Видели ночь...

      Писала под «Murray Gold — Bad Wolf» и «30 second to mars — L490»       Спасибо, что вы со мной =^•^=       За то время, что Юра находился в стационаре, он возненавидел больницы, медсестер, порядки и врачей, которые смотрели на него, как на маленького звереныша, лживо-ласково улыбались, спрашивали всякий бред типа "хорошо ли он спит, устаёт ли на тренировках?" Конечно, блядь, устаёт. Спорт — это не за столиком сидеть, медкарточки перебирать, а тяжелая работа, от которой потом болит все тело. Единственное, что почти обрадовало Юру, это то, что осмотрев его на наличие шрамов от попыток покончить с собой, молоденькая рыженькая медсестра с крупноватым носом и щечками предложила обработать ноги. «Мне не сложно, а тебе легче будет, быстрее заживут.» — Юра слабо улыбнулся и кивнул, она аккуратно обработала, обвела вокруг ранок зелёнкой, почистила от того, что попало в них во время «прогулки», подула, как маленькому, но это не злило почему-то, положила на каждую крупную мозоль и натертость идеально сложенный квадратик из марли, закрепила белым «рулонным» лейкопластырем, маленькие — простым. — Ну, вот и все. — она встала и улыбнулась, отчего на её щеках появились милые ямочки. Перевязанные опытной рукой ноги выглядели многим лучше, чем когда он сам обрабатывал их, заливая ранки йодом, «сжигая» и причиняя себе боль. Кто же знал, что йодом только обводят вокруг?        В палате их было двое, он и парень лет двадцати пяти, которого сестре едва ли не силой приходилось кормить, ведь он не хотел ничего, погрузившись в апатию, он постоянно держал в руках разряженный телефон, второй прижимая к уху, будто дожидался ответа, хмурился, убирал телефон от уха, но продолжал сжимать уже оба, он был красивым. Будь Плисецкий девушкой, возможно, он бы ему понравился. Высокий, русоволосый, синие с коричневатыми и золотыми крапинками глаза кажутся зелёными. По разговорам он понял, что его девушка погибла в аварии, в которую они попали несколько недель назад, и теперь у парня депрессия с редкими гипоманиакальными фазами. Нет, он не такой, он не псих, и ему здесь делать нечего.       Ночью в отделении страшно. Евгений Вячеславович солгал, когда сказал, что тут лежат здоровые люди. Даже врачи тут были ненормальными, они на полном серьезе перед сном спрашивали, спит ли он ночью, принимает ли какие-либо наркотики или снотворные, седативные препараты, не страдает ли «лунатизмом». Юра сдерживался, отвечая: «нет». Нет, он не страдает бессонницей, нет, он ничего не принимает, никакие лекарства, нет, он спокойно спит в своей постели. Нет-нет-нет-нет. Он не псих, он самый здоровый из всех, кто здесь находится! Он не псих, но он не помнит, как оказался на крыше. Он не псих, но не помнит, откуда довольно глубокий порез на ноге, он не псих, но он лежит в дурке, пусть и с заумным названием «Терапевтическое отделение».        Ровно в десять везде тушат свет и изымают любые средства связи: телефоны, планшеты, ноутбуки — режим-с. Все это лежит в сейфе на посту, каждый в отдельной коробочке, подписанной «палата, дата, имя». У его соседа тоже забрали телефоны. Сначала Денис протянул их молча, но спустя пару секунд вдруг с криком: «Соня, она мне звонит!», бросился на худого высокого медбрата, названного Юрой «шпалой», который держал телефоны в пакете из «Пятерочки», а более крупную технику — в руках. Работник привычно отступил в сторону, поставил прямо на потертый кафель пакет, положил ноутбук и планшет, крикнул: «Аркаша, транквилизатор в шестую!». Сказано это было так спокойно, так, словно это само собой разумеется, что Юре стало по-настоящему страшно. Нет, он нормальный, просто провалы в памяти. Он нормальный, это все вокруг него психи.        Денис бился на руках у крепкого детины, пока медбрат колол. Потом оба работника «по-доброму» улыбнулись, шпала сказал: — Здоровый сон — залог здоровья его и остальных. — они вышли. А Юра вдруг понял, что если он дёрнется, то тоже получит иглу и десять минут «перед пропастью». Денис лежал на боку, из его глаз текли слёзы. В палате пахло спиртом, потом и безнадежностью. Ноги снова болели, сильнее всего голеностопный сустав левой ноги, подросток согнул ногу в колене, подтянул к груди, сжал, баюкая, он уже привык к этой боли, знает, как нужно лечь, чтобы когда-то выбитый сустав не болел так сильно.        Ночью он почти не спал, хотя очень хотел. Если днём больница «молчала», то ночью «оживала», дышала хриплыми вздохами больных, скрипела кроватями, стонала множеством голосов, гремела каталками и пела телефонными трелями, все те звуки, что днём терялись в уличном шуме, попадавшем через открытые, зарешёченные окна, тихих разговорах, заглушаемые собственными мыслями, ночью раскрывались сотнями красок, почему-то все они были красными, бурыми, чёрными — страшными. В соседней палате кто-то ворочался в истерике, звал Марью Геннадьевну, плакал и бил о стену. Рядом с ним на другой кровати, лёжа на спине и скрестив руки, тихо всхлипывая, шепча: «Сонечка», спал Денис.       Юре стало дурно, язык был горьким, с каким-то налетом. Он весь покрылся холодным, липким потом, который особенно сильно чувствовался, скатываясь каплями по вискам, теряясь в распущенных, блестящих в фонарном свете, падающем из окон, волосах. Шея была мокрая, простынь, сжимаемая подростком в кулаках, стала влажной. Сердце так быстро колотилось, что ему не хватало воздуха, он не мог выдавить ни звука, судорожно открывая рот, вдыхая, давясь этим воздухом, сердце, казалось, с каждой секундой бьётся всё сильнее. Плисецкий не мог пошевелиться, его колотило, тонкое одеяло, которым он был накрыт, простынь и наволочка были влажными от пота. Мокрая, прилипшая к телу футболка, казалось, давила на грудь, ещё сильнее стесняя. Юра хрипло выдохнул, постарался, чтобы это прозвучало как можно громче. — Помхокхите… — мышцы свело, и он слегка выгнулся, стопы вытянулись, пальцы ног перекрестились, как от судороги, кости ломило. Последней мыслью Юры было: « Я не псих!».        Он проснулся от боли в голове и руках, резко открыл глаза и тут же закрыл, ослепленный светом, прищурился, подёргал руками. Привязан? Кончики пальцев под ногтями болели, а сложенный в несколько раз бинт натирал запястья и раздражал стёртые во время тренировок ноги. Зашедшая рыженькая медсестра, та самая, которая обработала ему ноги, грустно, жалостливо, как на брошенного котёнка, посмотрела на Юру, улыбнулась, присела на кровать, погладила по бедру. — Ты как? Голова болит? — она, нагнувшись, положила руку ему на лоб, Юра снова прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением прохладной ладошки к горячей голове. — Да, сильно и… Руки. — он подергал ими, сглотнул, поморщился, почувствовав горечь. — Скоро обход, и тебя отвяжут, ты молодец, что смог позвать, чуть не умер… Тахикардия, почти сто пятьдесят ударов, последующее удушье, потеря сознания и повышенное давление… — она нахмурилась. — Вообще, кроме клятвы «не навреди» мы клянемся не рассказывать больным об их состоянии, если это знание может его испугать… Но… — Спасибо, скажи… — он замялся, не зная как обратиться. «Сестра»? Так зовут старики, «девушка»? Как-то тоже не очень. — Ольга, просто Оля, я ещё интерн… Мне кажется, только не злись… Ты не зря тут лежишь… Очень похож твой приступ на приступы во время тревожного или биполярного расстройства… Знаешь, — она нахмурилась и отвернулась, не убирая руку. — Ты вчера, когда понизили АД и пульс, царапался, шипел, пытался порвать перевязку. Аркаша тебя даже сразу прижать не смог, ты извивался, как змей… — она закрыла глаза и шмыгнула носом. Юра заглянул в широкий рукав халата. — А я думал, что врачам нельзя татуировки… Красивый дракон, больно было? — ему захотелось разрядить обстановку, успокоить смутившуюся, напряженную девушку. — Не больше, чем тебе, когда ты катался со стертыми ногами. — Юра усмехнулся, нашла с чем сравнить. Нахмурился, представив лицо Якова, если он набьет себе татуировку. Да старик ему сдерет её железной мочалкой для посуды. — А… Я… Что с моим катанием? Тренеру расскажут? — Нет, — она улыбнулась, пригладив его взъерошенные волосы. — Это касается только пациента и врача, полная конфиденциальность, в карточке будет указано, что ты проходил обследование.        На осмотре лысый полный мужчина с двумя обручальными кольцами — вдовец, задавал вопросы о его страхах, сне, слушал дыхание, сердце, мерил давление. Юра отвечал предельно честно, не скрывая даже таких мелочей, как то, что он, гуляя босиком по питерским лужам, порезался и не чувствовал боли. Рассказал о том, что всегда боялся и боится за дедушку, боится разочаровать Лилию, увидеть тот взгляд, который она бросила на него, когда он получил бронзу. Полный презрения и жалости. Она с ним потом не разговаривала, только указывала на ошибки, смотрела, будто он её опозорил, первый раз она улыбнулась после Гран-при. — Значит, нереалистичные требования… Скажите, Юрий, вы раздражительны? — нет, блядь, я ангел во плоти! — Очень. Часто посылаю нах… Использую нецензурную брань. — а это как связано? Он бы ещё спросил, ссорится ли он с людьми, а, блин, он почти это и спросил. — Курите? — лысый принюхался, поправил голубую рубашку. — Да. — Юра отвел взгляд, пошевелился, стараясь хоть немного размять затекшие руки. — А могут меня развязать? А то мне больно. — Да, конечно. Что ж вы мальчишку-то не развязали, ироды, ещё когда уснул нужно было! — Так приступ же… Маниакальный… Он же царапался, мы даже ногти обстригли, но он так вырывался, что мы ему почти «до мяса»… — Аркаша потупился. — Будешь ещё самовольничать, интернатуру не окончишь. Что написано в твоих конспектах?! — рычал врач, пока парень отвязывал Плисецкого. Да он действительно тут самый адекватный, не считая пары моментов… — Как только успокоится сам, или подействует седативный препарат… — он сжимал в руках бинты. — Вот именно. — врач нахмурился ещё сильнее, так что густые брови, на которые, казалось, и ушёл весь «лимит» волос, нависли над глазами, закрывая их. Спустя несколько минут Игорь Сергеевич сказал, чтобы Плисецкого готовили на выписку, проверили кровь и, если все нормально, после обеда домой. Неужели все закончилось?        Из больницы его забрал Отабек, всё-таки самый близкий человек, с чего он вообще взял, что Бека ему изменяет, да и вообще как можно изменять, будучи друзьями? Какая-то женская логика из глупых анекдотов — он мне никто, но я буду его ревновать. Ехать позади него, прижимаясь щекой к тёплой, пахнущей бензином, маслом и пылью косухе, пытаться услышать, что там говорит Алтын, сквозь шлем и ревущий ветер. Боль тупым ножом выкручивала нервы в темечке и затылке, слегка отдавало в лоб, от громких звуков хотелось выть.       Отабек почувствовал, что Юра ослабляет хватку, сбавил скорость так резко, как это можно было сделать, чтобы Плисецкий не слетел. — Эм… Б-бека, ты чего? — Плисецкий медленно моргал, почесывая грудь. — Давай, я здесь оставлю байк? Донесу тебя, если тебе плохо… Юра? — Отабек рванул, ловя падающего подростка.        Врач сказал, что он может падать в обморок, при тревожном расстройстве это не редкость, нужно привести в чувство. И не давать волноваться. — Алтын похлопал Юру по щекам, голова безвольно закачалась. Поднявшись, он достал бутылочку с водой, полил на лицо, запоздало думая, что надо было бы его положить, Плисецкий резко вздохнул, открыл глаза. — Бека. — сказать, что с дедушкой… Что нет у него повышенного давления, что не сравнивались у него систолическое и диастолическое, ничего не говорить. Отвезти домой, уложить спать, перед этим напоив горячим сладким чаем. Чёрт, Юра же говорил, что потерял ключи, что у него их украли. — Отабек, прижимая подростка к себе, прошёлся руками по всем карманам его курточки, в одном нащупал что-то твердое и гремящее. — Юрочка… Я ключи нашёл… — Бека…