Видели ночь...

      Писала под «The hatters — Зима», « КИНО — Группа крови», «Linkin Park — Numb», « Нервы — нервы», «Kanye West — Hold My Liquor», не уверена, что они, хоть одна, подходит по смыслу, но они вдохновляли.        Спасибо, что вы со мной =^•^=        Юра медленно резал лук, стоя у стола, вытирая слёзы и от этого рыдая ещё больше, он уже не видел, что резать. В интернете сказали, что мятная жвачка поможет — брехня! Он снова утер слёзы локтем, чихнул, сам себе сказал: «Будь здоров, Юрочка». Почему-то даже этот лук, эти слёзы и порезанный ножом, щиплящий палец не казались ему чем-то плохим, напротив, мир был прекрасен. Пасмурная, душная и «густая» погода, от которой все прятались дома рядом с вентиляторами, накрывшись влажными полотенцами, даже дети не гуляли, предпочитая потонувшему в вязком смоге двору объятия холодных простыней и обмахивания «веерами» — сложенными мелкой гармошкой листами бумаги. Юре все казалось необычным, хотелось куда-то бежать, что-то делать и желательно, чтобы делать много и качественно, потому что он, Юра, лучший, ошибиться не может.       В тот момент, когда он ссыпал накрошенный вслепую лук в большую, ещё бабушкину, чугунную сковороду с наполовину сошедшим покрытием, он тихонько запел, подпевая своим мыслям. Цой в его исполнении был ужасен, слишком высокий, ещё не ломанный голос Юры просто не мог петь так низко и слегка хрипло. Кури, не кури, а пока физиология не даст добро, так и будешь ходить, похожим на девчонку. С узкими острыми плечиками, узкой грудкой и личиком, как однажды сказал Гоша: «Мечтой педофила». С каждой секундой он пел все громче, все тверже, и в голосе немного проявлялась та самая жесткость. Он одним движением бросил пластиковую доску и нож в раковину, сжав руку в кулаке, выдохнул: «Yes!». За окном пошёл дождь. Плисецкий, будто ни разу до этого не видевший дождь, подбежал к окну, распахнул створки, сел на подоконник, свесив ноги наружу. Под ним было восемь этажей.       Юра спрыгнул с подоконника, быстро добежал до висящей в коридоре куртки, достал сигареты. Ему хотелось повторить этот момент из многочисленных прочитанных им ангстовых фиков — курить, сидя на окне и задумчиво глядя в даль. Он закурил, свешивая ноги, слегка наклонился вперёд, придерживаясь рукой за старые рамы. Они заскрипели, Юра не заметил, наблюдая как снизу бегают люди, ездят машины размером с пару спичечных коробков, сложенных вместе длинными сторонами. Сердце забилось громко и часто. Капля дождя упала на кончик сигареты, потушив ее. Громкое «блядь», он зажег новую и покачнулся, удержавшись чудом. Сзади звук поворачивающегося ключа, сзади звук падающих ключей, стук распахнутой двери о стену, от которого Юра вздрогнул, наклоняясь вперёд. Его обнимают сзади, затаскивая в комнату, царапая нежные плечики о старые, ещё деревянные рамы. Юра хохочет, сидя на Отабеке, который, закрыв глаза, молится. На плите чадит забытая сковорода.       У Плисецкого начинается истерика, он смеётся, хрипло втягивая в себя воздух, из глаз текут слёзы, смешиваясь с мукой на щеках, капают на чёрную Бекину косуху, он начинает раскачиваться из стороны в сторону, продолжая смеяться, откидывая назад голову, кашляя, давясь этим смехом. Отабек хмурится, хватает его за плечи, встряхивает, голова на тонкой белой, покрытой потом, шейке безвольно качается назад, подросток начинает плакать, изредка издавая каркающие звуки. — Юра! Успокойся! — Алтын не имеет ни малейшего понятия, как успокаивать людей, но ему не нравится состояние подростка, смотрящего на него полубезумными злыми глазами, смеющегося, сидя на полу, окруженного сизыми волнами дыма?        Тонкие полупрозрачные шторы горели, видимо, когда Отабек стаскивал Юрия, сигарета выпала и упала на ткань, стелющуюся по полу. Юра принюхался, замерев на пару секунд, обернулся, отскочил за Отабека, прижимаясь к его спине, уткнулся носом между лопаток. Алтын попытался встать или хотя бы просто отцепить от себя худенькие белые, со сбитыми костяшками ручки, стискивающие его талию. — Юра, отпусти, нужно потушить! — огонь стремительно поднимался, грозясь переброситься на вторую штору и обои. — Нет, ты уйдешь! — Плисецкий прижался ещё крепче, языки пламени достигли уровня окна, и теперь свежий воздух раздувал их, пламя перебросилось на другую штору при сильном дуновении ветра, огонь лизал потолок, оставляя чёрные следы от синтетической гари, горящие капли падали на паркет, прожигая лак и навсегда застывая, дышать было нечем. — Юрий, отпусти меня! Я не уйду, но мы можем умереть! — он, впившись короткими ногтями в бледную кисть, немного жестко оттолкнул Юру, подскочил, схватив чайник, вылил все его содержимое, потом взялся за кастрюлю с забытой кипящей водой, не обращая внимания на то, что она обжигающе горячая, постарался затушить. Немного помогло, одна штора повисла мокрой грязной тряпкой, с которой стекала чёрная вода. Он начал задыхаться, когда сзади на него и на пылающие шторы выплеснулся поток воды, влага быстро распространялась по ещё целой ткани, испарялась и тушила огонь, ещё один поток и остались только мокрые черные ошметки, закоптившийся подоконник, когда-то бывший белым, сейчас покрытый липкой, блестящей в свете выглянувшего солнца и бликов от капель, сажей. Отабек оглянулся, Юра стоял с красным от слез и дыма и кастрюлей в руках, на полу лежал перевернутый тазик.        Плисецкий упал на колени, подрагивая от начинавшейся истерики. Грязная, с чёрными чешуйками пепла, вода капала на потемневший, со слезшим лаком, паркет, звонко отдаваясь в тишине, нарушаемой лишь всхлипами Юры и хриплым, надорванным дыханием Алтына. — Молодец, Юра, я почти испугался, а ты нет. — его серая футболка была насквозь мокрая, прилипала к телу и казалась полупрозрачной. Ветер, не останавливаемый ни чем, продувал его, и Бека покрылся мурашками, вздрогнул. Плисецкий поднял голову, слёзы моментально высохли, и он, скользнув взглядом по телу парня, остановился на затвердевших от холода сосках, облизнулся. — Бек, ты хоть представляешь, как я порой тебя хочу? — Юра понял, что сказал, покраснел, но тут же успокоился, смотря, как скулы казаха темнеют. Неловко? Привыкай. — Ты не в себе… — Отабек нахмурился, прикусил губу и отошёл на шаг назад. Юрий улыбался, демонстрируя белые, ровные, со слегка выступающими клыками, зубки. — Поверь, я в себе, хотел бы быть в тебе, но лучше ты во мне. — Юра, умойся. — подросток резко шагнул на него, Отабек отшатнулся назад, оперевшись на подоконник. Юра положил ему руки на плечи, скользнул по груди, царапнул соски, спустился ниже, Алтын отшагнул в сторону и сбежал, захлопнув кухонную дверь и оставив хмурящегося, ядовито улыбающегося Плисецкого одного.        Бека сидел, скрестив ноги, на кровати и листал Википедию. Тревожное расстройство не подразумевает резких перепадов настроения, истерик и попыток суицида. То, что у Юры резко появился дичайший недотрах, Отабек скинул на подростковый возраст и гормоны. Когда ему было шестнадцать, на его компьютере стоял двенадцатизначный пароль из серии «цифра, заглавная буква, латинская буква, рог единорога, кровь девственницы, собранная тридцатого февраля», и там в половине папок находились различные порно файлы. Он вспомнил, как у него горели уши и шея, когда он, забыв пароль, вызвал мастера и тот увидел его «коллекцию», а заодно и почистил от вирусов. Под тревожное расстройство из всех Юркиных симптомов подходили только головная боль, неспособность порой расслабить плечи и постоянный страх. Отабек, закрыв глаза, снова услышал: «Ты уйдёшь!». Короткая фраза полная боли, отчаяния и нездоровой тревоги. Теперь он точно никуда не уйдёт. Неужели врачи могли ошибиться, хотя доверять википедии тоже нельзя…       Пока Алтын читал многочисленные статьи, Юра убирался на кухне. К нему снова вернулось прекрасное настроение, и теперь он, включив на телефоне «Gabrielle — 5 fine frøkner» и тихонько подпевая, вернее, порой вставляя странные звуки, а в основном «Ляляляяяя», снимал ошметки штор, стоя на подоконнике. Бросил их на пол, выглянул на улицу, спрыгнул на пол комнаты и отошёл на пару шагов назад. — Ну, ебтвоюжмать! — на почти полностью почерневшем подоконнике следы его ног, они почти горят белым, а на светлом паркете такие же следы светятся чёрным. — А, похуй, все равно мыть. — он поднял ногу, взглянул на чёрную стопу. Сходил в ванную, наследив на полу кухни почти до самой двери, помыл ноги, натянул носочки, набрал тазик воды. Подумав, насыпал «Тайда», кинул тряпку. Встав на пороге, он осмотрел масштаб работы, фыркнул, выложил тряпку, взбив ей же пену, бросил на пол, за пятнадцать минут вымыл пол, оттерев даже сажу. Пятна сгоревшего лака наводили на депрессивные мысли. Бросив почерневшую тряпку в тазик, он взял мочалку с раковины и принялся оттирать закопченный подоконник, мочалкой оттиралось хуже, чем руками или ногами.        Когда все было убрано, а Отабек ещё не вышел из комнаты, успевший соскучится Юра сам пришёл к нему в комнату и обнаружил его спящим. Рядом светился готовящийся к спящему режиму ноутбук. Юрий, немного поколебавшись, но решив «мы же друзья, а у друзей нет друг от друга секретов» заглянул в него. Биполярное аффективное расстройство. Ноутбук выключился. Юра захлебнулся воздухом, сел на кровать, забивая в Google «Что такое Биполярное расстройство»        Когда Отабек проснулся, Юра сидел на его постели, смотря в одну точку. — Знаешь, Бека… У Лермонтова есть одно стихотворение… Я не унижусь пред тобою; Ни твой привет, ни твой укор. Не властных над моей судьбою. Знай, мы чужие с этих пор. — подросток, прищурившись, посмотрел на Алтына. — Считаешь меня психом? С тремя фазами? Фаза, когда я хочу сдохнуть, когда я как под наркотой и когда чего-то хочу? Считаешь, что мне в дурку нужно? — он нахмурился, скрестив руки на груди. — Я думал, что нашёл друга, который меня всегда поймёт, а не будет после ебучего обследования, следить за мной и ставить диагнозы. — Юра вскочил, сжал руки в кулаках. — А дай прямо сейчас, я соберу шмотки, и поедем? Тебе же лучше будет! Никто не станет мозги ебать, где ты, с кем ты! — он заплакал, продолжая кричать. Голова кружилась, и в груди болело. — Не знав коварную измену, Тебе я душу отдавал; Такой души ты знал ли цену? Ты знал — а я тебя не знал!! Я бы хотел тебя никогда не встречать!!! Забыть тебя и запах твой и голос! Но слишком знаем мы друг друга, Чтобы друг друга позабыть. Отныне стану наслаждаться И в страсти стану клясться всем; Со всеми буду я смеяться, А плакать не хочу ни с кем; Начну обманывать безбожно, Чтоб не любить, как я любил;. — Он бессильно дёрнул руками и упал на колени, склонил голову. Плечи содрогались, на ноги капали слёзы, которые он даже не старался вытирать. Алтын молчал. — А я влюбился в тебя, как девчонка. Повелся на крутой характер, голос, запах и тёплые руки. Чем я лучше Никифорова и Кацуки? Те тоже влюбились в мужиков — в друг друга! — он ударил кулаком по полу, шумно втянул носом воздух. Дрожь прекратилась на несколько секунд, но потом его начало трясти ещё сильнее, он снова начал задыхаться, сердце билось все чаще, болезненно отдаваясь в затылке. Его начало трясти. Отабек слез с кровати, сел напротив Юры. — Ты думаешь, я считаю тебя психом? — Алтын говорил абсолютно серьёзно, сидя перед Плисецким на коленях, рассматривая его спутанные волосы, светлые ресницы, незаметные с расстояния метра поры на носу. — Нет, не считаю. Ты нормальный подросток, просто уставший и испытывающий стресс. Ты не псих. — Ты лжешь! Я видел, что ты смотрел про биполярное расстройство! — Юрий поднял голову и бросился на парня с кулаками, но Алтын обнял его, и ему оставалось только слабо бить по спине, всхлипывая, чувствуя любимый терпкий запах геля после бритья, туалетной воды и его собственный. — Не лгу, Юрочка, не лгу… — он коснулся губами его макушки, гладя напряженные плечи и спину. — Я не верю. Вы все врете. И ты, и Никифоров, все! — Юра зарыдал в голос, захлебываясь слезами, пытаясь вырваться. Отабек перенес вес тела, положил его на пол, нависая над ним. — Что ты делаешь?! Отпусти меня! Иди к своим шлюхам, они-то не рыдают и не психички!!! — Хочешь, я докажу? — Отабек, поставив руки по разные стороны от плеч Плисецкого, слегка дрожал. — Докажешь что? — Слёзы все лились и лились, волосы за ушами были уже влажными. — Что не считаю тебя психом. — Алтын, не дожидаясь ответа, коснулся губами его мокрой, горько-соленой щёки, потом приоткрытых в немом удивлении губ. Юра даже перестал плакать и вырываться, просто стараясь запомнить, отдаться этим ощущениям. Неловко шевельнул губами, хватая Бекины, прикрывая глаза и обнимая его руками за шею. Сердце успокаивалось, а мышцы расслаблялись, Отабек мысленно улыбнулся.

Строчки взяты из стихотворения М. Ю. Лермонтова "К*"