Мамур

Столько есть всего, о чём надо подумать. Зачем забивать себе голову тем, чего уже не вернёшь, — надо думать о том, что ещё можно изменить. Маргарет Митчелл. Унесённые ветром Им стоило поговорить, спокойно, о том, как жить теперь, как сосуществовать друг с другом в относительном мире. Последний разговор оставил его в растрёпанных чувствах. Между ними осталась не просто недоговорённость, а даже распалённость. На пустом месте. «И я тебя. Всё в тебе». Покончив с инфантилизмом, Тае пошёл на переговоры. Не найдя Чона в кабинете, не получив ответ на телефонный звонок, по итогу оказался перед дверью его спальни. Как-то глупо себя чувствовал. Время было позднее, но до утра запал бы не дожил. Стучится. Тихо. Ещё. Как будто сама судьба ещё предоставляла ему отступные. И чего в голову взбрело на ночь глядя за жизнь трепаться? Голос разума, тихо! Не услышав шагов ни через минуту, ни через пять, Тае зачем-то нажал на ручку — та поддалась. Какая доступная… В нос ударил свежий древесный запах, кожи коснулась приятная прохлада, а глазам стало темно. Пещера — так бы он описал усыпальницу мистера Чона одним словом. Графитовые стены, простор и прохлада, аскетичный мрак с тёплой подсветкой, невероятным образом создающий тот самый чоновский уют. Нет, не пещера, такое описание лишено глубины. Тихое место. Изучив обстановку, на первых порах же растерял боевой запал. Прежде взгляд прошёлся мимо, но вернулся, зацепившись за знакомый почерк. Картина, стоящая на полу возле панорамного окна, привлекла его внимание. У всех картины висели, а эта не была удостоена публичного повешения. Казалось, такое невыразительное место было выбрано для худшего обзора. Но зачем прятать то, что могут увидеть? Ничего у мистера Чона не бывает случайно… И не пошёл бы Тае дальше, если бы любопытство не повело его за руку. Пальцы самопроизвольно дрогнули. Он упал как пыльный мешок на край постели, подняв пыль времени, глупо уставившись на свою фотографию — не на себя, а на то, что сам запечатлел. Будучи в Версале в трезвом уме, он активно занимался пейзажной фотографией, имея заработок с продажи снимков на фотостоках. Один из проданных снимков сейчас был распечатан на холсте, на нём: чёрно-белое отражение Эйфелевой башни в луже и колесо проезжающего мимо велосипедиста. Никто бы не узнал автора, кроме самого автора. Без видимой причины стало очень тоскливо, что-то в груди надрывно сжалось, запросив о благотворительности чужого сочувствия. Всё так странно. У педантичного до мозга костей человека постель оставлена не заправленной. Должно быть, летом выпадет снег. Однажды мистер Чон, сидя за письменным столом в кабинете, на котором были хаотично разбросаны бумажки, сказал: «Когда у меня документы лежат так, значит у меня в голове бардак». А после взгляд Дюрана зацепился за тумбочку. Открытая таблетница, чего Чонгук никогда бы себе не позволил, сигнализировала неряшливостью как тревожным звоночком. Дьявол в мелочах. Мужчина, который просил гладить ему даже носки, не оставил бы контейнер с таблетками открытым. …Надо же, ему кажется, что он его хорошо знает! Рядом слуховые аппараты — явно обновлённые с их последней встречи. Он в этом не силён, но отчего-то они кажутся ему более «сложными». Линзы лежат здесь же и тоже в открытом контейнере. На виду опять очки для зрения, небрежно брошенные на планшет. Вопреки статистике, что у большинства корейцев с детства плохое зрение, Тае не замечал за ним частое ношение очков, а линз — вообще никогда. Как будто всё брошено в спешке. Последний день Помпеи. Если то не конец света, вывод напрашивается однозначный — старость. Глупо, но всё же, его улыбнуло от этой мысли. Закрыв контейнер с таблетками и линзами, зачем-то дотронулся до подушки. Она пахла Чоном. Серое постельное в цвет интерьера навеяло воспоминания о их совместной жизни: о доме в бору, о спальне с инкрустированной камнем стеной, о ранних пробуждениях в игривых объятиях. Чон был органичен в своём пристрастии ко всему мрачному, аскетичному и загадочному. Всё, что тебя окружает — и есть ты. Это не его маска, не рукотворный образ, — это он сам. Строгая простота — это он сам. Узость миросозерцания — это он сам. Бледность эмоций — это он сам. Когда жизнь бурлит как горная река и плывёт как судно в океане, находишь умиротворение в простых формах. В тихом месте. И весь он такой, рождённый от тишины и темноты. Тот самый фантом, дорисованный мозгом, лишённый буйства красок и звуков. На самом деле Тае не забавно каждый раз — из дома в дом — наблюдать одну и ту же обстановку. Он не насмехается над ним. Он и не беспокоится за его внутренний мир. Что-то небезосновательно подсказывало ему — мистер Чон сам отлично знал, что для него лучше. И для этого ему не нужно ставить какой-то диагноз. Никак не объяснив свой порыв перед самим же собой, он наклонился вдохнуть упоительный запах подушки. Вмиг окатило долгожданное спокойствие. Рассудку вопреки, этот запах разблокировал ощущение безопасности. Непроизвольно прилёг, засмотревшись на свою фотографию. Позволил себе всего одну минуту слабости. И даже не заметил, как стихла вода в ванной.

***

Пробуждение медленное, нежеланное. Тёплое. Ленивое. Мягкое. Серое постельное. Подушка. Серое постельное?! Подушка?! Как прекрасен мир у дураков! Моментально распахнув глаза, под аккомпанемент бешено бьющегося сердца где-то в ушах, он увидел страшное: голую спину мистера Чона, который спал вот тут же, на расстоянии руки, без подушки. Тае. Уснул. В его кровати. Отнял его единственную подушку и одеяло. И надо же! Выспался! Окна зашторены, так что определить время суток было невозможно. Зато по стёклам барабанил дождь. Барабанил где-то под черепной коробкой. Момент ощущения между ужасом и восторгом. Как он только мог… Увидев чёрно-белую фотографию, не придумал ничего лучше, чем тихо выскользнуть вон и запихнуть куда подальше разговорные позывы. И бессовестно оставить без внимания незаконное проникновение. Испуганно заглянув под одеяло, убедился, что одет в то же, тянущей боли нет. Чон его даже не касался, просто уснул по другую сторону, прикрывшись кусочком одеяла, в которое так жадно завернулся Тае. Неслыханный позор. Громче всех кричавший, сам залез в постель… Высунув ступню из плена тепла в прохладу помещения, что накинулось на него неприветливой сыростью, дёрнулся всем телом, услышав шорох позади. Судорожно обернулся. Постельный преступник. Чон смотрел прямо на него. — Я… Хозяин комнаты — хозяин положения — смотрел престранно: не используя шанса подразнить за ночное приключение, не воспользовавшись беззащитной доступностью. — …Ошибся. Идиот. Какой же идиот. А Чон глядит так, будто Тае всегда был его. Всегда будет его. И даже сейчас. — Понимаю. Он понимает. С такой силой взгляда не рождаются — её лишь возможно в себе воспитать. — Я… В горле противный ком, все слова мира перепутались. Что он? Ну что он?! — Всё время собираешься сбегать? — отнюдь не сонно. Поймали с поличным, но вроде не маленький, чтобы так отчаянно робеть… — Не делайте неловкую ситуацию ещё более неловкой… Дождь каждое пасмурное утро делает чарующим, каждое мероприятие — незабываемым. …На его двадцать первый день рождения тоже пошёл дождь. Чонгук разбудил его, а потом входил глубокими толчками и подарил браслет с бриллиантом. В те времена он был жестоким, и Тае безмолвно сходил с ума, каждый раз доказывая себе реальность своей боли, в которой его пытались разубедить. Действительно клинический случай: одновременно ненавидеть человека и любить мелочи, которые с ним связаны. Ну что с ним не так?! Почему он просто не возненавидит всё до остатка, чтобы даже воздух рядом с ним казался отравленным! Когда-нибудь здравый смысл победит. Но не сегодня. — Ты можешь находиться здесь в любое время. Сейчас он его ничем не обидел, но почему от смущения так хочется причинять боль? — Мне это всё противно. Когда человек влюбляется, специалисты отмечают у него эмоциональную и психологическую нестабильность, сопровождающуюся бессонницей, которая не даёт усталости. Он может свернуть горы в своём мире грёз. В таком состоянии ему не страшны вирусы, его не возьмёт ни одна болезнь. Он уже болен. Он болен от недостатка этого человека, от его равнодушия, лихорадочен рядом с ним. И будто умирает без него. Каждое расставание умерщвляет что-то внутри нас: мы перестаём верить в любовь, боимся доверять, отказываемся от чувства объективного восприятия реальности, выдавая это за цинизм. Тае не виноват, что болен, ни один человек не виновен в своём недуге. И только поэтому он снова оказался в этом глупом положении. Оставляя людей, что так беззаветно любили, мы не теряем их совсем, в мозгу навсегда остаётся вся информация о них: звуки их голосов, степень их заботы о нас, лица в момент гнева, улыбки в момент счастья, запах их тел. Бессознательное автосохранение без права удаления. Его запах забивал поры — ненавязчивый, но повсеместный, оседающий на собственном теле. Хочется отмыться. Он снова пропах. — Ложь вам не к лицу, — Чон перешёл на тот же официоз. В силу большой разницы в возрасте, это прозвучало дико. Ни одной эмоции: ни ликующей, ни печальной — словно ни одной волне не под силу выточить эту скалу. Говорят, нужно время, чтобы вода вымыла каньон. Тае не уверен, что ему хватит жизни. Чон тоже сел, оказавшись перед ним голой спиной. Когда-то Тае ударил его ножом, сейчас же жадно пытался найти хотя бы след, но даже шрама не осталось. Вот такая толстая кожа. Шрамы достаются только Тае. — Если хочешь доспать, можешь оставаться, я тебя не гоню. Спускайся на завтрак один, мне нужно с утра по делам. Поддавшись порыву, Тае задержал за локоть и спросил: — Обиделся? Чон перехватил его ладонь, взяв за кончики пальцев. Это было такое непритязательное, но правильное прикосновение, лишённое гордыни. — Ну так не обижай.

***

Полная неразбериха. Приходил поговорить, а ушёл без ответов, да ещё с позором. Зато выспался! К тому моменту, когда он спустился в столовую, детей уже увезли в школу и сад. Опять не проводил Диану… Опять почувствовал укор совести. Значит, Чон ждал его пробуждения, тогда как сам давно проснулся. Но почему не торопился на работу? Он ведь не любил опаздывать. И какие у него могли быть дела с утра вместо работы? На счастье или на беду на кухне повстречалась мадам Го. Она тоже пришла на поздний завтрак. Будет ложью сказать, что он скучал по ней, или встреча оказалась тёплой, но они оба друг другу с улыбкой кивнули, и он предложил составить ему компанию за большим столом. Предложение не от большой любви. Голый расчёт. — У вас здесь всё изменилось. Как поживаете? — Да, время не стоит на месте. Благодаря мистеру Чону моя жизнь стала спокойна и до жути скучна. О его делах не спросила. Непросто поддерживать диалог с тем, кто не задаёт встречных вопросов. — А где Харбин и Ураган? Мадам Го с горечью отвела взгляд. Что за реакция? — Ураган умер… Харбин по нему скучал, выл, искал повсюду — так и сам зачах. Как вы помните, у него были неврологические проблемы. — Он тоже умер?.. — Пришлось усыпить. Тае знал, как Чон любил своих собак. Сложно представить, как ему было больно сначала проститься с одним, а потом усыпить другого. Но почему никто ему не сказал? Ах, да, он же просил не рассказывать ничего, что с ним и его домом связано. — Давно? — Уже как года два. Что он тогда делал? После лечения и поступления отчаянно пытался его забыть. Плавал, бегал, занимался фотографией. Сексом. Тяжесть в месте солнечного сплетения самопроизвольная. — Могу спросить? Мадам прищурилась, неоднозначно пожав плечами. — Как давно мистер Чон перевёз госпожу Йон Дасом в свой дом? — Года четыре назад. Примерно в то время, когда он нашёл его у Александрии. Йен даже словом не обмолвился. Это была какая-то тайна? — А… Она не дала сказать. — Вам лучше спросить обо всём интересующем у мистера Чона. Пресекла любопытство. — Разумеется. Кстати, у него были какие-то дела, он не поехал на работу. Он сейчас не… работает? Даже звучит глупо. Как он может не работать? Йен ещё учится, он не мог оставить компанию на студента. Но всё же. — В последнее время у него много забот. — Она посмотрела на него выразительно, что не понять было невозможно — он одна из главных его забот. — Сделал себе гибридный график. Вот оно что. Разговор не клеился. — Раз уж вы обратились именно ко мне, могу я дать вам совет? Совет от мадам Го? Это что-то новенькое. Тае красноречиво заглянул ей в глаза: «Ну попробуй». — Госпожа Йон плоха. Пока не стало слишком поздно, проведайте её. Она хотела с вами познакомиться.

***

Проще сказать, чем сделать. Как ему ни с того ни с сего заявиться к слепой и неходячей женщине, с недавних пор именуемой матерью мистера Чона. А главное, о чём ему с ней разговаривать? О погоде? Сегодня он выспался, и голова соображала лучше, чем когда-либо. У мистера Чона свои дела, дети ещё не вернулись, а он предоставлен самому себе — обычно это не заканчивается ничем хорошим. Ему сказали раз: у тебя нет отца, прекрати копать. Но он не понял. Мистер Чон сказал ему нечто похожее. Он не поверил. Мистер Ким — он же отец Намджуна — идеально подходил на роль отца нагулянного ребёнка, о существовании которого не знал сам. Или знал, но не хотел признаваться. Будто мало ему было страданий, Тае сам искал беду. У него был номер телефона Намджуна, но «к сожалению, набранный вами номер не существует». Иногда Тае казалась, что он застрял в компьютерной игре, где нужно было искать предметы и выход, но ничего из этого он не находил. Или правила постоянно менялись. Также он помнил, что дочь Хунхэ ходила в один сад с дочерью Намджуна. Звонить он ей не хотел, но подходить с вопросом поиска Намджуна к мистеру Чону — желал ещё меньше. Да и это было бесполезно. Очевидно, Чон хотел от него всё скрыть. Хунхэ не ответила сразу, но вскоре перезвонила. Слышалось её искреннее изумление. — Тае? Что-то случилось? Ты сам звонишь… — Привет. Я по делу. Ты случайно не знаешь, где Намджун? Воцарившаяся пауза обострила мнительность. — Я давно о нём ничего не слышала. А почему ты спрашиваешь? Понятно. Здесь ему не помогут. Стремительно попрощавшись, он заходил из углу в угол, как забившееся в предсмертной агонии животное. Без спроса войдя в кабинет Чона, уселся на диван, будто в этом месте могли быть скрыты подсказки или легче думалось. Интерьер не сильно отличался от того, что был в доме в бору. Коттедж был светлым и просторным, чего не скажешь о спальне и кабинете мистера Чона. Серость, кожа и панорамные окна — вот остов, на котором строилось рабочее пространство. Позади массивного стола в стене была встроена мраморная панель, подсвеченная по периметру, а над столом висела лаконичная линейная лампа. Никаких лишних деталей: пустой стол, закрытый ноутбук и вместе с ним монитор от известной американской корпорации, кожаное кресло. Ведомый тёмными помыслами больной головы, он подошёл поближе и даже опустился в кресло, почувствовав себя слугой на месте императора. В воздухе витал древесный аромат — специфический скипидарный, такой узнаваемый и всё же приятный, и благородный аромат кожи, несколько землистый, как будто всю мебель завезли только вчера. Сразу представилось, как долгими часами Чон работает за этим столом — в тишине и одиночестве. Возле ноутбука обнаружился коврик, на котором лежали какие-то бумаги, брендированные ручки с логотипом его компании. В письменном столе вместо ящиков был встроен сейф. Параноик! Кабинет соседствовал с хозяйскими спальнями на третьем этаже. Тае также заметил кресло-качалку у окна — то самое из прошлой жизни. Некстати вспомнилось, как они умудрились заняться на нём сексом… Инициатором был не Тае — кто бы мог подумать! Все трюки выполнены профессионалами, не пытайтесь повторить в домашних условиях. Когда что-то нельзя, этого обязательно хочется, прямо как с этим сейфом. Так подумать, мистер Чон и сам был человеком-сейфом. Знал ли хоть кто-то к нему кодовую комбинацию? Руки невольно потянулись к панели кодового замка. За этим его и застал человек-сейф. Немая сцена. — Что делаешь? — первым заговорив, непринуждённо двинулся в его сторону. Тае поспешил освободить место. — Ждал вас. Надо поговорить. — Внимательно слушаю, — сарказм присутствовал. Теперь на кожаном кресле сидел Чон. Демонстративно, не прерывая зрительного контакта, ввёл код и положил в сейф папку. Дразнил? Зря. — Я хотел кое-что спросить. — Кое-что спроси. Склонил голову набок. — Вы знаете, где Намджун? Немая сцена. Снова. — Ты его здесь пытался найти? — обведя пространство вокруг письменного стола. Тае, напротив, занял место на мягком подлокотнике дивана, лицом к нему. — Не делай так больше. Не угроза, предупреждающая просьба. Пока что. — Хорошо, — легко согласился. — Так где Намджун? — Почему ты спрашиваешь? — Мы так и будем разговаривать вопросами? — Не знаю. Ты ведёшь допрос. Пока он надрывался, учась ставить его на место, Чон даже не вспотел. Бил фразами играючи. Тогда Тае попытался задействовать язык вежливости. Ключевое слово — попытался. — Я хочу с ним поговорить, но он сменил номер. Намджун работал у вас, поэтому спрашиваю. — Больше похоже на то, что ты требуешь. — Пожалуйста, — сквозь зубы. — Если пообещаешь сдержать слово, я попробую тебе помочь. Он ещё и попробует… — Ну, конечно… Снова эти манипуляции, — не скрывая разочарования. — Вы хотели дружить со мной, но опять не с того начали. — Можешь отказаться. Я принуждаю? Бессовестный спокойно откинулся на спинку кресла, сложив руки в замок. Не оставить выбора и принудить — у мистера Чона не одно и то же. — Что я должен пообещать? Уступка — ещё не проигрыш. Тае так решил. — Будешь спать со мной. — Что?.. — аж перекосило. — Сегодня ты чувствуешь себя лучше, потому что тебе нужен здоровый сон. Я буду оставаться у тебя, пока ты не заснёшь, или можешь приходить ко мне. Склонять к интиму не буду, если ты насчёт этого переживаешь. Не поверив в услышанное, Дюран часто захлопал ресницами. — У меня был только один вопрос, а вы выкатываете правила проживания. Как странно. — Да ну бросьте. — Снова на «вы». Издевается. — Я где-то прочитал выражение: «Вы откусили гораздо больше, чем можете прожевать». Как будто про вас? — Не переживайте, у меня хорошие жевательные мышцы. — Я серьёзно, — разозлился. Увы, он тоже. — Мне не нужен хороший сон, я не страдаю бессонницей. И информация про Намджуна тоже нужна не мне. Но я опять плохой манипулятор, угадал? Не желаю быть негодяем, заставляющим человека спать по восемь часов. Он развёл руками и собрался на выход, не уговаривая и не ставя перед фактом. Что-то новое. А неприятно так же, как и от приказов. Тае придержал его за локоть. — Я не хочу с вами спать. — Я понял. Жаль. — Я не прошу многого! — Я тоже. Мы спали с тобой в одной кровати тысячу ночей. Только ты придаёшь этому глобальное значение. Я не собираюсь набрасываться на спящего человека, если ты на это намекаешь. — Раньше вас это не останавливало. — Мы были в отношениях. Разве сейчас мы в них? Тае снова проморгался. — Не боитесь, что зарежу во сне? — Я — нет, это ты боишься. Психологические шахматы, в которых Тае не силён. Чон страшно уверен в себе, и эта уверенность побеждает. — Обещай, что не тронешь, — серьёзно на «ты». Чон, как обычно, не читался. Перехватил его ладонь на своём локте, так и оставив руку поверх. — Обещаю, — ровно с той же серьёзностью. — Теперь расскажите про Намджуна. Свою руку из-под его ладони Тае всё же убрал. Он может пробраться в его постель и даже в его голову, но влиять на него через касания не нужно. — Он покинул страну не так давно. Страну прибытия не знаю. — Вы же заставляли его работать на себя. Что изменилось? — с недоверием. Тае отошёл, потому как, сидя на подлокотнике, Чон оказывался слишком близко. — У него умер отец. Он захотел уехать. Что же я, не человек? Отпустил его на все четыре стороны. — Говоря это, не скрыл пренебрежения. И почему-то даже не спросил, зачем Тае снова поднял эту тему. — Умер? — За Тае тянулся кровавый след. Где бы он ни был, с кем бы ни переплетались судьбы, люди рядом с ним умирали по самым разным причинам: суицид, убийство, естественные причины смерти. — Так внезапно? От чего? — Пожилые люди, как правило, умирают от старости. Тае. Он во всём искал подвох, но доказательств не было. Даже сейчас. Либо Тае любимчик совпадений, либо мистер Ким не без чужой помощи умер незадолго до установления отцовства. Нет биоматериала — нет улик. Тае не перестал подозревать Чона во всех смертных грехах, но, к своему несчастью, с поличным его ни разу не поймал. — Знаете, где он похоронен?

***

Поездка в колумбарий не дала ровным счётом ничего. К нему снова приставили охрану, чему не возникло желание воспротивиться. Хотя бы его возили. Прах мистера Кима находился в том же колумбарии, что и прах его дедушки, матери. Долго изучая нишу с урной отца Намджуна, он не нашёл ответа на свой вопрос. Как бы сильно не напрягал интуицию, она молчала. Никаких знаков, никаких подсказок. Ничего не сказала и мать, смотрящая на него через витрину. Её молодая фотография лишь усилила помехи, что были фоном. Терапия работала, но в моменты стресса появлялся навязчивый голос, который говорил ему жуткие вещи, а иногда это были неразборчивые звуковые помехи. Это не мешало жить, но ухудшало качество жизни. Ему и правда не помешает здоровый восьмичасовой сон. Неожиданно позвонил Йен и сказал, что заберёт его, так как им по пути. Отвязаться от молчаливого бодигарда в пользу болтливого Йена было не такой уж плохой идеей. У наследника корейского судостроения в пользовании оказался кроссовер отечественного производства, чего и следовало ожидать от чеболя. Стильный и элегантный «Дженесис». — Только перестал козявки жевать, а уже с правами и машиной, — вроде шутил, но с абсолютно каменным лицом. Йен расхохотался. Выглядел отлично: свежая стрижка с выбритыми висками и затылком, белая футболка, на плечах повязанный кремовый пуловер, дорогие часы, светлые джинсы, рваные на коленях, и высокие найковские кроссовки. В салоне пахло дорогой кожей, деревом и каким-то модным парфюмом — последним особенно насыщенно. Спонтанная мысль, но от его отца пахло совсем по-другому — не кричаще. — По себе людей не судят, — отсмеивается. — Я не ел козявки. — Признался бы сразу — сохранил лицо. — Ты такой противный. Как тебя отец выносит? Да он святой. Тае думал совсем о другом. — Твой отец не ездит на работу? — спросил вообще о третьем. — Да нет, заезжает. А что? — недоумённо. — До этого он провозился со мной в Китае и сейчас большую часть времени дома. Раньше он себе такого не позволял. Да почему его это так волнует? — Об этом тебе точно не стоит переживать. У него есть замы, я и главное Миллер. А в чём, собственно, вопрос? — Просто. Это на него не похоже. — Он помогает Сынхёну адаптироваться, сам понимаешь — ребёнку тяжело, плюс сейчас рядом ты, а за тобой вообще нужен глаз да глаз. Тае посмотрел на него как-то заторможенно. — Можем вернуться? — Куда? — не понял, окончательно потеряв хороший настрой. Тае начинал вести себя странно. — В колумбарий. Мне нужно вернуться. — Не нужно. Зачем? Мы едем домой. — Йен! Поверни обратно! Чон-младший, как и Чон-старший, на дух не переносил приказы. Обозлившись, резко развернул. Шины истерично заскрипели. Словно чувствуя близость циклона, мистер Чон позвонил сыну. Йен отключил телефон от громкой связи на дисплее автомобиля, прижав сотовый к уху. — Да? Едем обратно. Не знаю. Он не в себе, — глянув в сторону притихшего пассажира, подозрительно засмотревшегося в никуда. — Да не знаю я! Быстро съездим и вернёмся. Хорошо. — Доложился. В телефонный разговор пассажир не вслушивался. Он вдруг вспомнил, что не сходил к дедушке и на этом зациклился. В один момент некое импульсивное влечение могло захватить его разум. Дёргая ногой, рукой гладил ремень безопасности — как и всегда непрерывно что-то теребя в борьбе с психозом. Он прислушивался, но не к Йену — к тому, чего тот не слышал. Этим, конечно, пугал. В силу возраста водителю не доставало хладнокровия. Йен дожидался отца.

***

Тае не вошёл, а вбежал, петляя между рядов стен с урнами, что стояли под открытым небом, под палящим солнцем. Подняв голову, выставил руку к небу, закрываясь от яркого света. Лучи проскальзывали сквозь пальцы, и ему пришлось зажмуриться. Задуматься. В момент остановки пришло осознание, что он забыл дорогу. Где был его дедушка? В какой стороне? Он потерялся. Нет. Он забыл. Он не помнил! Мистер Чон набрал ему раньше, чем это сделал Тае. Чонгук помнил всё, всё знал о нём. — Что-то случилось? Перебил. — Где дедушка? Я забыл… Чонгук, я правда не помню… Я совсем не помню, — голос сорвался на последнем. Потеря ячейки дедушки стала целой катастрофой, трагедией на ровном месте. Лишь этот голос — не в голове, — а в динамике телефона, ещё держал его в контакте с какой бы то ни было реальностью. — Чонгук, я совсем не могу вспомнить… Где же это место… — Не переживай, — той необходимой, непоколебимой уверенностью. У Тае начался дыхательный спазм, но он ещё не плакал. — Мы найдём. — Чонгук… — крепко сжав телефон. Жалостливо. Жалко. Сейчас он был ему нужен. — Всё хорошо. И ему были нужны его слова. — Чонгук… Зачем повторял его имя, зачем звал его? Он заблудился в царстве мёртвых, и только сам Яма мог указать ему верный путь. — Да, Тае. …И всегда были важны его слова. — Мои воспоминания словно тени днём — то есть, то нет… Ответа он не услышал, внимание переключилось на ближайший стеллаж. Оттуда на него смотрел дедушка. — Я нашёл! Ноги сами привели его, и хотя бы этому он рад. Внутренний голос неутомимо повторял: «Я не сумасшедший. Я не сумасшедший». Медленно отнимая телефон от лица, нерешительно сделал шаг вперёд. Он не сумасшедший. Рядом с ячейкой дедушки с соседней ниши на него смотрел он сам. На фотографии в рамке Александрия улыбалась, прислонив голову к его плечу. На урне написано: «Тае Дюран». Телефон выпал из рук. Почему там его имя? Коснувшись стекла, всё же потеряв контакт с окружающим миром, сначала беззвучно заплакал, увидев разбитое круглое зеркало, что было склеено по японской технике кинцуги — окрашиванием трещин золотом. Ему это о чём-то говорило. Искусство золотого шва. «Ты самая красивая разбитая чаша, которую мне довелось видеть». Дусан рассказывал ему об этом. Смотреться в разбитое зеркало — к несчастью. В его отражении Тае тоже был расколот на несколько частей: со шрамом на переносице, на шее, с замершими глазами, будто с посмертного снимка. Александрия улыбалась. Но он будто наяву слышал её последние слова. «Я лишилась покоя, забрав тебя, получила взамен вот это… Дура…» Забрав его, она лишилась жизни. И ради чего? «Страдать душевными заболеваниями — это тоже уродливо, — эхом говорил он сам Дусану. — Это как разбитая и склеенная чашка, только человек. Не убеждайте меня, что красота — это восприятие. Сломанная чашка будет сломана, даже если её склеить. На такое не хочется смотреть, трогать — тем более». Это Дусан его разбил и похоронил? Оставил зеркало, чтобы он посмотрелся и сам в этом убедился?.. «Я не сумасшедший — я мёртв» — это он должен понять? Сколько он так простоял с застывшим в глазах ужасом, не ведал. Не слышал ни шум ветра, ни голос Йена, который отталкивал от витрины. Тае вырывался без агрессии, вяло, но упорно, всё смотря на своё расколотое «я». Кто его похоронил? Кто убил его? Метафорическая смерть с ним уже случилась. Появление мистера Чона рассеяло перед глазами пелену. Напряжение понемногу отпускало. Эти прикосновения он бы узнал из тысячи. Человек, которого он ненавидел, прижал его к себе, и дышать стало возможным. Под силу стало справиться и с этим. Циклон. Прошёл. — Что тебя испугало? — держа руку на затылке, держал всего в этом мире. Даже если он будет мёртв, Яма его не оставит. — Я умер. Йену не доставало хладнокровия, зато у отца его имелось в избытке. — О чём ты говоришь? — Моё имя… — Как же ты умер, если ты со мной? Мистер Чон уводил его, но он выворачивал руки, пытаясь вернуться к месту захоронения. Чон ему этого не позволил. — Разве ты не видишь?! — отчаянным выкриком. — Там ничего нет. Не говоря болезненного «у тебя галлюцинации», силой увлёк за собой.

***

Как в былые времена, в автомобиле он лежал на его груди, наблюдая за пролетающим пейзажем. За окном был душный город, яркое солнце, улыбающиеся люди, а здесь была прохлада, был он и был Чонгук. Чон держал руку на его животе, и шрам под его ладонью пекло. — О чём задумался? — спрашивал. Этим голосом хотелось укрыться — таким он был тёплым. — Ничего не чувствую. Не солжёт. — Тебе не стоит посещать такие места в одиночку. Но обидит. — Мне не нужны указания от такого, как ты, — сухими губами. Глаза тоже сушило. — Какого? — интимным шёпотом, совсем не расстроенным. Тае не мог родить умные мысли и острые речи. В голове не было ничего. — Жестокого. — Плохая ситуация стала ещё хуже? — И он не про свою жестокость и его суждение. — Пожалуй. — Я никому не дам тебя в обиду, — почему-то говорит так. — Даже этот пальчик. — Мизинец на правой до конца не разгибается. Чон поглаживает его. Это действие сродни интимной ласки. Они оба его разглядывают. Что в нём? Вся непривлекательность мира? — Даже тебе самому. Они оба помнили, по чьей вине мальчик-с-пальчик жил с деформированным мизинцем. — Знал, что руки называют вторым мозгом? — Нет. Расскажи. — На руках находятся проекции органов человека. Пальчиковый массаж может снять недомогания. — Никогда не слышал… — Энергетика, проходящая сквозь пальцы, способна улучшить наше состояние: так объятия нас успокаивают, а поглаживание ушибленного места снимает боль. Согласен? — Безвольное кивание. Чон до сих пор массажирует его несчастный пальчик. Почему же это правда успокаивает? — Мизинец связан с энергией, что исходит из области солнечного сплетения. Массаж мизинчика улучшает работу сердца, справляется со стрессом и нервными расстройствами: паникой, страхом. Улучшает работу сердца, справляется с расстройствами… Объятия успокаивают. Поглаживания снимают боль. Волшебник слова… — Какая глупость… — с грустной улыбкой. — Традиционная китайская медицина. — Глупость, — утверждает. — Нет никаких слов, таблеток или благ в жизни, способных вылечить меня. — Ты плохо меня знаешь. — Тае улыбнулся. А почему улыбнулся? Что забавного в том, что он действительно плохо его знает? — Рядом со мной свободный поток твоей энергии Ци восстановится. Сказочник. — В твоей голове так много ерунды. Должно быть, она болит… — Сопутствующий ущерб, — не отнимая рук от его живота. Тае вспомнил о вещах куда более земных, чем некая энергия Ци. — У меня были галлюцинации, или ты соврал? — Йен подтвердит, тебе просто показалось. — А разбитое зеркало? — Мы его не видели. — Снова только я… Чонгук выразился иначе. — Нестрашно. У тебя всегда есть мои глаза.

***

Этой ночью Чон пришёл в его спальню, и Тае молча допустил его до постели. Без разрешения закурив у открытого окна, наблюдал за тем, как Чон менял очки на линзы. — У тебя ухудшилось зрение? В полной тишине при затяжке потрескивала тлеющая сигарета. — Да. Без лишнего дыма. — Разве можно спать с линзами? — Можно. Они ночные. Открыв ноутбук, недовольно посмотрел на сигарету и переключился на свои документы. От непрочитанной лекции о вреде курения осталось лёгкое недоумение. Теперь они «друзья», у них есть личные свободы. Однако, равнодушие с его стороны дарило ощущение безопасности. Логика простая: раз мистеру Чону всё равно, курит он или нет, значит он не намерен его возвращать или снова подстраивать под себя. Благоприятная среда для расслабления психики. — Мне сказали, у тебя умерли собаки. Мне жаль. Он вспомнил об этом. Неважно, что между ними было раньше, они всё ещё остаются людьми, с общим прошлым. Пронзительный взгляд как стрела вонзился в голову. Заточенный. Больно. — Мне тоже.

***

Хотя Чон обещал уходить в свою комнату, утром он обнаружился спящим рядом. Лжец, как он есть… Сегодня был тот редкий случай, когда Тае проснулся раньше. Удача, как она есть… Поймал себя за пристальным разглядыванием, продолжающимся уже некоторое время. Только теперь мог спокойно его рассмотреть — без щекотливых вопросов и многозначительных взглядов. У спящего взъерошены волосы, оттого его образ такой расслабленный и домашний, не вселяющий никакой опасности. Как будто даже… родной. И ещё беззащитный. Молчаливым особенно мил. Что ни говори, а молчание — золото. Виски не подбриты, как у Йена, и так ему определённо лучше. Чуть больше морщин, чем четыре года назад, глубже складка на лбу. Через несколько недель ему исполнится сорок шесть. А сколько было при знакомстве? Тридцать пять? Сложно поверить. И ему тоже больше никогда не будет девятнадцать. Вспоминается последняя близость. Три года назад? Четыре? Самый худший секс в его жизни. Наверняка спящий тоже жалел, что поддался на невербальные сигналы и проявил инициативу. В тот раз было самое неподходящее время для интима. Невротик из психушки и женатый благодетель. Хуже сказки не придумаешь. А ещё он вспомнил, что забыл свой первый поцелуй. Он был, конечно, с Чоном? Каким он был? Хотел бы он это вспомнить? Мысли привели его к окну. Залетала приятная утренняя свежесть, пение птицы. Он закурил. Чон проснулся. Снова не на работу? — Доброе утро, — салютует сигаретой. Сегодня ему легко, как не было давно: физически и психоэмоционально. Ощущать себя здоровым и безмятежным — лучшее чувство в мире. …Лучше оргазма, взаимной любви, шума океана, искреннего смеха и всех тех приятных радостей, что дают вкус жизни. Пальчиковый массаж, восстановление потока энергии Ци… что там подействовало? — Подожди, Тае, — с хрипотцой. — Я не слышу. Потерев лицо, приподнимается на подушке, первым делом вставляя слуховые аппараты. — Почему не ушёл к себе? — выдержав паузу, спрашивает, не критикуя. — Заработался и уснул. — Не поедешь на работу? — Чуть позже. — Я мешаю тебе работать? Тае хотел бы отвернуть себя к окну и замолчать, но ещё сильнее утром распирало на поговорить. Выкуренная сигарета не привела в чувства. Спокойный сон со свежим воздухом — страшная сила. — Глупости. Мне нужна передышка, я тоже человек. Это прозвучало как честность. Устал. Дело не в Тае и не в чём-то ещё. Чон ведь не может врать ему вообще во всём? Может, он и не врёт ему вовсе? Вообще. — Я больше не буду искать отца. Смотрит на реакцию — видит лишь её отсутствие. — Хорошо. Нынче разговорить его действительно непросто. Или дело в том, что Тае не оставляет попыток подловить на лжи, а это заметно. — Я искал его не потому, что сошёл с ума. Просто мне хотелось найти родителя, кровного родственника. Вдруг он был бы рад обрести меня. — Понимаю. Даже взрослому человеку нужны мама и папа, — понимал убедительно. — Я готов принять твою версию, что мистер Ким не мой отец. Я на него не похож, и мне нечем подтвердить их связь с мамой. В любом случае он уже умер. И в живых не осталось никого, кто мог бы подсказать другие варианты. — Чон не менялся в лице. — Я тебе верю. — А верил Тае неубедительно. — Мне незачем тебе врать. Я так же нуждаюсь в родителе и знаю, что ты чувствуешь. Профессиональный лжец — это вам не шутки. Он-то знает, как важна роль родителя в жизни ребёнка, но не любой родитель на эту роль годился. Сложно усомниться в искренности человека, простившего и забравшего мать-инвалида к себе. Брошенный сын немощной матери лишил бы Тае отца? — Мы друзья? — вдруг спрашивает. — Как я и говорил, — невозмутимо отвечает. — Мне нужно возвращаться во Францию. — Ясный ум бесподобен! Ни один мускул на лице Чона не дрогнул. Эту маску безразличия можно носить вместо доспехов. — Теперь мой дом там. Мне неудобно поднимать этот вопрос, но я снова вынужден просить у тебя денег. Это на первое время. Непродолжительное молчание вполне конкретный ответ. — Отложи поездку. — Умный ход — не прямой отказ. — У тебя наблюдается обострение, это может привести к госпитализации. Ты ещё не оправился. Спешить некуда. — Но я никогда не стану полностью здоровым. — У некоторых наступает полная ремиссия симптомов. — Но это не излечение. — Но то, к чему, я думал, мы стремимся. «Мы». — Я думаю дать шанс хорошему парню. Может, у нас что-то, да и выйдет. Провокация, пусть даже такая неумелая. Они же друзья. Они же могут о таком говорить. Это он, кстати, о том парне — Джасмине, знакомом Марты. Интересный, симпатичный и как будто на самом деле хороший. — Хороший парень обязательно дождётся. Точно? Это забавно. — Хороших парней быстро разбирают. — Во все времена это не являлось препятствием. — А вдруг он уже построит семью. Да даже если он уже будет в отношениях — я не хочу отбивать парня. — Невозможно отбить того, кто любит. Говорю тебе как человек, у которого за плечами два брака. Тае почему-то смеётся. Смеётся искренне, будто взаимосвязь с самим собой им не прослеживается. — Ты не в счёт. Тебя невозможно увести из семьи, ты женился не из-за любви. — Тем не менее я разведён. Это и есть ответ, Тае.

***

Ближе к полудню Чон таки уехал в офис, переодевшись в строгий костюм, оставив после себя шлейф дорогопахнущего мужчины. На прощание поцеловал мать. Даже не видя его, она была им очарована. Невидящие глаза искрились любовью. Он был счастлив тоже. На мгновение сердце пронзил острый шип. Зависть — плохое чувство, но самое искреннее? Определённо оно. «Даже взрослому человеку нужны мама и папа». «Я так же нуждаюсь в родителе — я знаю, что ты чувствуешь». Есть молва, что родители — это два крыла. И пока они есть, мы способны летать. С одним крылом летать очень сложно. Ещё сложнее, родившись птицей, отныне идти пешком. Мистер Чон ушёл, а мысли о нём остались. Устремив осиротевший взгляд на чужую мать, кстати вспомнились слова мадам Го о том, что она уже очень плоха, будто бы это связано с почками. Болезнь никого не красила, были заметны и её одутловатое лицо при сухом теле, и конечности с нездоровой отёчностью. И всё же она выглядела живой, и словно от неё исходил свет. Господь, о чём ты хочешь сказать? Эта великомученица святая? Несмотря на преклонный возраст, её лицо не было испещрено глубокими многочисленными морщинками. Старость была ей не страшна. Слишком худая, с бледным взглядом в никуда — менял её лишь недуг. Глядя на неё, непроизвольно наворачивались слёзы. Почти всю сознательную жизнь она жила в полной темноте, прикованная к коляске. Врагу не пожелаешь такой участи. Но она не сдалась: нашла сына и его прощение. Вот что такое материнская любовь. Тае к ней притянуло. Он решился на диалог. Как оказалось, обречённая на беззаботную старость и скуку, мадам Го всё время проводила с Йон Дасом: гуляла с ней, общалась, ухаживала. Это было не её обязанностью, а волеизъявлением. Издалека они выглядели как две немолодые подруги, нашедшие друг в друге отдушину или родственную душу. Радовало, что госпожу Йон окружали не только те люди, которым платили деньги за оказанное внимание. Она заслуживала простой человеческой близости. Врач разрешил ей совершать недолгие прогулки, и он попал точно ко времени. Напросился с ними. Мадам Го благосклонно кивнула на проявленную инициативу. Ещё одна женщина-вулкан! Тае всегда поражала её строгость с нотками снобизма, граничащая с необоснованным высокомерием. Это передавалось здесь воздушно-капельным путём? Некоторое время они шли в тишине, разговаривал только ветер, заблудившийся в кронах деревьев. Дорожка вела к небольшому озеру, окружённому ивами. Воздух тут был чист, а солнце грело по-особенному ласково — не жаря, а нежа, словно они очутились в месте, которое можно сравнить с Раем. — Тае… Могу я к вам так обращаться? — заговорила госпожа Йон. Голос у неё был нежным, как у девушки. И улыбка тоже девичья, будто хрустальная. По крайней мере, такой она была в глазах Тае — юной пленницей в теле немощной старухи. Защипало под ресницами. Соринка… — Конечно. Йон Дасом нащупала ладонь мадам Го на ручке коляски, с уважительным дружелюбием попросив оставить их наедине. Уход мадам Го он встретил с облегчённым вздохом. — Мои руки — мои глаза. Могу я до вас дотронуться? Безо всякого Тае опустился перед ней на колени, и она деликатно, с присущей ей уважительной робостью, коснулась его носа, бровей, как до драгоценной скульптуры, смотря при этом куда-то в сторону. Производила впечатление крайне интеллигентной женщины. Тае улыбнуло от мысли, что при всей мягкости характера её сыном оказался не кто иной, как чопорный мистер Чон. И Вселенная порой ошибается. Каким бы человеком стал мистер Чон, если бы его воспитанием занимались не Ли Дадэ и Чон Суман? Вопрос риторический. — Чонгук немного про вас рассказывал. Ваши глаза отражают небо. Жаль, я не могу их увидеть. Уверена, он не может отвести от них взор. — Это моя единственная отличительная черта, — так по-дурацки ответил, как сложный подросток, впервые получивший комплимент. — Люди привыкают к своим уникальным чертам и забывают, что они особенные. Без слов. Она говорит — он, пленённый ею, слушает. Энергетика этой женщины заставляла стихнуть любую боль, даже ветер прислушался. Так всегда бывает рядом с мамой? Бессознательное в нём захотело опустить голову ей на колени, снова стать маленьким. Пусть говорит, что вздумается, а он всему поверит, спрячется от злого мира и забудет о плохом. К великому сожалению, она не его мать, он не маленький и никогда больше им не будет, ничего не забудется, и мир останется прежним. Потрогав его руки, она остановилась на шрамах. О чём думала, то не сказала. Мысленно он поблагодарил её за непроведённый урок жизнелюбия. — Ваши руки такие мягкие. Вы человек тонкочувствующий, это приносит немало бед? — Не то, что не мало — одни беды. — Чонгук говорил, что вы творческая натура. Думаю, мой младший сын был бы очень на вас похож. — «Младший сын?!» — думает, но не спрашивает. Запоминает. — Вы с Чонгуком разные, но так и должно быть. Вам с ним непросто? Непросто — мягко сказано. Почему так и должно быть — мнение у Йон Дасом сложилось философское, и спорить с ним не нужно. — Я его плохо знаю. — Ответ сух, и может показаться, что он не хочет с ней говорить, но это не так. — Иногда совсем его не понимаю. — Это моя вина, что он так закрыт… — откровенничает. — Никогда не пожалуется, если у него что-то болит, не поделится, если сложно. Он всегда одинок. — Кротко добавляет: — Только не принимайте на свой счёт. Дело не в качестве людей, что его окружают, и не в уровне доверия. Быть одиноким, всегда оставаться непонятым, но удивляться отдалению близких — в этом весь Чон. Дело не в Тае. Его мать так говорит. Жаль, она не сказала ему об этом десять лет назад. — Вы его любите? — вдруг спрашивает совсем не тактично. На лице искреннее беспокойство. А что он ей скажет? «Ненавижу»? Или «мы друзья»? — Я не знаю, что сейчас между нами, — пожалуй, самый аккуратный ответ из всех нелицеприятных. Выражение её глаз в этот момент укоризненное. — Я знаю только одно — он мой единственный близкий человек, и, наверное, ничто это не изменит. Но мы уже не вместе. — Он ранил вас. — Мудрой женщине не нужны причины, она видит суть. — Обида глубоко засела, как заноза, самостоятельно не вытащить. — Права, теперь только хирургическим путём. — Путь к прощению тернист, но это единственный путь, избавляющий от страданий. Поверьте. — Люди расстаются, и мы тоже к этому пришли сами. — Возможно, у него не было другого выбора. — Выбор есть всегда. — Он всегда выбирал вас. Отпустив вас, он тоже выбрал не себя. — Сейчас это уже не имеет значения. Мнения разделились. Любящая мама до последнего будет выгораживать своего ребёнка. Будь у Тае такой родитель, он бы тоже ждал от него безусловной поддержки. — Чонгук рассказывал, что вы верующий человек. — Я не уверен. — Уже ни в чём. — Религиозность как точка зрения потеряла для меня всякую привлекательность. Больше не любит, в Бога не верит, советов не слушает — теперь в этом весь Тае. Одномоментно отрёкся от всего. — Люди не верят в Бога, но так или иначе ищут его во всём. Но его не нужно искать, Бог в каждом из нас — это наша доброта, любовь, наша светлая сторона. Больше его нигде нет. — Слышать это не очень приятно, так как вступает в конфликт с новым мышлением. Нынче он продвинутый европейский материалист. — Я верю в судьбу и божий замысел, но будущее выбираем мы сами. Полагаясь на Бога во всём, мы занимаемся перекладыванием ответственности. — Извините, я не совсем понимаю, что вы этим хотите сказать. Но он понял. Судьба долгое время была к нему несправедлива, а Бог не внемлил, и тогда Тае перестал к нему взывать. Как продолжать верить в того, кто посылает только испытания? А главное, зачем верить в того, кто ничем не может помочь? На языке Дасом это называется перекладыванием ответственности. — Всё, что мы знаем о будущем — это наша смерть. Каждый человек это знает. А всё остальное неточно. Всё остальное меняется в зависимости от нашего выбора. Смерть обязательно случится, а будет ли будущая любовь? Будущая радость. Мы можем любить только сейчас и испытывать радость сейчас. Это наш выбор. На бесконечно долгую минуту он замолчал, обдумывая сказанное. Ему опять нечего сказать. Таков его выбор. — Если вы покинете Чонгука, он снова, как и сорок лет назад, останется запертым в комнате на крыше… — Тайны, которые ему не дано услышать лично, начали обретать скелеты. — Он вам никогда не скажет, но просто знайте — он родился на Чильсок, в день любви. Любовь — это всё, что ему нужно. Тае? Он поднял глаза. — Да? — Мы все до самой смерти сомневаемся в правильности своих решений. Мы все блуждаем в поисках счастья и совершаем ошибки — это и значит жить. Он заглянул в себя — там было по-хорошему пусто.

***

Этим же вечером Диана позвала их смотреть мультфильм в домашнем кинотеатре. Мнение мальчиков больших и малых никто не спрашивал, поэтому все дружно смотрели «Ариэтти из страны лилипутов» от Хаяо Миядзаки. Именно Тае когда-то показал ей первую картину японского аниматора. Неожиданно приятно осознавать, что семечко, которое он непреднамеренно заложил, дало росток. Приятно в том плане, что она перенимает что-то от него, а не только от Чонгука. Мистер Чон, что кинематограф считал жвачкой для глотателей пустот, сейчас сидел с ними в одном помещении. Радует хотя бы то, что сейчас он не вкладывает детям свою мораль. Разрешает и даже присутствует. Хочется верить, что это благодаря проделанной работе над ошибками. Сынхён сразу прибился к отцу, а Диана заняла диванчик вместе с Тае. — Папа, ты смотрел «Принцесса Мононоке»? — спрашивала сначала у него. Он отрицательно мотнул головой. — А ты Сынхён? — Сынхён тоже. — Папочка, а ты смотрел? — обратившись, наконец, к Чону. Чон не засмеялся, не вытаращил глаза, в общем, на глупый вопрос отреагировал по-взрослому. — Не думаю, Диана. Посмотрим в следующий раз. Однако вытаращил глаза Сынхён, глянув на отца как на предателя. Чон ему усмехнулся, тихо объяснив, что девочкам надо уступать. К стыду Тае, он так и не смог завязать хоть какую-то беседу с приёмным сыном. Разумеется, ему не нужно искать к нему подход, набиваться в приятели, но элементарно проявить дружелюбие он мог. Да просто подбодрить. Сынхён уже называл Чона отцом, но, каждый раз обращаясь к нему, застенчиво жевал слово «папа», немного краснея и сбавляя тон до шёпота, глядя на Чона как на своего кумира. Видно, было ему неудобно звать его отцом, ведь все-все знали, что они не родные. Чонгука же это обращение делало счастливым. Тёплая улыбка тому свидетельствовала. После просмотра Диана отвела папа в свою комнату, вручив некий рисунок. Смотрела на него при этом большими, полными надежды, глазами. На пастельной бумаге был нарисован парень с плетёнными на шее чокерами и кулоном-каплей. Кто же это мог быть? Нарисованный парень — и нарисованный достаточно профессионально — имел голубые глаза, колечко в носу и улыбку. Позади него узнавалось очертание Эйфелевой башни. Набросок наверняка делался воспитателем, а вот дочь старательно раскрашивала, добавив портрету неподражаемой чудинки. Этот человек с детского рисунка нравился ему больше собственного отражения. Её глазами он улыбался. — Папа, ты у меня самый красивый, — вдруг сказала, поразив внезапным признанием. — Нравится? Его так впечатлил этот подарок, что он потерял дар речи. Когда-то в День всех влюблённых она называла его «папиным братом», поэтому сейчас его сердце болело. Сейчас он у неё самый красивый. — Не нравится? — Диана поникла, опустив плечи. — Мне папочка помогал рисовать… Ты расстроился, папа?.. Ах, папочка помогал… К сожалению, Тае даже помнил, как хорошо у него это получалось. Папа сел перед ней на корточки, взяв её ладошки в руки. — Это самый красивый портрет, который я получал. Merci mon oiseau. Je t’aime du fond de mon cœur.

***

Чон прощался с детьми перед сном, а Тае, как дурачок, сидел и ждал его в своей спальне, с самым несчастным лицом вертя в руках собственный портрет. Папочка рисовал. — Меня ждёшь? — появился бесшумно, чем напугал до дрожи. Шкодливо усмехнулся. Увидев портрет, посмотрел иначе. — Ложись. Я приму душ. Ему одному послышалось это как-то двусмысленно? Вернулся тот пышущим жаром и благоухающим гелем для душа. Волосы ещё влажные, вместо пижамного костюма — халат. Не то чтобы Чон вообще когда-либо отдавал предпочтение пижамам, но должен понимать, что раздеваться перед ним неуместно. — Ты будешь так спать? — Я тебя смущаю? — Я не сплю рядом с тобой в одном белье, и ты уважай меня. — Мне жарко спать в одежде — ты же знаешь. Это не провокация. Знает. Ещё больше ему нравится спать голым, но, видимо, рамки приличия всё-таки имелись. — Я хотел поговорить. Не отчитать за отсутствие пижамы, а как раз поговорить. — Я стал слишком часто это слышать. — Ирония излишня. Мне молчать? — Ты меня удивляешь, это не ирония. О чём ты хочешь спросить? Вот умеет он так обернуть ситуацию в свою пользу, что начинаешь сомневаться в себе. И да, что хотел-то? — Спасибо, что не запрещаешь Диане заниматься тем, чем нравится. Чон подарил ему благосклонный взгляд и следом поднятую бровь. — Одному человеку я многое запрещал, и он от меня сбежал. Не хочу повторения сценария. «Один человек» узнал себя. — Я разговаривал с твоей мамой. — Я знаю. Любопытством не грешен. — Я могу спросить, что с ней стало, или это тоже нарушает твои личные границы? — Ты снова на меня обидишься, но я не хочу это обсуждать. Очередное столкновение с глухой стеной. Чтобы не обидеться, пришлось вспомнить убеждение Йон Дасом: дело не в нём. — Где родители Сынхёна? В номинации «Самый сырой диалог» побеждает… — Его отец отбывает срок, а мать бросила его на свекровь, которой он тоже мешался. — Как ты смог лишить их прав? — У меня хороший юрист. Не ответы, а одолжение. Тае поджал губу, усилием воли сдержав вспышку гнева, и отвернулся на свою половину. Желание разговаривать — услышать и быть услышанным — отпало. — Послезавтра прилетает Ларкин с Исыль. Миллер приглашает к себе на ужин. Не хочешь повидаться с другом? Вот так они пришли к тому, что у Тае могут быть друзья, и ему даже можно с ними видеться, более того — ему даже предлагают с ними увидеться и не ревнуют. Проделана большая работа над ошибками, результат на лицо, но отчего-то поздняя забота больше печалит, чем радует. Общество бывшей жены, да у Миллера дома? Сомнительное удовольствие. А с другом он встретится позже. — У госпожи Хон с Ларкиным роман? Очередная попытка выстроить диалог… — Возможно. Какой непредсказуемый ответ. …Потерпела неудачу. — Тебя это не смущает? — Нет. Человека, которого смущает всё, не беспокоит роман бывшей жены и охранника. Мир удивителен, Чон — неповторим… — Моё мнение учитывается? — За этим я и спрашиваю. — Тогда я не поеду. — Я тебя услышал. Никогда они не были близки и уже не будут.

***

Послезавтра наступило в воскресенье. За завтраком болтала только Диана, а Сынхён ей иногда отвечал. Госпожа Йон по состоянию здоровья не смогла присоединиться к трапезе. Дюрана не отпускало странное чувство неправильности происходящего. Что-то было не так, а он не улавливал суть. Ну вот, например, Чон не любил лук, варёную морковь, маринованные яйца, тыкву, жареные огурцы, не любил слишком острое, не ел сладкое — и, в общем, имел избирательный аппетит. Это не всегда было очевидно, на первый взгляд казалось, что он невзыскательный едок, но домашний повар хорошо знал о его вкусовых предпочтениях и избегал в приготовлении всё перечисленное. Разве не странно, что сейчас на столе была тыквенная каша и салат чапчхэ, в котором и морковь, и лук. Можно подумать, что тыквенную кашу захотели дети, но Чон кушал то же, что и все. Тае вот не любил ферментированные соевые бобы и помнил, что Чон их тоже особо не жаловал. К бобам он так и не притронулся и вообще кушал вяло. Заметив это, Чон молча почерпнул бобы из его тарелки и переложил к себе, взамен положив ему стручковую фасоль. Никто не придал этому значения, а у него дрогнули пальцы. Зачем он это делает? Размазав кашу по тарелке, первым вышел из-за стола. Пожелав остаться в одиночестве, поднялся на третий этаж, опустившись в гамак, что был здесь. Здесь его Чон и нашёл. — Я поехал к Алексу. Не передумал? Он даже оборачиваться не стал. Тяжёлая ладонь, опустившаяся на макушку, вмиг опалила лицо и уши. Зачем он это делает?! — Пока меня не будет, пожалуйста, не наделай глупостей. В горле пересохло. — Меня в чём-то подозревают? — Веди себя хорошо. Рука убралась. Без объяснений убрался и мистер Чон.

***

Боясь снова что-то забыть, Тае решил записать наблюдения и открывшиеся факты. Чтобы не ошибиться в подозрениях, он проведал повара. Это был новый повар — женщина средних лет, ничего не знающая о прошлых вкусовых предпочтениях мистера Чона. Увидев Дюрана и услышав его вопрос, она сделалась озадаченной. — Господин ест всё, — отвечает, усомнившись в собственной правоте. — Но он на сбалансированной диете, ничего жареного и жирного. Он не привередлив. Что-то не так? — обеспокоено. Что-то не так. Именно. Вернувшись в свою комнату, захватил планшет, не имея чёткого плана, свернул в чоновскую спальню. Его просили не совершать глупостей, но ему опостылело жить в неведении. Что ещё можно ожидать от безработного человека? Все мысли крутятся вокруг мелочей, которым многие не придавали бы значения. У прикроватной тумбочки не обнаружилось таблетницы, сиротливо были брошены лишь очки. Сев на заправленную постель, он стал записывать в планшет поразительные и не очень наблюдения: мистер Чон носит очки и линзы (ухудшение зрения), пьёт таблетки (возможно, просто витамины), хуже слышит. Изменились его пищевые привычки. А ещё: у госпожи Йон обнаружился младший ребёнок, что указывало на наличие младшего брата. Если был, а сейчас нет — значит умер. Сорок лет назад кто-то запер его в комнате на крыше. Наверняка всё это было связано с семейной трагедией. Родился на Чильсок? …Умерли собаки. Запутавшись в показаниях, Тае лишь сильнее завёлся. Его потянуло к госпоже Йон, ведь только она могла пролить свет на многие вещи. Он, страждущий знать ответы, не собирался причинять кому-либо боль. Тайны, что Чон скрывал, были ключом к разгадке его окутанной слухами личности. Он всего лишь хотел понять… Однако к госпоже Йон его не пропустили. — Она приняла снотворное. Не беспокойте её, — посмотрев волком, предупредила мадам Го. — Всё, что нужно, она успела вам сказать. Не найдя союзников, уже не юный археолог нашёл прибежище в кабинете и закопался в причинно-следственных связях. Возомнил себя детективом, проведя за мучительными раздумьями долгие часы. На какую дату выпал Чильсок в год рождения мистера Чона? Единственное, чем смог помочь ему интернет. Двадцать первое августа. Тотчас гул мыслей стих. Испуганно уставившись прямо перед собой, он медленно сполз с кресла, сев на колени перед сейфом в письменном столе. Что сразу приходит на ум, когда нужно придумать пин-код? Все знают дату рождения мистера Чона, Дианы, Йена… Это слишком просто. А кто знает дату рождения Пак Богома? Дрожащим пальцем введя комбинацию «два-один-ноль-восемь»… Сейф открылся. Всю свою жизнь он был глупцом ради этого момента! Что там внутри?! Даже неважно. Важно то, что он смог разгадать одну загадку Чонгука… Руки не слушались, бумага разлетелась. Наверняка все они относилось к рабочим делам, в которых он ничего не смыслил. Но на последней полке отдельно от всех лежали две кожаные папки. Раскрутив жгут на той, что была сверху, сперва он увидел своё прощальное письмо. «Не хочу, чтобы ты думал, что я во всём виню тебя. Мы были слишком разными, чтобы жить спокойно. Мне не хватало твоего опыта, а тебе…» Скомкав ядовитую бумажку, со злостью швырнул её в урну. Зачем хранил?! Под письмом лежало некое заявление в суд. Тае пришлось сощуриться, чтобы прочитать верно. Заявление в суд на усыновление. Усыновитель: Чон Чонгук (сорок пять лет). Хочет усыновить… Кого-кого?.. Под заявлением нашёл свою справку о рождении, копии удостоверений личности, справку о смерти матери, прочерк в графе «отец». Обмер. Конечности обмякли. Ему нужны объяснения, он ничего не понимает так! Снова галлюцинации? Может, это документы Сынхёна, а ему мерещится своё имя? Даже если спросить, Чон соврёт. В трансе Тае спрятал папку в узкое пространство между полом и сейфом, где её никто, кроме него, не сыщет. С этим он разберётся потом. Услышав тяжёлый стук подошв на лестнице, обернулся на звук, вздрогнув всем телом, и беспорядочно засобирал вылетевшие документы. Чёрная папка так и лежала у него на коленях. На пороге безумия… он раскрыл её. Как в фильме, одновременно распахнулась дверь в кабинет. Чон. — Тае. Голос стальной и взгляд бритвенный, в нём — пламя расправы. Вскочив, Тае отбежал к стене, трясясь как осиновый лист, но всё равно заглянул в содержимое очередного тайника. Волнение покинуло его тело, когда на глаза попался снимок МРТ с контрастом. Головного мозга. Подняв растерянный и очень испуганный взгляд на Чона, встретился с его же пронзительным и беспощадным. На снимках было написано: «Чон Чонгук, 19.01.20ХХ». Предположительно это был тот год, когда Тае снова попал в больницу во Франции, уже расставшись с ним. Севшим голосом зачитал вслух: — Диффузная астроцитома. — Снова поднял потерянный взгляд маленького мальчика. — Что такое астроцитома? — И ещё тише: — Почему здесь твоё имя?.. Мужчина надвигался. Но что теперь скажет этот мужчина? — Даёшь тебе больше свободы, и вот что происходит, — уже спокойно, глаза в глаза. Властность, исходящая от него, подкашивала ноги. Чон остановился перед ним, выхватив папку. — Объясни мне, зачем пытаться узнать то, чего тебе знать не следует? — порицая. Но не криком, не злостью. — Разве непонятно, что я тебя оберегаю? — И жёстче: — Непонятно? Нет. Нет… — Пожалуйста, расскажи мне всё… Хотя бы сейчас… Чон и рта не успел раскрыть, как по воле провидения в кабинет ворвалась домоправительница Янг, загнанно дыша. — Господин! Госпоже Йон плохо! Я вызвала скорую! Сама судьба была против их разговора. Чон бросил всё, и Тае быстром шагом последовал за ним. Йон Дасом стонала от боли, исступлённо зовя своего сына. Слепая женщина искала его в темноте, хватаясь за живот. Картина не для слабонервных. Тае остался стоять в дверях, уж в этот раз понимая «границы». — Мой малыш… — плача, звала. Чон упал перед ней, поймав руку, прислонил её ладонь к своему лицу. — Мой мальчик… Ты здесь… — Я здесь. …Даже в этот момент Чону удавалось сохранять самообладание. — Ты пришёл ко мне… — Потерпи ещё немного. Скоро не будет больно. Она резко выгнулась от острого спазма. Тае тихо смахнул одинокую слезу, чётко понимая для себя, что должен находиться сейчас здесь. На отдалении, но рядом. Должен своими глазами увидеть. — Мой бедный ребёнок… мой первенец… малыш… Стал таким мужчиной… без мамы… …Чон прикрыл глаза, склонившись над её постелью. Крепко держал ладонь. Держался. — Мы с Богёном… всегда будем рядом… Мама… больше никогда тебя не бросит… Плечи сына затряслись. Кажется, Тае тоже. Мир рухнул. Шли века, и стены Рая пали… Человек, не подверженный болезням, человек, не подверженный слезам… Кто этот человек перед ним? Мадам Го, схлопывая ресницами влагу, заслонила их собой. Оставив безутешного сына с матерью наедине, с тревожным стуком закрыла за ними дверь.

***

Он держал дочь за руку. Бедное дитя снова оказалась на похоронах бабушки. Бедные дети снова хоронили мать. По левую сторону во всём чёрном стоял Йен, в руках которого утончённой печалью — бутонами вниз — покоились белые хризантемы. Моросил дождь, небо было затянутым. Мадам Го стояла в чёрном ханбоке, ни разу не дав волю слезам. Кроме них, здесь был ещё Алекс Миллер, сейчас находившийся в отдалении рядом с мистером Чоном. Место, где они оказались, увидено Тае впервые — это было традиционное родовое кладбище на склоне горы с захватывающим дух пейзажем. Прекрасное место, чтобы найти покой там, где гуляет ветер. Тихое место. Йон Дасом впала в кому и умерла, не придя в сознание, через два дня после отказа почек. Всё это время Тае не покидала мысль, как жестоко с ней обошлась жизнь. В муках жила, в муках и ушла — что за ничтожная судьба?.. За какой свой выбор она расплачивалась до последнего вздоха? «Бог — это наша доброта, любовь, наша светлая сторона. Больше его нигде нет». Определённо. Его нигде нет. Он подставил лицо холодным каплям — они набросились с пощёчинами. Сырая земля, мокрая трава, а какой воздух… Смерть ещё никогда не была столь свежа. Всё это время мистера Чона тоже не было нигде. Они встретились лишь на похоронах. Снова потерявший мать, казалось, был безмятежен, взгляд рассеян. Ни слова ни полслова. Прошли мимо. Не рядом и сейчас. Это больно. Вяло вернувшись в реальность, отсутствующим взглядом осмотрелся. Родовое кладбище представляло из себя поросшие густой зеленью холмики и могильные камни рядом с ними. Помимо свежего бугра, было ещё три старых. «Пак Сантэ, Пак Богён, Пак Богом» — шли друг за другом. Прочитав последнее имя, он понял, почему это родовое кладбище никто не посещал и почему здесь присутствовали только самые близкие. Жизнь Пак Богёна оборвалась толком не начавшись, он не дожил и до полугода. Тае с Дианой оставили хризантемы на его могиле, некоторое время молясь за упокой его души. О нём говорила Дасом — её маленькое, такое же, как она, несчастное дитя. Первый и последний брат Чонгука. Сынхён подошёл к ним, указав на могилу Пак Богома. — Кто здесь похоронен? А жизнь этого ребёнка оборвалась на пятом году. Мальчик, которого оставили запертым в комнате на крыше. Тае клянётся — не будет расспросов. Расследования — не будет. Он узнал достаточно. — Это родственник твоего папы, — уклончиво ответил. — Давай оставим ему цветы и угощения. Заметив дату рождения Богома, снова не сдержался, часто захлопав ресницами. Двадцать первое… — Йен, — поймав парня за руку, выразительно кивнул в сторону детей. Они не должны понимать скорбь в столь юном возрасте и не должны видеть утрату на лицах близких. Так считал именно Тае. Даже если это неправильное мнение, он сам был сыт по горло бесконечным трауром и не хотел, чтобы с малых лет боль утраты впитывали их дети. — Забери их, пожалуйста. Йен вымахал в красивого молодого человека и замечательного сына. На прощание похлопав отца по плечу, послушно увёл младших с собой. Мадам Го переживала скорбь в уединённой прогулке по склону. Так все и разбрелись. Миллер, заметив опустение, кивнул Тае на своё место, уходя. Чон стоял над обрывом и смотрел на горы, может быть, на небо, мокнул под его скорбящей моросью. Тае неслышно подошёл сзади, почувствовав на себе всю тяжесть мира. Когда умерла его мать, аж целых десять лет назад, рядом с ним был Чонгук. Что бы Чон тогда к нему не испытывал, но он был рядом и находил слова поддержки. Подобрать их поистине сложно. Но ведь Чонгуку не нужны слова?.. — Ты будешь в порядке? — тихо спросил. Ни о чём и обо всём сразу. Ветер выбил локон и подтолкнул ближе. — Пока ты рядом. …Прислонился виском к его спине, так замерев, втянул полной грудью влажный тёплый воздух. Он прекрасен — этот миг.