Мамур

— Что плохого в том, чтобы жить в мире снов? — Тебе придётся проснуться. Сью Монк Кид. Тайная жизнь пчёл Между последним разговором с Чоном и похоронами мадам Йон прошло четверо суток, и во время этого мучительного отсутствия в доме хозяина к Тае нагрянул нежданный гость. Сам Алекс. Миллер. Железный человек пригласил его в своё немецкое авто и увёз в место, откуда открывался захватывающий вид на сердце Сеула, лишённое посторонних глаз. Миллер выглядел задумчивым, если не сказать озадаченным, строгость считывалась по глубоким складкам на лбу, — а таким он, кажется, перед ним предстал впервые. — Что вы теперь намерены делать? — выйдя из душного салона, несвойственно себе присел на капот, обрушившись внезапной откровенностью. Тае остался стоять рядом, кожей чувствуя опасность, которую ничем не мог доказать. Будто бы верный пёс Алекс посмел бы столкнуть его с обрыва… Посмел бы? — Не понимаю вас. — Вы узнали о диагнозе Чонгука и, полагаю, пролили свет на некоторые другие, не предназначенные для вас тайны. Я могу надеяться, что вы не станете головной болью в такой непростой для него период? Друг беспокоится о своём друге путём уклончивой разведки и тихого предостережения. — Я не могу обсуждать с вами личную жизнь, но даже не потому, что это неэтично — это не ваше дело. Собачье, разумеется? — Можете мне не верить, но мне правда жаль, что вы столкнулись с частным случаем хрупкости человеческой природы. — Это и о его шизофрении, и о недавнем микроинфаркте, и обо всём том худшем, что было до. — Я не хочу диктовать вам, что вам нужно делать с личной жизнью, но моя работа обязывает быть в контексте всех ваших сокровенных дел. И я, а не вы, оказывался рядом с ним в ситуациях ещё более мрачных, чем, скажем, ваши бытовые распри. И я, а не вы, видел, что с ним было всё то время, когда он отпустил вас на целых четыре года. — Постойте… Вы же меня сейчас не уговариваете? — поморщившись, спросил с тенью наигранного недоумения. — У вас просто нет на это никакого права. А он не уговаривал — он настаивал. — Я не знаю пары, более неподходящей друг другу, чем вы двое, и всё же — вы неразлучны словно тень и тело. Он без вас не справится, и вы без него. Разве я не прав? Очевидность, зашитая в наводящий вопрос; красивые, лишённые смысла значения и ответственности слова. Мягко стелет, да жёстко спать. — Я не хочу и не буду принимать решение, основываясь на вашем мнении, мистер Миллер. — Он вас любит как безумный, и я не знаю, каких доказательств вам ещё требуется. Может быть, только вы знаете каких? За каждую вашу слезу он расплатился, я этому свидетель. И как бы ни было тяжело, он всегда выбирал путь к вам. Голубые глаза затянулись синевой глубоких вод, заблестели на самом дне. Миллер засмотрелся на эти тёмные воды, будто бы даже разделяя их тихую печаль. Он тоже был на дне — он знает этот цвет. — Если в этом мире есть бумеранг, то жизнь наказывает его до сих пор. Даже если вы отказываетесь это видеть, больше всего он хочет вашего прощения. Может, он не в состоянии облечь чувства в слова, но, поверьте, он страшно сожалел, что с самого начала всё делал неправильно, поступал с вами так, как вы того не заслуживаете, будучи личностью ещё неокрепшей и тонкой. Только вы, Тае, храните в себе этот чистый свет. Вы были и остаётесь доброй душой, с тем отличием, что, пройдя тернистый путь, она просто запуталась. Попробуй нападать на собеседника, и он начнёт злиться и обороняться, а надави на жалость, вызови сочувствие — и он начнёт сомневаться в своих убеждениях и правоте. Тае отлично знаком с этой техникой ведения переговоров. — Пока мы дышим, всё можно переосмыслить. Всё можно изменить. Всё. Не выдержал нападок льстивых откровений и, отвернув от него лицо, скрыл уязвимость. — …И вам нельзя говорить таких слов за него. Непрошеная помощь бывает сродни наглости. — Мне уже было многое позволено. — И здесь он прав. — Потому лишь, что я его друг, а не ваш, вам я тоже оставил о себе только плохое впечатление. Я не вижу будущего, но, если он вдруг умрёт, я не хочу сожалеть, что не попытался вас остановить. Тае больше не смотрел на город, он засмотрелся на пленительную темноту лихого склона. Но сегодня ему не хотелось спрыгнуть вниз, чтобы самому увидеть потрясающий бег перистых облаков… со сломанной шеей. — И я также не хочу сожалеть о том, что не попросил вашего прощения за тот раз, когда навёл на вас прицел… — Алекс… — переведя на него дрожащий, как свеча, взгляд, приложил палец к губам. — Я ничего не помню о том дне. Нужно ли мне знать что-то ещё? Тот же наводящий вопрос, что и является ответом. Железный человек в этот момент превратился в самого обыкновенного человека, сглотнувшего горьким ком и сморгнувшего с глаз нечто, напоминающее раскаяние и, возможно… облегчение. — То, что вы не помните тот день — ничто иное, как благословение.

***

Ветер всегда был таким приятным и осязаемым, нежным дуновением, ласкающим кожу? А воздух? Всегда ли он был так чист и свеж? Он не помнил, когда в последний раз любил жизнь, но если уместно говорить такое на похоронах — то сегодня был тот самый раз. Будто он долгое время провёл под водой, сейчас ему отчаянно хотелось дышать. Стрелка часов замедлилась, голоса растворились, шелест травы стал громче, небо, серое, будто нарисованное акварелью, перестало проливать слёзы. Запрокинув голову, он получил поцелуи мороси, обласкавшей его лицо. Только после смерти случаются воскресения. Лечащий врач как-то сказал ему: «Дыши, как будто ты в порядке — и ты будешь». Простая истина. Сложность заключается не в непонимании её, а в способности с ней жить, пребывая в бескислородном внутреннем мире. Вслед за мадам Го они пошли вдоль холма. Шагнули к краю. Не занимаясь поиском смыслов, он безотчётно захотел взять его за руку — это его ни к чему не обязывало. Потянувшись, засомневался, нужен ли был этот жест человеку рядом с ним? Ведь он не имел никакого опыта в утешении мистера Чона, презирающего свою слабость. Вспомнил мятые слова: «Теперь мы с тобой оба сироты». Вот теперь. С одинаковой потерей не одинаково потерянные. На одном холме. За спиной у каждого персональное кладбище. Пальцы неуверенно скользнули к чужой руке, дрогнули, тем спросив: «Можно?» А Чон, как и всегда, переняв инициативу, согнул эти пальчики в кулак и сам крепко обнял его ладонь, тем ответив. Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что со мной. Спасибо — на его языке. Этот сильный мужчина не умел делиться своей болью, а такой слабый человек, как Тае, обрёл мужество проявить сострадание. В машине они оказались вдвоём, не считая водителя, скрытого затемнённой перегородкой. Тае убрал подлокотник, разделяющий их, и хлопнул по своим коленям. Безмолвное приглашение: «Приляг». С недавних пор им не требовались слова. Они всё равно неправильно ими пользовались… только калечились. Друг друга не слышали. Чон с опустошённой улыбкой опустил тяжёлую голову на его лестно предоставленные бёдра. Всё так странно, но так просто. Почему так правильно? Куда они направлялись? Не всё ли равно. Тае запустил пальцы в его волосы. На висках слегка серебрилось. — Когда ты успел поседеть? — бережным шёпотом, словно громкие звуки могли спугнуть воцарившийся между ними хрупкий мир. И растворить всё. Их. Не ожидая ответа, сам не мог поверить в происходящее. В один момент самый сильный человек в его жизни предстал перед ним уязвлённым… увядающим. Страдающим смертельным недугом. Вечер жизни. Ошеломительное открытие набросилось колючим снегом — в конце они оба умрут. Обязательно. Время возьмёт своё, но вряд ли в один день. Кто-то прибежит к финишу первым. Второе неприглядное для него откровение — он по-настоящему боится быть вторым, потому что не представляет той жизни, где нет его. Осень жизни. Мистер Чон в свою очередь гладил его колено. Прикосновение, напрочь лишённое подтекста. Между ними только утешительная ласка, только способ выживания в условиях конца света. — Последствия облучения. Местами волосы посветлели и не восстановились. Облучения. Диффузная астроцитома. Он уже знал — это вторая стадия рака головного мозга. Руку отдёрнул как от ожога. Может быть, Тае казалось, что он не умеет болеть. С ними просто не могло всего этого случиться… С кем-то другим — да. Да с кем угодно. Пальцы перебирают короткий ёжик на висках, он — перебирает тревожные мысли, во рту — горечь, скопилась от невысказанного трепета. — Ты умираешь? Умиротворённая, будто всё принявшая и прожившая улыбка, коснулась глаз, но ресницы их прикрыли. Кто-то должен был заговорить об этом. — Нет ничего бессмысленнее, чем беспокоиться обо мне. В груди что-то лопается и растекается лавой. Тае никогда не понимал его до конца, но, может быть, — он тоже пришёл к этому лишь сейчас, — так вернее всего. Это и есть настоящий мистер Чон. — Почему ты так говоришь? — Забыл? Ли Дадэ сказала мне, что я почти бессмертен. «…Меня не возьмёт ни пуля, ни болезнь. Умру только от старости». Он помнит эти слова, но Ли Дадэ мертва, и Чон в них всё ещё верит? — Значит, ты победил болезнь? — Я в ремиссии. Блажен, кто верует. — Расскажи, чего я не знаю. Он не знал слишком многого, чтобы теперь узнать хоть что-то. Это как начать читать книгу с середины: смысла в этом чтении будет мало, тем более книга эта так запутана даже с начала, что нечего говорить об отрывках. И конец её одному Богу известен. И, если эту книгу всё же не понять, не лучше ли оставлять её закрытой? Автор своей жизни так решил. А Тае этого автора… — Просто спрашивай, что тебе интересно. — Мягкое уклонение на его языке. Когда ему покорится этот сложный язык? — Как ты чувствуешь себя сейчас? — Лучевая терапия разрушила часть опухоли и остановила её рост, но у меня нарушились функции черепных нервов. — Небольшая пауза для осмысления. — Ухудшились зрение и слух, и я почти не чувствую вкуса. Не чувствую вкуса… Каждое слово как клин. Зрение. Слух. — А операция? — Сложный участок. Большая вероятность, что меня парализует. Операция не проведена, опухоль никуда не исчезла, а этот человек так спокоен… Что же ты за человек? — Какой процент выживаемости? — Тае, — ласково, как к ребёнку, успокаивая, не открывая глаз, — я у судьбы на особом счету. Я этого не боюсь, поэтому меня не возьмёт. Поверь. Верится с трудом, но верить хочется — сильнее, чем когда-либо. — Почему ты не сказал раньше? «Потому что твой сон я оберегал». «Что тогда делал я?» «А ты мой…»

***

Они долго ехали в тишине. За окном медленно садилось солнце. Тае не спрашивал, куда они сбегают, но он был не против. Он знал толк в бегах. Мистер Чон был привычно безмолвен, но незнакомо рассеян. Бескровное спокойствие больше не ранило. Тае чувствовал его по-другому, как никогда прежде. В неповторимом моменте не мог отвести от него взгляд, впервые изучая его благородный профиль — впервые другими глазами. Или это они теперь другие? Он уже сидел прямо, больше не в его руках, снова словно вдалеке. В тишине рождались мысли и умирали на языке. Ничего не хотелось строить. И не хотелось рушить. Делать больно… Хотелось быть тишиной, и они ею стали. Наконец-то целым. За последние годы он ещё никогда так не хотел, чтобы вечер не заканчивался. Даже если это вечер скорби. Они потеряли всех, кого так любили. Даже друг друга. Счёт сравнялся. Автомобиль припарковался у немноголюдного пляжа восточного побережья. Чистые воды Донхэ, потрясающий вид на горы, золотистый песок — и напряжение медленно спускается вниз, исчезая в песчинках. Мистер Чон повёл его в ресторан, что был на берегу, волшебно излучающий тёплый искусственный свет в сумерках. Ночь опустилась на морской посёлок, и приятная прохлада скоро обернулась промозглостью. Солнце закатилось за горизонт, своей невидимой рукой оставив сине-красные, яркие мазки. Видовой столик у открытого панорамного окна уже ждал их. Морской ветер раскачивал подвесные хрустальные люстры, залившие уютное помещение эстетичными жёлтыми бликами, и от этого покачивания и еле различимого звона рождалось ощущение, будто они плыли на лайнере, а не бороздили сушу. В этом чудном месте он оказался впервые. Неповторимый момент продолжался. На каждом столике стояла свеча, прикрытая от порывов винтажным абажуром. Чарующая игра света, вдохнувшая энергию в этот ресторан, пришла в движение, бесподобно контрастируя с небом глубокого синего отлива, местами ещё светлого, пока покрывало ночи окончательно не накрыло побережье. Что за повод для роскошного ужина при свечах? Повод всегда найдётся. Мы каждый год проживаем день своей смерти, и, возможно, он будет сегодня. Вот он праздник, что всегда с тобой. Неповторимый глубокий взгляд, что гнул пространство вокруг себя даже сейчас, поймал его и не отпускал. Глаза Чона сегодня тоже выглядели как ночное море — тёмное, холодное и опасно спокойное. Нечаянно заплыв в эти берега, путник терпел кораблекрушение, вот же он — как и десять лет назад, заробевший от внимания стихии. …Стихия снова читала его мысли. — Ты сможешь всё забыть и начать со мной сначала? Сердце сплюнуло кровью. Желания язвить нет. Ни ругаться, ни сожалеть. Просто… Просто и заново всё как-то не получается. Можно забыть особенно кризисные фрагменты, но общую картину… как? — У тебя есть только одна попытка первого впечатления. Мистер Чон грустно усмехнулся, опустив взгляд. Быть может, согласился. Так на него не похоже. — Вина? Мирно кивнув, грациозной расслабленностью откинулся на спинку кресла, будто отказ этот не стоил и пары нервных клеток. Кажется, за какое-то мгновение он оправился от скорби и снова стал собой — тем мужчиной с проницательным взглядом, в чьём твёрдом голосе всегда чувствовалась точка в конце каждой фразы. Его уверенность всегда подкупала, особенно после захода солнца, когда даже собственные мысли становились чужими и предавались голосу соблазна. — Мне нельзя. — Конечно. Помню. Тае воздержался, тогда Чон сделал заказ на свой избирательный вкус, для себя попросив бокал сухого, а для него — виноградный сок в винном фужере. Жест, один из многих его коварных, подкупал. Трогательность невыразительного поступка впустила в глаза грусть, на уста — опустила тень без вины виноватой улыбки. Чон ответил тем самым любяще снисходительным взглядом, который всегда всё знал, отрешал и услаждал. Обменявшись тихим удовольствием, дождались своих блюд. Вернув выражению непроницаемость, Чон приступил к трапезе, методично разрезая мясо, оставляя его наедине с разрушительными мыслями. «Ты сможешь всё забыть и начать со мной сначала?» Он и так многое забыл. Не притронувшись к столовым приборам, Тае засмотрелся на почерневший горизонт, на то, как волны, глухо ропща, с пеной разбегаясь по песку, облизывают берег. Донхэ отсюда было почти не слышно. Элегантные джазовые баллады с акцентом на клавишные приглушали гомон посетителей, вкупе с пейзажем и зыбью света создавая сенсорную инклюзивность. Обстановка располагала на долгий вечер. Иными словами, здесь было чудесно. Блаженный покой перед концом света. Заметив до боли знакомое действие, перед собой Тае увидел тарелку с уже порезанным на кусочки стейком. Штиль был прямо перед ним. — … Его любимое déjà vu. Нерешительно взявшись за вилку, покрутил ею о фарфоровый бортик, глядя на тарелку с растерянной жалостью. — Попробуй. Здесь очень вкусно готовят. Глаза защипало. — Я не голоден. — Аппетит приходит во время еды. Полная версия этого французского выражения заканчивается так: «…А жадность — во время аппетита». И это совсем не про еду — они здесь не за этим. — Чонгук… Это всё зачем? Жадность усиливается с удовлетворением. — Ужинаем. — Я прошу тебя… Оставить недосказанность. — Я правда голоден, Тае. А вот он сыт по горло. Упрямство, обычное нежелание или тревожность — как угодно назовите, но он к еде не притронулся. Горячее мясо обязательно бы его согрело — он быстро продрог. Заметив это, Чон молча накинул на него свой пиджак, а прозорливая официантка принесла плед. Без спроса окутав своим запахом, вынудил поёжиться снова. Свидание сразу после похорон?.. Быть того не может. Это всего лишь Чон, всё это в его стиле. Ресницами ловя бриз, задумался о разном. О смерти. Мысль, что Чонгука могло не стать, никак не укладывалась в голове и даже не оформлялась в осознанный страх. С кем угодно это могло произойти, но не с ним. Как у такого здорового человека может из ниоткуда обнаружиться опухоль? И как ему жить, зная, что теперь она с ним навсегда? Имея в виду «навсегда», стоило учитывать, что срок может значительно сократиться. — Ты снова думаешь о неважном, — укоризненное. Чон промокнул губы салфеткой. — И вот стоило оно того? — Полагаешь, только тебе можно меня знать? — не оборачиваясь. Если посмотрит ему в глаза — всё пропало. — Ты меня и так хорошо знаешь, — сухой интонацией уверенности. — Каждый раз убеждаюсь, что совсем нет. — Ты склонен себя недооценивать. — Ты меня этому научил. Звонкая пауза — возможность обдумать хорошо ещё раз. — Из меня плохой учитель. Периферийным зрением заметив, что Чон расслабленно упивался его профилем, улыбаясь неясному, он сделался натянутой тетивой. — Загляни во внутренний карман пиджака, — внезапная просьба, окончательно сбившая с толку. Нащупав коробочку, Тае извлёк её на свет, сильно догадываясь, что там, и только тогда поднял вопросительный, на самом деле полный тревоги взгляд. — Теперь нужно открыть. Даже спрашивать не хочется, что это. Даже полсловечка — нет. — Если бы ты не опередил события, я бы повременил. Почему не спрашиваешь про усыновление? Будто набрав в рот холодной воды, Тае напряжённо хмурился, отказавшись от речи. — Хочу сегодня внести ясность, Тае: я никогда не отпускал тебя. — Это «не» — удар под дых. — Я верну тебя и неважно, сколько тебе для этого понадобится времени. Я не требуя от тебя ответа сейчас. Документы на усыновление — моё официальное предложение узаконить наши отношения — это единственная альтернатива браку в нашей стране. На фоне акцентно заиграли клавиши. Тае часто заморгал. — Если со мной что-то случится, ты сможешь на законных основаниях принимать важные решения в больнице. Конечно, ты указан у меня в завещании, но завещание можно оспорить. И не то чтобы я не доверял своему сыну, но я привык доверять только себе: в случае моей смерти ты обязательно вступишь в наследство и не останешься без содержания. — Стоп. Стоп… Ты сказал, что с тобой всё в порядке?.. — Думать о смерти — естественно. — Я… — Растерян? Я знаю. Нет смысла отрицать, что тебя ко мне тянет. Это взаимно. Я тоскую по тебе, а ты по мне — и ничто это не изменит. Лишь я никогда больше не причиню тебе боли. Никогда, Тае. У меня было много времени, чтобы провести работу над ошибками. Ты дашь мне шанс — и будешь счастлив. Глаза Тае спрятал, снова отвернувшись. — У тебя были шансы… — Я верну тебя сначала к своему сердцу, а затем к телу. Спешить не буду, потому что теперь я знаю, что получу. — Прекрати! — повысив голос. Выворачивало, ведь где-то в глубине души откликалось. — В этот раз я сберегу тебя. Тае по-злому оскалился, потому что злиться в такой ситуации — это всё, что он мог. Это самый простой отклик, не требующий взвешенных решений. — Что, по-твоему, ты делал в прошлый раз? Когда я был мальчиком. Что ты делал?! Губы стянуло в нитку. — У нас не всегда всё было плохо, — с тем самым замершим взглядом на хладнокровном лице. — Нет, не всегда, — обманчиво радостно похлопав глазами и улыбнувшись. — Но ты умеешь только дрессировать. — И ни тени от улыбки. — Про «беречь» загнул. Трахаться, когда хозяин даст команду, и быть запертым, когда наказан — мне больше не подходит. — По-старому не будет. — А по-новому — это как? У меня есть какие-нибудь гарантии? Кроме снова пустых обещаний. Это мне раньше хотелось парных колец, чтобы ты сам носил его и признавал, что ты «мой», но ты опоздал. — Я могу просить у тебя прощения бесконечно, но в этом нет смысла. — Ты… — Я? — Ты снова всё испортил!! Подорвавшись, не совладал с чувствами и выбежал из ресторана. Выход на веранду был прямо у их столика. Отбросив плед и пиджак, бросился к морю, будто лишь там мог очистить лёгкие от застрявшего знакомого запаха. Закрыв лицо, натужно задышал, больше не зная, куда отступать: в какую сторону бежать, чтобы сбежать сначала от него, а затем от себя. Не спеша последовав за ним, Чон уже был рядом. Словно тень и тело… Заключил его в объятия своим пиджаком, снова коснулся запахом, но своими руками не торопился. — Да, я всё испортил, и только я должен всё исправить. У нас есть будущее. Как бы много ошибок ни было совершено, море останется таким же синим. Таким же чарующим. — Я не смогу без тебя, — тем же ровным и уверенным тоном, не оставляющим сомнений. Этой властью хочется упиваться, этим признанием хочется жить. Но если бы всё было так просто… В конце концов, суть не в том, чтобы перевернуть игру, а в том, чтобы больше не играть. Не реагировать, не умолять, не уступать. Всё действительно просто. — Мне больно смотреть, как ты борешься с самим собой. — Ты разве не понимаешь? — отчего-то сиплым, лишённым всякой силы голосом, но всё же найдя в себе смелость показать ему свой оробевший взгляд. На дне зрачков — свет надежды. — Что именно? — Если я снова тебе доверюсь, то как насчёт той борьбы, которую я вёл с самим собой все эти годы?.. — надломленно, но искренне, как раньше — без масок. В этом вопросе немая мольба: «Сделай что угодно, лишь бы облегчить мои мучения! Скажи что угодно, лишь бы я снял с себя этот груз!» — Как я смогу смотреть себе в глаза?.. То, что ты сделал, нельзя простить. Нельзя после всего просто пообещать стать лучше! Ты даже представить себе не можешь, какую невидимую войну я вёл, пытаясь ненавидеть тебя! И чего мне это стоило! Чон встретил его откровение всепоглощающей силой. Больше не давая ему возможности оставаться предоставленным самому себе, сделал шаг навстречу и обхватил его лицо своими горячими ладонями, способными как подарить рай, так и отправить в ад. Это не спасительная близость — это взятие в плен. И сейчас есть только два пути: спасаться бегством или стоять насмерть. — Я сделаю так, что ты всё забудешь. Или молить о пощаде… Поза и взгляд кричали: «Сделай! Сделай!», — но рот говорил обратное. Первым всегда сдаётся разум. — Нет… — голос предательски дрогнул. Первая брешь в стене, а сколько их еще между ними? Тае замотал головой, умоляя остановиться, и выглядел он при этом так жалобно и беззащитно, что не воспользоваться его слабостью было невозможно. — Пожалуйста, не говори этого. Дожать. Совсем чуть-чуть. — Не плачь, мой птенчик. Раскрыв рот и зажмурив глаза, Тае зашёлся в беззвучной истерике. — Я не хочу боли… Пожалуйста, отпусти меня… Я больше не вынесу твоей жестокости… — Я не могу тебя отпустить, — твёрдо. — Ты сам не хочешь, чтобы я отпускал, — сокрушительно. Первый поцелуй стёрся из памяти, как и многие другие. Время размыло ощущения, заблокировало доступ к ассоциациям, но тело не забудет никогда. Лишь он один умел целовать его так, будто в мире не существует большей страсти. Все эти годы он старался быть похожим на него: доминантным, искушённым, напористым. Чонгук научил его этому стилю, Тае ничего не придумывал сам. Оказывается, сам он хотел не быть им, а быть с ним. Чтобы его так целовали: ласково, но с жадностью, не позволяя увернуться, не оставляя места для посторонних мыслей. Позднее осознание лучше вечного самообмана — ему не нравится быть сильным. …Он хочет быть сломленным. Им. Накрыв его ладонь на своём лице, с тихим стоном удовольствия открылся его губам, потерявшись в ощущениях. Не отталкивая, но неуверенно отвечая, он словно проживал свой самый первый поцелуй. Чонгук целовал его медленно, но страстно, словно утешал. Держал крепко, поил собой. Оставив губы малость припухшими, короткими поцелуями спустился к шее. Тае вздрогнул, в последний раз попытавшись ускользнуть, потому что знал, что после этого — не сможет больше ничего. Запретная ласка отобрала саму волю к борьбе, он повис на нём белым флагом, с сожалением признавая свою подлую сущность. Прикрыл глаза. Недальновидно… как и всё, что он сделал ранее. — Мой нежный мальчик. Глупый мальчик. Выцеловывая то слабое место — между ключицей и подбородком, — заполнял его собой целиком. Разум стих. Этого достаточно, чтобы оборвать связь с рассудком и прекратить все отношения с собственной честью… гордостью. Со своим израненным, хрупким «я». Если бы можно было на ладони протянуть своё «я», то он бы сделал это без раздумий, а Чон бы безвозвратно принял. — Как я мечтал снова поцеловать тебя здесь. Коснувшись горячими и немного шершавыми губами грубой линии шва, вырвал из уст Тае стон, больше похожий на стон боли. — Прошу, не надо… — закрыв себе рот, наконец, пришёл в себя. Оценка ситуации: они не одни в этом мире. Какая жалость. Ведь будь они единственными, норм морали бы не существовало, и Тае бы ни за что не корил себя за допущение этой близости. Они на берегу, рядом ресторан, люди, и наверняка на них кто-то смотрит, и то, чем они сейчас занимаются — это половой акт, а не поцелуи. — Чонгук… — ещё один жалобный протест. — Пойдём в номер. — Не просьба — решительный курс. Стоило дать слабину, как его сразу взяли в оборот. Он даже номер успел снять. Всё как при первом свидании… «Я не интересуюсь мужчинами». «А другими и не надо. Только мной». — Нет… — уворачиваясь от влажных, властных губ, смаргивал наваждение. Что он натворил?.. Что он наделал… — Не думай ни о чём. Я знаю, что делаю. Он-то, может, и знает… — Нет… Я не пойду, нет… Вместо ответа он сжал его крепче, утягивая за собой. На дно или в рай — узнать было не дано. Ведь если бы конец был известен с самого начала, у мира бы не было истории. У каждого человека. Как они добирались до номера, Тае не вспомнит даже под страхом смерти. Чон не включал свет, а в полумраке всё всегда казалось нереальным. Вскоре им принесли травяной чай, и Чон мягко усадил его, растерянного, будто на отходняках, на постель, отпаивая горячим. Пальцы дрожали, но не от возбуждения, а от животного страха потерять последний рассудочный облик. Что он здесь забыл?.. Как посмел привести себя сюда?.. — Я ничего от тебя не потребую, только расслабься. Не надо меня бояться. Но он боится. Он привык бояться. И разум понемногу проясняется… Взяв его мизинчик, гладя его как самый ценный на свете, расставлял в каждом своём слове ловушки. — Я люблю тебя. Вернуть себе центр тяжести. Надо. Вернуть себя. — И я буду любить тебя ещё сильнее, как ты и не знал. Избалую до неприличия. Из уст этого человека это звучит как угроза. Кружка в руках дрогнула. Тае последний раз моргнул — пелена спала. Отставив кружку, пружинисто поднялся, не глядя ему в глаза, мягко обогнув его, отошёл на безопасную дистанцию. Хотя что для него безопасная дистанция? Для сохранности больше подойдёт Лувр, закрытый. Чонгук не хотел, но позволил ему отступные. — Ты всё продумал, — послышался холод. Он даже сам не знал, верил ли своим словам, но инстинкт самосохранения подсказывал ему, что нужно любыми способами избежать контакта. — Я проявил к тебе сочувствие, а ты воспользовался этим, увёз меня куда-то, заранее всё спланировал, снял этот номер… Ты ведь только что похоронил мать… Что ты делаешь? Взгляд Чона заострился, к счастью, он очень хорошо знал его стратегию. Спокойно присев на край постели, с показным сожалением провёл ладонью по покрывалу. — Предлагаешь мне лечь рядом с ней и умереть? — Предлагаю нести траур, а не лезть ко мне в штаны. Ничто в лице этого мужчины не дало понимания, что его задели. — Если бы я действительно лез, мы бы сейчас уже занимались вещами более приятными. От макушки до загривка прокатился жидкий огонь. — Так уверен, что можешь всё получить? — по-злому, с очевидной обидой. — Проверять не будем, — мирно. — Ты сказал, что у нас есть будущее, так вот — его нет, — хотелось звучать непоколебимо, но, увы, ничего не вышло. И Чонгук не выглядел расстроенным. — Сегодня уже нет. Как и прежде, хотелось стереть эту уверенность с его лица, но, подобно лани, неспособной вгрызться в льва, он мог обороняться только желчью слов. — И только попробуй снова прикоснуться ко мне… — прошептав. Должен был прошипеть и прозвучать угрожающе, но снова нет… Полуприкрытый взгляд Чона, лениво самонадеянный, смягчился в уголках. — И что сделаешь? Постарался убрать из голоса насмешку, но вопрос всё равно скрывал явный вызов: «Ты ничего не можешь сделать, а вот я могу». — Скажу тебе всё, что ты не хочешь слышать. Пусть это малое, но тебя это злит. Если бы Чон сейчас приложил к нему свои руки, он бы не смог сочиться неубедительной самоуверенностью. И как бы ни было горько признавать, но да — хозяин положения сидит на заправленной постели. — Говори, Тае, я люблю, когда ты со мной говоришь, и когда вот так распалённо смотришь на меня. Образовавшаяся паузу словно ударила. От злости покраснели белки глаз. Нечего ответить, задеть его побольнее — нечем. — Я возвращаюсь домой. И снова глубокая отрешённость вместо эмпатичности. — Не думаю. — Первым же рейсом. — По-моему, рядом со мной тебе лучше. Его непрямые отказы даже хуже. Раньше он бы обязательно запретил, кольнул в отсутствие своих денег, а потом, может, и повалил на кровать, доказывая своё превосходство. А теперь он дипломат… — Ошибаешься. — Что тебе там делать? Поведай мне. К какому мужчине ты хочешь вернуться? Последовательность простых вопросов, вопреки выдержанной беспристрастности, выбивает его лишь сильнее. Что же до мужчины… Как-то вскользь и нарочно он поделился с ним, что надеется, что его дождётся хороший парень. — Там мой дом. — Не уходи от ответа. Что за мужчина тебя там ждёт? — Это тебя не касается. — Ты ему уже изменил: и эмоционально, и физически. — А я с ним ещё не спал, чтобы хранить верность. — И уже не придётся. Триумфальная тишина. На голову выше, на мысль мудрее, на тон спокойнее, на шутку смешнее. Всегда и во всём. На шаг впереди. Отмерев, не смог только вырваться из зрительного контакта. — У меня есть срочные дела, так что на этом закончим. — Я решу все твои срочные дела. Сможешь перечислить? Да он же натурально издевается… — Я не буду спать с тобой в одном номере. — Я не планировал всё заранее, Тае. Мне хотелось побыть с тобой наедине, и мы с тобой спокойно спали в одной кровати ранее, поэтому я снял один номер. То, что ты меня подпустил к себе на пляже — стечение обстоятельств. Ты испугался своих чувств — я это понимаю и, обрати внимание, не давлю. И раз нам незачем ругаться, хочу у тебя кое-что спросить. Позволишь? Не стоит ему позволять совсем ничего, даже такую мелочь как один-единственный вопрос. Но ведь он всё равно спросит. — Когда тебе стало плохо с сердцем, я многое переосмыслил. Перед лицом смерти всё теряет силу: злость, обида, причины ссор. Возможность смерти отрезвляет. Я знаю, что не могу тебя потерять, а ты? — Да, очень отрезвляет. Как ушат ледяной воды. — Если мне суждено уйти раньше срока, ты будешь сожалеть, что не использовал возможность быть со мной? — Даже ты не должен опускаться до того, чтобы спекулировать болезнью… — Подумай об этом.

***

В кабинете президента компании даже воздух становился гуще. В последнее время Йен часто проводит вечера с отцом на личных совещаниях, где тот планомерно вводит его в курс всех дел. Здесь даже Йен проникается благоговением перед ним, что уж говорить о других — об обычных сотрудниках или тех же любовниках. Солидный, серьёзный мужчина в тёмном костюме обладал чем-то настолько могущественным, что, казалось, мог владеть и целым миром. Он был центром притяжения, смирял обстоятельства, и Йен тоже чувствовал себя маленькой букашкой на ладони Бога. Теперь он понимал, как много отец сделал, чтобы стать тем, кем он является сейчас, и как ему важна преемственность. В детстве он мог обижаться на него за отсутствие выбора, но, став старше, осознал, какое для него огромное значение имеет собственное детище, которое он желает оставить ему — своему старшему сыну, а не любому другому толковому топ-менеджеру и ни одному из членов совета директоров. В этом кабинете они не были отцом и сыном, и Йен начал чувствовать на себе непосильную ношу ответственности и ожиданий. В далёком будущем, когда отец решит оставить свой пост, именно ему придётся возглавить «Корсу». Это не тот безопасный путь, когда можешь попробовать и отойти от дел, если не хватит компетенций. Нет варианта «не получилось». Он — сын своего отца, президента одной из лидирующих судостроительных компаний страны. И до тех пор, пока он студент, ему прощается неготовность, но таймер подходит к концу. — Йен, — вырывает из размышлений строгий тон, — ты меня слушаешь? — Прости, задумался, — извиняющейся улыбкой. — Соберись. Сейчас нет ничего важнее моих слов. Потянувшись за бутылкой воды, Йен без разрешения взял паузу. Они сидят так уже часа три, и он правда устал. — Я думал о том, как ты крут. Президент вскидывает брови, в следующий момент статно откидываясь на спинку кресла; продолжая смотреть на него тяжёлым взглядом и скрестив перед собой пальцы, он выглядит ещё более внушительно. — Активнее соображай, будешь таким же. — Есть подозрения, что я и через десять лет не наберу и половины твоей мудрости. Тот скептично хмурится. — Всё приходит с опытом. Тебе не нужно быть мной, ты станешь лучше. Слова, от которых в груди теплеет. — Пользуясь перерывом, хочу напомнить, что у тебя скоро день рождения. Ты уже решил, как будешь праздновать? Как было видно, к наступающему событию Чон относился прохладно. — Я не планирую отмечать. Йен приободрился. — Это хорошо. А то я себе голову сломал, думая, что тебе подарить. И знаешь, кто пришёл на помощь? Интерес у отца был вялый, скорее даже — из вежливости. — В жизни не угадаю. — Тае Дюран! — Да ты что. — Он поделился со мной идеей, потому что скромничает реализовать её сам. — Скромность — не лучшее качество. — Так вот, он сказал, что ты любишь картины режиссёра Ким Ки Дука. Это так? — Скорее да, чем нет. — «Лето, осень, зима… и снова весна» — этот его фильм любишь? Эта картина — своего рода кинематографический аналог буддистской молитвы, полной самоотречения и усмирения греховных помыслов, окончательного прорыва к вечному умиротворению. Главный герой, испытав юношеское томление плоти, дикую мужскую ревность, смертный грех человекоубийства и общественное наказание за это в виде тюремного заключения, всё равно должен совершить мучительное восхождение на самую высокую сопку с привязанным камнем и со статуей Будды в руках. Хотя история не совсем об этом. «Весна, лето, осень, зима… и снова весна». Поправлять сына не стал. Значит, Тае запомнил… — Ну, допустим. Смотрел. — Ты мечтал стать монахом и жить на плавучей хижине где-нибудь в горах? Он?.. Исследовав самые неприглядные стороны человеческого существования, герой мечтал найти человеколюбивое тихое прощение мира и самого себя. А он… Президент сухо посмеялся. …Давно покончил с мечтами. — А говорил, что меня не знает, — проговорил себе под нос. В своё время этот фильм задел его за живое, подарок Тае — задел сильнее. — Это, конечно, шутка, но альтернатива привлекательна. Сдаёшь меня на плавучий храм? Сыну ещё не дано понять всей глубины этой картины. А может, не дано понять никогда. Тем лучше. — Я нашёл такую морскую рыбалку в Японии! Комфортабельный плавучий домик, два дня охоты на карпа, наслаждение природой, тишина! Чтобы тебе не было скучно, Алекс тоже поедет. Круто?! — Круто. Необязательно было заморачиваться с Японией, это доступно и в Корее. Я бы не хотел оставлять мистера Дюрана без присмотра ввиду последних событий. — Можешь на меня положиться. — Ценю твою заботу. Но я смогу уехать, только если Алекс останется тут за главного. — Решаемо. Тебе не будет скучно одному? — В самый раз.

***

После инцидента в колумбарии Чон долгое время просидел в раздумьях в «Корсе». Тае не привиделось: в соседней ячейке действительно была урна с его именем, разбитое стекло, фотография с Александрией. Чон всегда предпочитал сладкую ложь горькой правде, даже если ему не нравилась и эта ложь. Но так он решил: Тае проще принять случившееся за очередной бред, чем столкнуться с реальностью, в которой над ним кто-то поиздевался. Ему вообще не стоит слишком много знать, тем более — возвращаться к воспоминаниям о смерти Александрии. Чонгук понимал: за этой мелкой пакостью скрывался не кто иной, как мулькишин. Дусан. Чонгук ожидал, напряжённо гадал, каким будет следующий шаг. И вот он последовал, но стратегии пока не было. Дусан скрылся в Европе, отследить его не удавалось. Миллер предупреждал, что за ним стоят серьёзные люди. Неприятнейшая реальность — он не всесилен. А значит, чтобы выманить призрака, нужен метод деликатнее. Тем же вечером ему позвонили. Номер неопределён. Это хорошая новость. Людей учат: когда звонят с незнакомых номеров, не начинай говорить первым — сначала услышь, что тебе хотят сказать. Так и он, прислонив телефон к уху, выжидающе молчал. Паузу выждал и звонивший. Честно говоря, Чон ненавидел беспомощную роль и его неимоверно злило то, что происходило. Его чертовски. Злит. Но злость в коммуникации не союзник. — Здравствуй, Богом-и. Пески времени царапают глаза. «Если я — река Хан, то ты — Оккачё!» «Теперь ты мой брат, и я тебя никогда не оставлю». Призрак из прошлого поднимает бурю над дюнами. Он единственный, кто позволяет себе так его называть. Да… он же и единственный, кто помнит его другим человеком. — Оценил мой подарок? Передай Тае извинения. Я не хотел его ранить. Внешне он всё так же спокоен, но внутри раскручивается вихрь чувств. — Я правда не хочу причинять ему боль. Не поверишь, но я только сейчас понял, что мне его не хватает. Жалею, что не уделял ему достаточно внимания. Мы всего-то пару раз делили личное пространство. Неинтересно, как это было? Всё это провокация, он понимает. Он может держать себя в руках. Ничего страшного, что Тае позволил ему собой обладать. Секс — всего лишь секс, если нет чувств. Он тоже спал с другими. Он всё понимает… и он вне себя от бешенства. — Мне интересна твоя конечная цель, — ровным голосом. — Что ты хочешь? Дусан улыбался. — Детские обиды имеют разрушительное свойство… Что бы такого я хотел? — иронично задумавшись. — Думаешь, я псих? Но ты, Богом, убил всех, кто сделал тебе больно. А мы с тобой очень похожи. — Что заставляет тебя думать, что мы хоть сколько-то похожи? Я давно закончил свою месть, а ты застрял в прошлом. — Мы похожи, — твёрже. — Ты одержим Тае Дюраном, превратил его жизнь в руины и до сих пор морочишь ему голову. Ты даже хуже, чем я. — Если бы ты был лучше, ты бы попробовал расположить его к себе заботой и любовью. И, кто знает, он мог бы тебя выбрать назло мне. Какая бессмысленная болтовня… — Нелёгкие времена у тебя, да? Соболезную. Мама, шизофрения Тае… онкология. Я восхищён. Если бы не наше прошлое, я бы мечтал стать твоим близким кругом. — Я не хочу марать об тебя руки, — проигнорировав соболезнования и восхищения, ответил утомлённо. — Раз прячешься, прячься хорошо. Будь я моложе, я бы поиграл с тобой в прятки, но я устал. К тому же я не расстроен смертью его тёти, ты избавился от помехи. — Странная форма благодарности, — забавляется. — Судя по тому, как выглядит твой возлюбленный, любишь ты так же. Похоже, мулькишин заскучал и решил, что это дружеская беседа? — Ты меня не понял, — со сталью в голосе. — Я позволяю тебе уйти, но, если я тебя найду, будь уверен, ты сдохнешь собачьей смертью, и никто не узнает, где ты похоронен. Ты мне не ровня. — Наотмашь. — Ты всегда был слабее. — Ребром ладони. Тяжёлым увечьем. Дусан — единственный из ныне живущих, кто знал прошлого его, но, как удачно совпало, — и сироту Дусана знал только Чонгук. Кому ещё будет больнее? — И пока у тебя есть жизнь, не упусти момент оставить что-то после себя. Жить, как ты живёшь, — это собирать объедки с чужого стола. Ни семьи, ни цели. Пытаешься забить пустоту в душе моей жизнью, но где ты сейчас? Как и тогда: сбегаешь, снова цепляясь за меня. Не вылез из детских штанишек, а они тебе уже малы. Вот же досада: ни статус, ни деньги, ни физическое здоровье не смогли помочь тебе вырасти из травмированного ребёнка. Не сочувствуй мне — это я за тебя болею сердцем. Соберись, Ханган, в жизни так много интересного, помимо дерьмового детства. Око за око. Боль за боль. Дусан продолжительное время молчал, а потом глухо, со всем отчаянием рассмеялся. Если бы это было действительно смешно, шутку бы оценили оба. Липкое ощущение не оставляло всю дорогу до дома. Сегодня он одержал победу в словесном поединке, но не стоит наивно полагать, что реванша не будет. Он вернётся, только теперь злее. Чтобы этого не допустить… — Как найдёте — сразу избавьтесь от него. Цуанана приведите живым. Никогда не получалось прощать людей и уже вряд ли получится. В одном Хан прав — он нехороший человек. Ну и что с того? Отбросы живут до неприличия долго и счастливо.

***

Тае ушёл спать в гостиную номера, и Чон со вздохом лёгкого разочарования беспрекословно отпустил его. Укрывшись пледом, он так и пролежал на диване без сна до рассвета. Вид из окон очень успокаивал: безмятежный берег моря, пустой пляж, утренняя прохлада. Здесь у него время замерло, а там — всё жило. Мир не исчезал только потому, что внутри него рушились города. Он хотел быть частью этого великого, дышащего мира, разрозненного любовью, войной и бедствиями, но до сих пор чувствовал себя лишним пассажиром, высаженным на обочине жизни. Но даже на этой богом забытой остановке ещё будут другие автобусы. Да, конечно, другие… Ему нужно лишь… Сморгнув влагу, ведомый внутренним дискомфортом, поднялся. Словно невидимая сила влекла его за собой. Выбравшись из тепла, взял со столика графин с водой. Вода не потушила пожар тревоги, и захотелось умыться. Пальцы охватила дрожь, что-то его душило. На цыпочках пройдя в спальню, замер на пороге. Начало отпускать… С первым полным вздохом облегчения он увидел мистера Чона, который тоже не спал в столь ранний час. Дыхание выравнивалось. Похоже, они вдвоём, словно рыбы, выброшенные на берег, этой ночью задыхались на суше. Они вдвоём. Мужчина, который так одиноко сидел на краю постели, был Тае незнаком. Уронивший голову в ладони, находясь так близко, он казался непреодолимо далёким. Если он просто устал, то усталостью смертельной. Хотя Тае склонен драматизировать… — Тебе больно?.. Что случилось? — спросив не своим голосом. Ничто не способно было остановить его. Быстрым шагом обогнув кровать, опустился перед ним на колени. Было не стыдно снова оказаться перед ним в таком уязвимом положении. Чон медленно открыл глаза и устремил в него усталый, полный бремени, обезоруживающий взгляд. Не раздевающий, не задевающий. Внимающий взгляд рыбы, молящей вернуть на глубину. Казалось, в этот самый миг он предстал перед ним самим собой — в этой одинокой, тлеющей боли. Главный герой проживал согрешение, скитание и, наконец, мечтал достичь очищения. Нелёгок путь на самую высокую сопку, а, кающийся монах? — Что случилось?.. — повторил шёпотом, всем своим видом выражая крайнюю степень небезразличия. Сам выглядел не лучше, но вмиг почувствовал себя большой горой, готовой укрыть от ветров эту беззащитную водную пагоду. Странно, но ему нравилось это новое ощущение. — Ничего страшного, — с хрипотцой. Голову от рук отняв, расправил плечи, но не избавил от беспокойства. — Ты бледный. Чем я могу помочь? Воды? Несколько мучительных мгновений Чон просто смотрел на него, выискивая ответы на свои невысказанные вопросы, а затем резко зажмурился. — Немного голова болит. Я выпил таблетки, скоро пройдёт, не волнуйся. — Может, в больницу? Чон перехватил его неспокойные руки, в этот раз заглянув пронзительно остро. Стрелка внутреннего компаса сбилась. — Если тебе не составит труда, помоги мне, пожалуйста, снять линзы. Даже самая обычная просьба, прозвучавшая в такой обстановке и таким тоном, может оглушить самим фактом её озвучивания. Он просит. Его. О такой малости. — Что мне нужно делать? — со всей готовностью, позабыв об удушье, о желании умыться. Всё померкло на фоне чувства собственной значимости. Крепче перехватив ладонь, Чон притормозил его рвение. — Помой руки, возьми полотенце. Я пока закапаю капли. Быстро исполнив простые указания, он снова оказался перед ним на коленях. Чонгук закапал в глаза увлажняющие капли, передав ему кейс для линз и присоску. — Линзы прилипли, не могу сам, — неловко сознался. — Просто я сейчас плохо вижу. — Всё нормально, — обретя бодрость. — Не бойся, мне не будет больно. Желание почувствовать себя важным и нужным было сильнее чувства самосохранения. Можно подумать, его так захлестнули эмоции, будто он спасал мир… Но люди с поломанной психикой находят исцеление в совершенно непредсказуемых вещах. За это их нельзя судить — им это нужно, чтобы оставаться в реальности. Приподнявшись на коленях, самоотверженно и, что важно, по своей воле вторгся в его личное пространство, непозволительно близко оказавшись лицом к лицу. Смущения нет. Оттянув его верхнее и нижнее веки, легко стянул линзу, заметив плотно сжатые губы, секунду назад уверявшие, что больно не будет. На заблаговременно расстеленное полотенце линза упала. Ох, он не профессионал, он только учится. Чон, как всегда, всё предусмотрел... Но со второй осечки не случилось. Оставшись без линз, Чон с минуту держал веки закрытыми, растирая область вокруг глаз, которые, вероятно, жгло. «Мне не будет больно» — у него выглядело так. Как приворожённый, Тае так и стоял меж его разведённых ног, следя за каждым движением. — Спасибо, — точно не сказав, а погладив, так это прозвучало грудным придыханием. — Тае. Таким голосом укладывают в постель, но не благодарят. Очнувшись, обратно сел на пятки. Тихий час рассвета спутал мысли. Всё это — просто атмосфера. — Я и забыл, как это приятно, когда ты за мной ухаживаешь. Чонгук уже когда-то был сильно болен, но воспоминания стали нечёткими, оставив размытый след. Несколько лет назад они были единым целым, когда жили вместе в палате, и Тае стал его сиделкой. — Даже если ты будешь моим злейшим врагом, я никогда не брошу тебя в болезни. Ляпнул не подумав! Чон будто только этого и ждал, чуть наклонив голову, перехватив дыхание тёплыми глазами. Белки глаз покраснели, оттого это выглядело зловеще. — Не бросай и сейчас. «Дыши, как будто ты в порядке…» — Не покидай меня. Не дышится. Не в порядке!! Сам подошёл, сам помог — сам ошибся. Попытался подняться, не подобрав уместных слов, чтобы сгладить неудобный разговор, но Чон аккуратно надавил на плечи, остановив. — Я не лгал: я ничего от тебя не потребую. Всё, что мне нужно, чтобы ты просто был рядом. — … — Тае. — … — Ты тоже любишь меня. Будто пойманный с поличным, Тае вскинул испуганные глаза. Губы говорили: «Это не так», но не издали и звука. Это не так… — Хочешь, я сниму с тебя ответственность за этот выбор? М? — приблизившись, нежно убрал прядь с его лица. — Я не хочу делать тебе больно, не буду принуждать. Только скажи, что не против. По границе голубых глаз блеснула искра, но, как и падающая звезда, быстро потухла. — Дай мне свою руку… — Он не приказывал, нет — он умолял безжалостным шёпотом. — Поверь мне ещё раз. В нём боролись нечеловеческие силы, и сегодня он их снова победил. — Когда-то ты сказал, что только я могу тебя бросить… «Я тебя бросаю». Пленник ласковой, но насильственной доброты… сказал ему «нет».

***

Тае вернулся один, ни с кем и ни о чём не разговаривая, и сразу заперся в своей спальне. Водитель неловко доложил: плакал всю дорогу. В это сложно поверить, но во время его сборов Чон бездейственно сидел на постели, наблюдая за ним так, словно провожал навсегда. Манящими, молящими остаться глазами. В них было всё: раскаяние, несчастье, утрата. Тянул к себе как магнит. Уйти от него сейчас — равносильно оторвать от себя часть плоти. Больно. Но больно всегда. Привязываться — больно, расставаться — больно, быть вместе — больно, и порознь — мука. Неизбежная составляющая жизни. Что-то подобное между ними уже случалось: ханок, конгрессмен, нечаянное подслушивание. Из всех неправильных решений, которые Чон принял, своей самой большой ошибкой он считал тот день… «Плохо со мной? Но без меня ещё хуже, верно? Тогда попросись обратно. Я возьму во внимание твою незрелость и постараюсь быть снисходительнее. Будешь есть с моих рук. А, собственно, разве когда-то было по-другому? Все эти десять лет ты зависел от меня. Для тебя ничего не менялось! Будь благодарным!» «…Напоследок Чонгук снова схватил его за руку, окликнул: «Дюран», — но осёкся, почувствовав холод его руки. Снова обратился к нему, как «Тае», как обращался всегда, без оскорбительной формальности. Решил не останавливать. В эту секунду сам не верил, что они ещё могут». Тогда он всё сделал неправильно. Тогда он сам подумал, что никогда не получит его прощения. Тогда он и потерял его. Хотя, возможно, это случилось намного раньше. Сейчас другие обстоятельства и эмоции, но почему-то привкус тот же. После этой поездки между ними что-то неумолимо изменилось. Они оба это почувствовали. Точнее сказать: не «что-то», — то было расставание. Без ссор, без насилия. Это не шутка. Тае правда его бросил. Его по-настоящему бросили.

***

Алекс нашёл Чонгука в том же отеле на восточном побережье, но в состоянии ещё более плачевном, чем после смерти Йон Дасом. В разгар дня мистер Чон пил неразбавленный виски, развалившись в кресле на веранде того же ресторана. Ливень плотной стеной отрезал их от внешнего мира, скрыл и их тайны. Даже природа стала подельницей этому мужчине. Глушить невыраженные чувства крепким алкоголем так не в его стиле. И это человек с опухолью. Просто смешно. Найти себя на дне стакана. Чон даже не обратил на него внимания, перекатывая янтарную крепость по гранёному дну. Миллер молча сел рядом, задумчиво засмотревшись на дождливое, холодное море, поднимающее высокие волны. Атмосферный фронт принёс шторм. На горизонте — свинцово-тяжёлый облачный вал, туго закрученный в бесконечный гребень. В воздухе повис запах йода и мокрой соли. Ливень хлыстом прибивал песчаный берег, стегал волны. Никак иначе — небо и море бросились в объятия друг друга. Таким был гимн уходящего дня. — Что за повод отправил в трёхдневный запой? Холодало. — Венец бытия, — криво усмехнувшись, поднял бокал. Хотя у него не заплетался язык, Алекс знал наверняка — он уже очень пьян. — Насколько мне известно, тебе нельзя пить. Чон рассмеялся так, будто ничего забавнее он в жизни не слышал, и сделал очередной большой глоток. — Точно, — хмельным, безрадостным весельем. Слишком много лет знакомы, слишком хорошо друг друга знали, незачем долгие прелюдии. — Правда думал, что я не узнаю?.. На языке, понятном лишь им двоим. — Шанс мал, но никогда не равен нулю. Завуалированный вопрос — размытый ответ. Так и понимать. Алекс устало уронил голову, засмотревшись на свои руки, локтями упёртые в колени. Он сбит с толку, разочарован… он… он потрясён. Хаос снаружи, хаос в душе. Душераздирающий саундтрек на фоне. Вот бы схватить его и встряхнуть. Выбить к чёртовой матери всю дурь. Ведь не может быть, чтобы червоточина в нём была настолько глубока… — О чём ты только думал?.. И как вообще до этого додумался?! Поплывший взгляд был устремлён вдаль, на губах играла загадочная улыбка. Триумфальная. На самом деле его на первый взгляд развязный вид — это не торжество победы, — это горечь поражения. — Так ты его никогда не вернёшь! Ты имеешь выбор! Ты можешь выбрать путь прощения! Почему ты всё время выбираешь худшее?.. — непонимающим криком, окончательно теряя самообладание. — Тебе всего лишь нужно было дать ему время, ласку и надёжность! — Я дал ему смягчающие обстоятельства, — перестав усмехаться, ответил хладнокровно. — Не всё можно простить, и он не сможет. Лучшее, что я мог ему дать, — это усыпить его сомнения, снять с него ответственность за «неправильное» решение вернуться ко мне. Это больная логика, но всё ещё логика… — Почему ты обманывал меня?.. Этот вопрос волновал его гораздо больше. Нет, только он и волновал… — Ты меня тоже обманывал, — мазнув по нему скупой усмешкой. «Вы сделали из меня полного идиота! Моя бывшая любовница восстала из мёртвых, Дюран сошёл с ума! И я только узнаю, что, оказывается, он не сын моего отца… Но мой лучший друг, моя опора, всё знал и молчал!!!» То, что он его оставил подле, совершенно не значит, что простил. Ведь и правда — всё простить нельзя. Даже Бог не может всех простить. — Ради твоего же блага. «Приставкой “ради” пытаются оправдать многие преступления…» «Я избавила тебя от груза вины». Слышишь эти голоса? Ли Дадэ… Язык обожгло. Что ты, феникс, неупокойно злишься?.. — Видишь? И у меня благие намерения. Во рту пересохло, глаза тоже защипало. Паршиво до тошноты. — Ты мне так отомстил?.. — Тоже скажешь… Зачем мне тебе мстить, Алекс? — простодушно, но от этого ещё более раняще. — Возможно, немного сгустил краски. Немного… Пару лет назад у него действительно нашли опухоль головного мозга. На глазах Йена случился его эпилептический припадок, так что сомнений быть не могло. Всё верно — диффузная астроцитома. Нюанс в том, что в начальной стадии, в месте, далёком от важных мозговых центров. В том же году его прооперировали: даже не пришлось брить голову, а восстановление заняло неделю. Шов на лбу, по линии роста волос, просто невидим. Теперь до конца жизни ему нужно регулярно делать МРТ — раз в полгода. Ну разве это трагедия? Досадный пустяк. Этим Тае не пронять. А убедить всех, что он прошёл лучевую терапию и продолжает жить с опухолью, — это, по его мнению, немного сгустить краски. Жить с опухолью и жить после успешно вырезанной опухоли — это то же самое, что держать всех под прицелом пистолета, из которого давно вынули пули. Из реальной угрозы в инструмент власти. Сын птицы феникс… разве могло быть по-другому? — Мой сын возмужал. Больше не отказывается стать моим преемником, всё свободное время проводит в компании. Пока я «лечусь», он знает: нужно приложить максимум усилий, чтобы продолжить моё дело — возможно, даже раньше, чем планировалось. И, посмотри, он вовлечён и делает успехи. Обескураженный, Алекс плотно закрыл глаза, переваривая услышанное. — Я знал, что и Тае узнает — я полагался на его любопытство. Если бы он считал меня умирающим, он бы не выбирал — он бы остался. — Реальность оказалась не столь благосклонна к твоим расчётам? — Увы, — насмешливой горечью. — Я просчитался. Это не плохой план — это «неподатливость» самой реальности. — А если они узнают? Что, если Хан Дусан узнает и расскажет им? Что тогда? Нет, он не понимал. Он отказывался понимать! — Для этого нужно найти его и заставить замолчать. — Ты не умеешь жить спокойно, да? Чон бесстрастно усмехнулся. Такой глупый вопрос. — Ты не рыбак, если не пахнешь рыбой. — «Люди не меняются» — думал, это не про тебя. Но они и правда не меняются. Изменение взглядов и мнения с возрастом и опытом — это лишь пластичность мозга, внутренняя суть остаётся той же. По своей сути ты эгоист. «Как и твоя приёмная мать». — Всё, что с тобой сейчас происходит, — только твоих рук дело. Так накрыло, потому что любимого не удержать даже онкологией? Озорная улыбка — обратная сторона истерики. — Причинив ему столько боли, я был уверен, что вот теперь-то ты всё сделаешь правильно. Я даже попытался убедить его. Как глупо с моей стороны… Надо было его поддержать. Он умный парень: сам того не зная, интуитивно всё понял. Перестав дерзить и насмехаться, Чон вскинул брови, приняв оскорбления с высокомерным достоинством. — Мне это всё претит, — рефлексивным тоном. И это тот самый Алекс Миллер — лжечеловек, машина, верный пёс… — Что я слышу… — свистящим выдохом. — Очень удобно называть свои обиды заботой о ближнем. Непричастность болезненна. Да? Вот это уязвлённое чувство контроля. — Это ж надо: пьяный, а шпарит как по писаному. — Только не говори, что привязался к нему — ты никогда не относился к нему как к живому человеку. Тебя лишь раздражало, что он оказывает на меня большое влияние, и я могу окончательно слететь с катушек. Ты мог его застрелить. Ты всегда хотел, чтобы он исчез. А как его напоили перед судом? Твоя идея. Так что не надо. Отношения с тем парнем пробуждают в тебе излишнюю сентиментальность. Это справедливо лишь отчасти, ведь за всем этим стоял реальный страх за его жизнь. Страх изматывает. С близкими так нельзя. — Что ж… Если так, то я принял верное решение. Ли Дадэ, если честно, принимать его таким, какой он есть, слишком сложно. По корпоративной культуре заявление на увольнение, сложенное в белый конверт, после предварительной беседы передалось начальнику лично.