами. — Я в соседней комнате, если тебе что-то понадобится. — Спасибо. — И это был уже прямой посыл. Хозяин, в конце концов, оставил его личное пространство, а Тае так и не узнал, почему экономка упомянула «детей» во множественном числе.

***

Незадолго до переезда Чонгук в очередной раз ездил в Окпо, обходя владения. Он уже давно не бывал в вахтовом посёлке при порте, где проживали рабочие, которым некуда было податься. Среди взрослых судовых рабочих, нанятых по специальности, числился молодняк: молодые парни, не имеющие никакого образования, ищущие заработок. Не всех необразованных ребят принимали, а только рукастый и смекалистых. Было известно, что Чон брал под свою опеку и совсем юных мальчишек, поручая им плёвую работу, какой занимался он сам в далёком детстве. Это не значило, что его вахтовый посёлок был скоплением всех сирых и убогих, и он ждал каждого с распростёртыми объятиями. Но он давал возможность тем немногим, для которых рабочее место на верфи могло спасти жизнь или вселить надежду на лучшее будущее. Что также, стоит повторить, не являлось приютом для всех обездоленных. Вот и в этот раз он приехал спонтанно с проверкой, дабы выслушать прошения, кои имелись, или выявить беспредел. Даже у его добрых намерений были границы. Он не допускал нахождения на объекте детей младше пятнадцати лет. Беспризорникам доставалось ровно столько работы, чтобы хватало не умереть от голода. Сегодня он буквально за руку поймал сопливого мальчишку, ошивающегося возле объекта с целью пошмонать по карманам. Инженеры, идущие за ним, ринулись было выкидывать воришку прочь, заметно занервничав перед начальством, но Чон захотел сам мирно урегулировать проблему. — Что ты тут делаешь? Тебе известно, что бывает за кражу? — Знакомый сказал, что тут есть работа, господин. На вид работяге лет тринадцать: у него разбита губа, короткостриженые волосы, заношенная олимпийка, большие, отчаянные глаза. Напуган, но не поджимает хвост. Ещё так юн, оттого бесстрашен. Точнее сказать — ранен судьбой в столь юном возрасте настолько, что ему просто нечего терять. Это росток, который взошёл на краю скалистого обрыва. — Ты слишком мал для работы. Тебе здесь не место. — Я ничего не воровал… — Карманы проверить? — Там хоппан… — Из кармана мальчишка достаёт надкусанный пирожок. Бить по рукам голодного ребёнка — одно из самых худших занятий на свете. Возможность почувствовать себя последним негодяем через три, два… — Ты голоден, но здесь не благотворительный центр. Второе худшее занятие — оборачиваться в прошлое, где его точно так же ловят за шкирку. Но он не такой, как Чон Суман… Даже если во многих вопросах работы и любви так сильно на него похож. Это больно. — Я верну… Только не бейте. Вот это. — Что ещё ты взял? — Ничего… честно! — Но этим честным глазам Чон никогда не поверит. — Подумай хорошенько, прежде чем отвечать. Мальчишка зашмыгал носом, обиженно достав из кармана покусанную булочку и пару монет. Вестись на его слёзы, то есть проявлять жалость и совать несколько купюр — это не спасение, к сожалению, нет — это путь в никуда. — Сколько лет и откуда ты? — Четырнадцать! — Я предупредил тебя. — Почти тринадцать… Я живу там за холмами… — показав куда-то вдаль. — Я отработаю! Я всё умею! — Нам не требуются двенадцатилетние работники. Родители в курсе, где ты? — Мальчишка дёрнулся. — Сирота? — И сиганул. Чон поймал его за ворот олимпийки. — Пойдём-ка поговорим, орёл. Короткостриженого орла звали Чон Сынхён, он действительно жил за холмами в Окпо, его воспитанием занималась бабушка. И они не жили, а выживали — как и положено таким детям, как он. — Сынхён, ты знаешь, что можешь нарваться на крупные неприятности? Ты должен подумать о своей бабушке, которой ты доставишь ещё больше хлопот. Я верю, что ты, возможно, хочешь ей помочь, но ты ещё ребёнок. — Что вы вообще можете знать… О, он может… — Я куплю тебе продуктов, но взамен ты пообещаешь, что я тебя здесь больше не увижу. — Я не обещаю незнакомцам… Он тоже слышит голоса, они — как неуловимый бриз, что щекочет щёки лишь однажды, как запах соснового леса, который возможно уловить лишь на определённой тропе. И будто ноздри забило тем самым морским ветром, тем самым одеколоном отца, незабываемым парфюмом матери. «— …А я обещаю стать тебе лучшей мамой. — Никогда мне не обещайте». Эти голоса из прошлого. «— Обещай, что не покинешь меня. — Я обещала не обещать». Запах — стихия непреодолимая. Можно закрыть глаза от яркого света, от громкой музыки закрыть уши, но при воздействии острого запаха зажать нос надолго невозможно. Это оружие, что стреляет где-то в мозгу, высвобождая сгустки памяти. «— В этих мальчиках ты видишь себя?» Сынхён тогда не пошёл на сделку и снова появился на верфи. А потом снова. Чон не наказал его ни за первый, ни за второй раз. Верно, Дадэ, он видит в нём себя. — Если я выиграю в камень-ножницы-бумага, вы разрешите мне приходить сюда? И выиграл. На портовой территории навеки застыла алебастровая нимфа с развевающимся подолом платья, навсегда ждущая от Жёлтого моря своего корабля. Чон сел на край причала, свесив ноги вслед за Сынхёном. И к чёрту правила… Сказал тогда: — Дети не должны следовать за незнакомыми взрослыми людьми вроде меня. Засмотрелся вдаль. Годы делали его сентиментальным. — Вы не похожи на маньяка. — Ты не можешь знать наверняка. Взрослые всё время носят маски. — Вы не такой. Он такой, о, конечно, он такой… — Твоя симпатия ко мне понятна, но напрасна. — Почему? Я бы хотел, чтобы у меня был такой отец, как вы. — Потому что я состоятелен и проявил к тебе немного милосердия? Если ты будешь доверять каждому, кто… Сынхён перебил. — Я не дурак, я знаю, как выглядят мерзкие взрослые. Но вы другой. Вы хороший, вот и всё. Если я вырасту… я хочу стать таким же человеком, который может просто разговаривать с таким убогим, как я, сидя на причале. Через полгода Сынхён официально станет его сыном.

***

До утра Тае так и не смог заснуть, хотя постель была настолько мягкой и тёплой, пахнущей свежестью, что не уснуть в ней было настоящим преступлением. Светлая комната с большими окнами не рассеяла все тени, но в ней ему действительно стало спокойнее. Спокойнее в комнате, что в доме мистера Чона, которая соседствует со спальней, где спит сам мистер Чон… Безумие. Не позволила расслабиться толпища мыслей. Перевернувшись на спину, он вдруг вспомнил, как в самый первый раз, не считая того недоразумения после смерти его матери, оказался с Чонгуком в отеле. Он вручил ему ключ-карту, попросив подниматься первым. И трудности начались на первом же шаге. Тае застрял в лифте, совсем не понимая, почему же тот не едет и даже не закрывается. Чон тогда медленно развернулся в его сторону, заметив устремившийся позади него, смеющийся взгляд администратора. Надо было только видеть, как он на него… Только надо было… Как он… спрятав смех за игривой улыбкой. Смотрел. Такими удивлёнными, живыми, любящими глазами. Жестами на расстоянии десяти метров объяснял, что карту нужно приложить к контролю доступа лифта, чтобы тот поехал. Эврика. Тае это так рассмешило, что он скатился на пол, прикрывая покрасневшее от смущения и смеха лицо. Нагнав его в лифте, Чон его же рукой прислонил карту, приведя лифт в движение, и сказал ему на ушко: «Мой дивный ангел, откуда ты к нам спустился?» А Тае тогда резко развернулся, обхватил его лицо и начал целовать. Было плевать на камеры. И он ещё смеялся, когда сам увернулся от разгорячённых губ, обняв за шею и в эйфории спрятав лицо. От этого Чон подхватил его. …Поднял над землёй. Возвысил до небес. …И столкнул. Вырвал крылья. Хоть раз побывав на верху блаженства, губительно погружаться в бездну изгнания. Возможно, как-то так в итоге и кончаются все сказки про любовь. Все фильмы. И все истории. Потому что не существует любви без жертвенности: малой или великой — и однажды жертва покажет лицо, во всём обвинив того, без кого не представляла жизни. Се ля ви. Да, такова жизнь. Проще всего быть одному, но даже одиночество может быть жертвой — осознанный или нет отказ от возможного счастья. Но только возможного. Что касается счастья… В дверь тихонько постучали, едва её приоткрыв. Первая мысль — Чон, поэтому не спешил обозначать пробуждение. Но услышав жалобное «папа» с характерным ударением на последний слог, подскочил как ужаленный, устремив распахнутый взгляд на Диану. Она была такой же, как и несколько месяцев назад, но вместе с тем совсем другой. Нерешительно застыв на пороге, заставила его подумать сразу о всём плохом. Но прежде всего о том, что он за отец… Она расстроена, в её голове рождаются сложные вопросы, картина семьи не складывается. Пока дочь так мала, в ней живо прощение, и она ещё хочет его видеть, но так будет не всегда. Важно не упустить момент сейчас. На виске барабанит венка. Он с горечью смотрит в глаза своему ребёнку, что взрослеет без него. И без него печалится, без него смеётся. Осознание окатывает ледяной водой. Почему, чёрт возьми, он только и думает о себе?! И почему дети всё же становятся похожими на своих родителей? Обещают себе, что не станут такими, но, повзрослев, всё равно ими становятся?.. Всеми этими плохими примерами. Лелеют недолюбленное детство, не давая достаточно любви уже своим детям. Однажды простить свою мать ему помогли слова французского психолога: «Ваша мама тоже когда-то была маленькой девочкой, молодой девушкой, ставшей матерью впервые. Она тоже жила эту жизнь первый раз. Она, как и вы, не знала как правильно». Поймёт ли это Диана? Ему для этого потребовалось тридцать лет. — Почему ты там стоишь? Ну же, иди ко мне, — расправил ладони, а сам умирал от стыда и сожаления. Диана неуверенно подошла к изножью кровати, зажав в руке край простыни, переведя взгляд с него на свои руки. — Что такое? Что случилось? — перейдя на французский. Здесь в Корее их французский был тайным языком только для них двоих, а потому можно было не бояться оказаться подслушанными. — Диана… В следующий раз она подняла на него взгляд, в котором уже скопилась влага, готовая в любой момент пролиться на него градом. — Я так плохо себя вела, теперь ты меня не любишь… Холод от макушки. — Что ты такое говоришь? — Ты меня не любишь, поэтому ты далеко… — Это совсем не так. — Ты никогда к нам не приезжаешь… потому что не хочешь нас видеть… Папа… — Заплакала так горько, что у него в глазах потемнело. Он обошёл кровать, посадив её рядом с собой, забрав в объятия. — Я буду себя хорошо вести… Тогда ты полюбишь меня?.. Кажется, пока он получал диплом, у его ребёнка случился скачок роста, вылившийся в это… — Я люблю тебя безусловно, всегда буду. Ты мне не веришь? — Что такое безусловно?.. — Это значит, что я люблю тебя любой: такой, какая ты есть, или какой ты будешь, когда вырастешь. — Если бы ты любил меня, ты бы был рядом с папой и со мной… Вспомнишь лучик… вот и затмение. В такой час Чон уже никогда не спал, неспешно одеваясь, чтобы после спуститься на завтрак. Очевидно, он уже надел слуховые аппараты, но совсем не было похоже, что собирался на работу, наспех повязав халат. Увидев заплаканную дочь в объятиях Тае, отчего-то даже не задал закономерных вопросов. Как обычно всё знал? Молча сел рядом с ней. С ними. — Я же говорил тебе: папа обязательно к тебе приедет, потому что любит тебя. Тае немо искал ответов, может быть, и поддержки, разглядывая нечитаемое выражение лица Чона. С Чоном так вне времени: какая книжка, такой и чтец… Утром все острые черты сглаживались, и, кажется, их снова отбросило на десять лет назад… «Мой дивный ангел, откуда ты к нам спустился?» Засмотрелся, забылся. Не просто вспомнил его голос и его запах, а услышал и ощутил, парализованный его живым обликом. И Чон поднял глаза. Лучше бы он ослеп, чем оглох, чтобы не смотреть так. — Почему ты проснулась так рано? Тебе приснился плохой сон? — спрашивая её, смотрел на него. — Это всего лишь сон, в нём нет правды. Мы здесь, папа рядом. «Мой дивный ангел». Это всего лишь сон, в нём нет правды. На виске билась венка. Что они наделали с собой?.. Но Диана плакала навзрыд, вцепившись в них обоих. Тае оцепенел, перестав понимать, что ему нужно делать. После Чон подхватил Диану на руки, начав успокаивать её как совсем маленькую, не разрывая зрительного контакта с Тае. — Давай умоемся, а потом все вместе пойдём завтракать. — А Сынхён? — Конечно, и он с нами, и бабушка. — И Йена? — Только у Йена не получится, ему нужно идти учиться в университет. Тае… А Тае в замешательстве.

***

За ночь погода изменилась, прошёл дождь. Утро было пасмурным, но тёплым и по-своему уютным. Августовский зной обязательно захватит день. Утро наступило. Наступило на Тае. Некий мальчик уже сидел за длинным столом в просторной, прекрасной столовой с выходом на террасу, стеклянные двери которой были приоткрыты, впуская свежий воздух. Некий мальчик не был похож ни на одну из жён Чона, ни на Чонгука самого. Хотя нет, именно на Чона чем-то незримо и был похож — сходство не во внешности. Скромный, вежливый, по сравнению с Дианой уже такой большой. Чонгук снова появился в поле его зрения в светлом кашемировом джемпере-поло и серых брюках, с неуложенными, но зачёсанными назад ещё влажными волосами. Он катил коляску, в которой сидела незнакомая, нельзя сказать, что старая — прилично зрелая, седовласая женщина. Она смотрела в неопределённую точку, как смотрят слепые люди. Мягко улыбалась, будто немного взволнованно, в преддверии чего-то. Так сходу он не заметил между ними сходства. — Мама, здесь тот самый человек, с которым я обещал тебя познакомить — Тае Дюран. Тае, это моя биологическая мать — Йон Дасом. Вот этот обаятельный молодой человек — Сынхён. Мы познакомились в Окпо, теперь он мой сын. Всё это как снег на голову в самый обычный летний день. Биологическая мать, усыновлённый ребёнок, истерика дочери, собственная бессонница — ничто, буквально ничто не благоволило к приятному аппетиту. — Извините, я отойду ненадолго, начинайте без меня. Но он просто сбежал, и, если бы не слёзы Дианы, прямо сейчас бы покупал билет до Парижа. Чон снова зашёл в его спальню спустя некоторое время, принеся ему поднос с завтраком. Пришёл один, плотно закрыв за собой дверь. Тае как-то и хотел начать уравновешенно, но подлетел к нему и сразу с места в карьер… — Ты привёз меня сюда, чтобы снова посадить в клетку и заставить воспитывать твоих детей!! Твоя мать… Мать?! Сын?.. Как много я о тебе ещё не знаю?.. — К сожалению, подготовить тебя заранее не представлялось возможным. — Не будет так, как ты себе нафантазировал, понял? Мечтаешь о большой семье? Тогда ты зря развёлся. Я не буду сидеть здесь на цепи, дожидаясь своего господина. Чонгук слегка поморщился. — Ты делаешь какие-то свои выводы. — Я не вернусь в твою постель. — Допустим. — Допустим?! Я никогда к тебе не вернусь, можешь не разыгрывать карту милосердия. Я. Больше. Не узник твоих амбиций. Спокойно проморгавшись, Чон выбрал против него опасное оружие — диалог, на своём, чоновском, языке. — Так, Тае, давай успокоимся. — Нет, не давай! — По какой причине ты сейчас повышаешь голос? Я давно знаю о существовании своей биологической матери и я, наконец, дорос до того возраста, когда обиды пройдены, и есть только время. У неё же есть сиделка, есть я, при чём здесь ты? — Это я должен спрашивать: к какому месту здесь я? — Послушай меня. Что касается «моих детей», как ты выразился: именно потому, что я не могу зачать «своих» детей, мне приходится «забирать» твоего и того, кого я сам нашёл. Это не твоё дело, не твоя забота — это мои амбиции, если тебе угодно. — Я отказываюсь с тобой говорить… Это уже отчаяние. — Дальше. Клетка? Цепь? Ты сам заточаешь себя в клетку, имя которой — четыре стены. Даже если я создам тебе здоровые барьеры, что в этом плохого? Лучше просто поразмышляй, отвечать необязательно. Всё, о чём ты знаешь в этом мире, имеет границы. Я покушался на твоё неприкосновенное тело? Или я затащил тебя сюда силой? Или я держу тебя здесь силой? Ты только кричишь, что не хочешь быть со мной, что я держу тебя взаперти, а что для тебя свобода ты себе сам можешь ответить? Может, это попытка суицида? — Какая… — язык споткнулся, захлебнувшись протестом, — дипломатия, прозорливость! Какая?!.. — Я на тебя не кричу, и ты разговаривай со мной нормально. …Какая созидательная сила и ненасильственное сопротивление злу. — Господи… Как я тебя… На этой фразе Чон приобнял его, разом лишив злости и бесстрашия. Что он его?.. — Что ты меня? Обожаешь? Я знаю. Тае вцепился в его джемпер на спине. Мягкий. С ним. — Я тебя ненавижу… правда… Всё в тебе… Каждую деталь… — жалостливо, будто сдаваясь, признаваясь. Напоследок Чон провёл по его виску, отпуская, но зная, что Тае совсем этого не хочет. Чуть больше напора и… Но нет. Люди, конечно же, не меняются: матереют, умнеют, но не меняются. Есть методы, ситуации — вот они разные. Клетка? Даже если. Что такое свобода? Плацебо. Надавив на ручку двери, Чон развернулся, улыбаясь, всё же ответил. — И я тебя. Всё в тебе. Каждую деталь.