Видели ночь...

      Отабек гладил по голове спавшего на его кровати тихо всхлипывающего Юру. Какой же он маленький ещё, чистый и, чёрт побери, невинный, несмотря на его ругательства и показную злобу, почти ненависть к окружающим. Не может этот подрагивающий, лопочущий во сне ребёнок действительно быть тем циничным ублюдком, которым хочет казаться. И быть психически больным тоже не может, просто устал. Но… Даже если не доверять википедии, настолько резкие перепады настроения — это ненормально. Юра заворочался и заколотил ногами, сбивая одеяло. — Тшшш, тише, тише, Юрочка, тише… — Алтын снова начал гладить по голове, шейке, спине, прекращая чуть ниже поясницы и начиная снова. Вспомнив, как его успокаивала мама, запел. — Ауылым көшiп барады Алмалыға, кім көнбейді тағдырдың Салғанына Кериегелі көп айдың жүзі болды, Ата-анамның хабарын Алмағалы… подросток успокоился, свел белесые бровки, открыл глаза. — Красиво… Что ты поешь? — Юра пододвинувшись, сел, оперевшись спиной о перьевую подушку. Голос у Отабека, когда он пел, был мягкий, тихий, слегка хриплый, и Юра пытался мысленно восстановить этот голос у себя в голове. — Колыбельную, мне её мама маленькому пела, последний раз… Когда проиграл тебе на юниорских. Я просто тогда очень расстроился, что проиграл своему, можно сказать, кумиру с разгромным счётом. — он усмехнулся, опустил глаза. Юра сел, скрестив ноги по-турецки, одеяло смялось, открывая худые, бледные, в синяках неизвестного происхождения, наполовину прикрытые Бекиной футболкой, ноги. Задержав на них взгляд, Отабек подумал: «Он еще ребенок… Но…» — Бека… А ты… — Юра сглотнул и покраснел, отвернувшись к стене с по-советски висящим на ней ковром. — Ты… Поцеловал меня только чтобы я успокоился? — уши вспыхнули еще ярче, только мочки были белыми, краска шла от самых корней волос до шеи и даже плеч. Отабек улыбнулся: «Вот это мой Юра. Смелый, но порой стеснительный, почти по-детски непосредственный». Плисецкий расценил это молчание по-своему. — Так значит… Ладно, ты не виноват… — он часто заморгал, краска сменялась белыми пятнами, по щеке скользнула слеза, задержалась у плотно сжатых губ, сорвалась вниз. — Нет, Юрочка, я… Поцеловал тебя, потому что захотел. — «И сейчас хочу, а ты?» — подумал Алтын, поджимая губы. Юра снова тихо плакал, глядя в стену — Не веришь? — «Конечно, не верит, я бы тоже не поверил, слова к делу не пришьешь». Юра резко отбросил одеяло, спрыгнул с кровати, не обращая внимания ни на задравшуюся футболку, ни на удивленный взгляд Отабека, бросился на шею к казаху, прижимаясь мокрой щекой к его, крепко обнимая похудевшими еще больше, по неизвестной причине, ручонками. Отабек ненадолго замер, не решаясь ответить на объятия, потом стиснул тощее тельце крепкими руками. Юра был именно тощим, резко потеряв вес, теперь был похож на привидение. Полупрозрачная кожа, синяки под глазами, темнеющие вены на руках, груди и шее. Алтын уткнулся носом во впадину над острой, словно росчерк пера, ключицей. Юра гладил бритый затылок тонкими белыми пальцами с обломанными неаккуратными ногтями, перебирал длинные пряди жестких волос, которые Бека обычно заплетал в хвост. Впервые за четыре дня он ни о чем не думал, ничего не боялся, ему было спокойно, он точно знал, что с дедушкой все хорошо — тот написал буквально часа три назад — что Отабек никуда не уйдет, и что он не считает его больным. Мыслей не было, только глупая улыбка и текущие по щекам, капающие на плечо Алтына, слезы.        Не убирая рук парня со своей талии, прогнувшись в спине, Юра взял лицо Отабека в свои руки, обжегшие щеки казаха холодом, зажмурил глаза, отчего на переносице появились забавные морщинки, и прижался своими обветренными, искусанными губами к его, неловко толкнувшись носом. Он не углублял поцелуй, раз за разом касаясь то верхней, то нижней губы, то скулы, носа, глаз, покрывая невесомыми, слегка влажными поцелуями все лицо Отабека, роняя слезы.        Они стояли на кухне, Юра резал мясо, вытирая каждые несколько минут руки, он очень плохо относился к крови, но Бека любил мясо, много мяса, да и сам Юра овощному салату предпочитал хорошо прожаренную говяжью отбивную. Отабек мешал зажарку, шипя, когда масло попадало на руки. — Бек, я сегодня на тренировку пойду. К шести, а то Яков уже начал писать гневные сообщения. — он достал телефон, вытерев руки, разблокировал. — Вот, слушай: «Плисецкий! Если ты сегодня ровно в 18.00 не появишься перед моими глазами с коньками в зубах, можешь больше не приходить вообще! Не был половину недели, ты вообще помнишь, что у тебя, придурок, первый этап гран-при? Обошел японца на двенадцать сотых и радуешься? Так в этом году не будет такого счастья! Он-то пашет!» — он выключил телефон, запихал за резинку боксер, одернул футболку. Отабек сглотнул и отвернулся, сконцентрировавшись на подгорающей моркови и луке. — Да, дядя Яша суровый… Я ведь тоже давно не был… Два дня… А Кацуки с Виктором и правда «пашут», Яков матерится на всех известных ему языках, но исправляет их парное катание. — Бека рассмеялся, вспоминая, как Кацуки гонял вес до пятидесяти пяти, при его росте метр шестьдесят с небольшим, это вполне возможно. Юра этого не видел, только на тренировке орал, что Кацуки стал тощим, и скоро на льду станет две феи: Японская и Русская. А Отабека Юри попросил следить за тем, чтобы он, Юри, не тянул ничего в рот. — Ага, пашут. Витя прыгает, тягает свинью, свинья прыгает, тягает Витю, они оба прыгают. — Юра оттолкнул бедром Беку, высыпал кусочки свинины в сковороду. Отабек улыбнулся, в «интерфазе» — как сказал великий google — Юра ему все-таки нравился гораздо больше, когда не плакал и не смеялся, истерически кашляя. Вот так по-домашнему было круто. — Теперь стой, мешай и попытайся не сжечь! А я быстро до магаза, у нас хлеба нет.        Юра вернулся спустя полчаса с уже прохладным хлебом, который наполовину съел по пути. Отабек замер, смотря на опущенные в пол глаза и спрятанные за спиной руки. Когда Плисецкий спустя минуту стояния ничего не сказал, он готов был бежать куда угодно, трясти подростка за плечи, бить по щекам, что угодно, лишь бы вывести из этого состояния. Юра достал из-за спины покусанный хлеб, поднял хитрые зеленые глазенки и рассмеялся. — Ты бы видел сейчас свое лицо, да нормальный я, расслабься, истерить не собираюсь. — Отабек вздохнул, закрыл лицо ладонью. — Юрочка, ты идиот. — подросток принюхался, быстро подскочил, сунув Алтыну булку хлеба, к сковороде, схватил лопаточку, начал перемешивать, ловя руками, падающее на плиту мясо. — Ну Бека, ну, блин… Агрх, тебе повезет, если все не сгорело, в противном случае… — многозначительная пауза, Отабек изобразил дикий испуг и для достоверности даже приложил руку к сердцу… С правой стороны. — Сердце с другой стороны, в противном случае можешь бежать до корейской границы. — он поднес лопатку ко рту, подул, попробовал, нахмурился. После, широко улыбнувшись, дал Отабеку. — Тебе повезло, осталось только макарошек отварить.       Когда они поели, до тренировки было полтора часа, если медленно-медленно идти, то можно прийти в Ледовый дворец и «растрясти» то, что наели. Юра неторопливо открыл спортивную сумку, на белоснежных коньках лежал уже затвердевший окровавленный бинт, Плисецкий замер. — Юрочка, успокойся. Дай, выкину. — Отабек ухватил кончик бинта и унес. — Ты только другой костюм возьми и все. — Юра улыбнулся, вытряхнул на пол содержимое сумки, запихнул обратно коньки, резко встав, побежал в комнату, но, отсидев ноги, запутался в них и упал, заливаясь смехом. — Бекушка, почему я такой идиот? — ему не ответили, и он продолжил лежать на паркете, раскинув руки и ноги, касаясь стен узкого коридора. Он знал, что мир не идеален, что отвыкшие ноги опять будут болеть, и что он их опять сотрет, но лучше уж так, чем то, что рассказал ему Отабек. — Вставай, солдат! Нас ждут великие дела, — он протянул Юре сумку,— собирай вещи и пошли.        В ледовый дворец было почти стыдно заходить оттого, что почти неделю — четыре дня — его не было тут. Алтын чувствовал себя спокойно, держа его плечо и слегка сжимая. — О, какие люди! Сама ледяная принцесса, Юрий Плисецкий! — Гоша-пидор, если и был человек, раздражающий Юру больше, чем чета Кацуки-Никифоровых, так это вечно то стонущий от неразделенной любви, то издевающийся, то тупящий Попович. — О! Какие люди! Сам главный пидорас России, Георгий Попович! — парень нахмурился и потерял свой интерес к Юре, он никогда долго с ним не «развлекался», спорить с подростком было невозможно, нахамишь — нахамит дважды, а тронешь пальцем — потом неделю встать не сможешь. Гошу, как и многих других «непризнанных гениев, спрятанных в тенях Виктора и теперь двух Юр и Отабека», бесила эта четверка, но кто бы думал, что эти четверо действительно потом и кровью зарабатывали себе этот статус — статус ведущих фигуристов своих стран, теперь тренирующихся вместе. Он, как и никто другой, не видел ног Юри и Юры, стертых до кровавых мозолей, с оторванными ногтями и перетянутыми эластичными бинтами голенями. Японская и Русская феи были для большинства красивыми куклами.        В тренерской было пусто, Яков орал на юниоров, которые «нихрена не делают, а все хотят быть, как Плисецкий!» Опа, о нем говорят! Юра подошёл к двери в зал. — Вот ты, Канунников, сколько раз отрабатываешь каждый прыжок во время свободного времени? — было слышно, что Яков на грани ярости. — Думаешь, Плисецкому за красивые глазки и ангельский, блядь, характер достались его медали и звание чемпиона? Он пахал ради этого по четыре часа в день на льду и два в балетном зале, а вы стонете через час. Этот талантливый на голову идиот свой первый четверной сделал на юниорском гран-при в тринадцать лет, а вам… — он замолчал, — по пятнадцать каждому, многие тут смогут сделать хотя бы — хотя бы! — тройной, я не говорю о четверных! Значит так, сейчас Канунников, Махадбеков, Ириков, Коновалова, Ильин — тридцать кругов, и если я ещё услышу разговоры на тему «Плисецкий ничего не делает, только матерится, а все его боготворят…», вылетите как пешки! Юрия никто не боготворит, он этого и не хочет… — Юра ушёл, не слушая дальше. Вот ведь мелкие пиздюки! Думают, слава — это легко? Он сел на скамейку, снял кеды, носки, размотал эластичные бинты и отклеил старый лейкопластырь, намереваясь наклеить новый. Посмотрел на свои истерзанные ноги и подумал, что детям будет полезно увидеть цену его достижений.        Когда парни из юниорской сборной зашли в раздевалку, первое, что они увидели — это дремавшего, положив голову на спинку лавочки, Юрия, вытянувшего ноги. Вид измученных, до крови стертых стоп и голеней со следами от старых шрамов, поверг их в ужас. — Ого… — Юра открыл глаза. — Сколько времени? — Без пяти шесть. — пробормотал маленький нерусский подросток, не отрывая взгляда от Юрия, который достал из сумки бинты, лейкопластырь, залепил все ранки, перевязал голеностопы, надел коньки, громко клацнув зубами, когда, шнуруя, резко потянул за шнурки, и они слишком жёстко надавили на ранки. — Это откуда? — юниор кивком указал на ноги. — А… Это я щас к первому этапу гран-при готовлюсь, нужно быть лучшим. Как говорит Лилия Барановская: «Если ты не можешь доказать, что ты лучший, два и более раз, то ты не лучший, это просто случайность.» — Тебе больно? — девочка с длинными рыжими волосами и острым, покрытым миллионами веснушек, лицом, нахмурилась. Она не верила, что такое возможно от спорта, который ей не приносил никаких неудобств, кроме постоянной растяжки и криков тренера, который выносил мозги из-за каждой мелочи. — А как ты думаешь, если каждый день стирать, несмотря на все бинты, ноги в одних и тех же местах, а потом отдирать прилипшие на кровь и сукровицу вату, бинты, лейкопластыри… Мне пиздецки больно. — Юра вышел, оставив детей размышлять о том, что они сейчас услышали и увидели. Они до этого ни разу не видели Плисецкого вне льда или балетного зала и, смотря на его лёгкие движения, не думали о том, что каждый шаг, прыжок, даётся ему через адскую боль. Боль, о которой он никому не рассказывает, но тренер все равно видит и знает. Они действительно считали Юрия просто подростком, которому повезло.