Видели ночь...

       Отабек пытался растормошить Юрия, который стоял, словно подверженный криогенной заморозке, даже не моргал от чего склеры глаз чуть покраснели. — Юрий… Юра, — снова и снова не жалея здоровой руки бьёт по щекам, оставляя алеющие следы на едва припорошенных юношеским пушком щеках, замечая небольшую царапину — бриться пытался. — Юрочка! — особенно хлесткий удар и Плисецкий смотрит, потерянно моргая, ощущая жжение. — Бека… Я боюсь его, — доверительно. То, что он не мог сказать даже в мыслях, но произнес Алтыну. — Высокомерный… Ему не нравится, — громко сглотнул. — Не нравится, что я занимаю его место… Что Юри уехал, — имя Кацуки было почти шепотом, словно бы Юрий опасался, что сейчас явится Никифоров и начнет кричать. Мила приглушённо плакала, зажав рот себе ладонями. Нет, она не может больше, думала лишь о том, как сказать это, надеялась, что Яков… Старый, добрый, чуть эксцентричный, безумно понимающий Яков ее поймет. Немного ведь надо, всего-то зайти, опуститься на стул и произнести несколько слов, но почему так тяжело. Что именно трудно? Признать свою слабость? Бессмысленную и безнадежную влюбленность в человека, над которым измывались, подвергая моральному и психическому абьюзу… А если считать вынужденные голодовки Юри? То и физическому? Как же невыносимо. Не думая о ком-либо кроме себя в данный момент Бабичева опустилась на пол, свернувшись клубком, сил не было даже на громкие рыдания, а слезы просто катились. Она лежала не долго, пару минут не более, восстанавливая сбившееся дыхание, собираясь с мыслями. — Яков… Позволишь? — чуть-чуть приоткрыла дверь, заглядывая внутрь, где пожилой тренер сидел, прижав ко лбу кружку с виски. — Я… Я хочу перевестись, в… — слезы сами собой вновь текут из воспалённых глаз. — В другую страну… Ещё до начала нового сезона, ты, — закрыла лицо руками. Ее треморит так, что стучат зубы, как если бы в помещении было очень холодно. Зарываясь пальцами в карминовые пряди Мила почти скулит. — Я прошу тебя, даже нет… Я не в обиде, девочка моя, — Фельцман поднялся к ней, прижал к груди. Он всегда все знает. Кто бы и, что не говорил, но российская сборная знает точно, он — один из самых прекрасных людей. Да, ругается матом, да, может пропустить даже не стакан и не два, но именно к Якову можно прийти в любом состоянии. Больно, страшно, пьян, выгнали из дома. Он всё решит, всем поможет. Каждый его воспитанник для него, как родной ребенок, раз уж не дано иметь своих. — Я… Я в Японию… — Бабичева подняла заплаканные глаза, чуть отнимая ладони от мокрого, покрасневшего лица. — Я знаю, я знаю… Это не педагогично, но, может, выпьешь со старым мужиком? — невесело рассмеялся, поглаживая по волосам, как дочь. — Тебе тяжело… — коснулся тёплыми, грубыми пальцами ещё более яркого, до сих пор не сошедшего следа от пощёчины. — Мне тоже… И причинил эту боль, увы, тот, кто мне несмотря ни на что, да простит меня Бог, ближе всех был и будет… Они сидели до закрытия, до полуночи, беседовали, иногда Мила заливалась слезами, выплескивая всё то, что накопилось за этот год, болезнь Юрия, чувства к Кацуки, неприязнь — ненависть к Никифорову. — Не ненавидь его, родная, не надо. Он, к сожалению, — отпил ещё, уже не заморачиваясь тем, чтобы налить обжигающую жидкость в кружку. — Блять, прости, Виктор подросток во взрослом теле, возможно, это моя вина, я многого от него требовал, не дав понять самого главного. Не надо быть лучше всех, чтобы тебя любили… А сам он, — усмехнулся. — До этого не дошел. Вите необходимо самоутверждаться, чтобы его не сожрали его же демоны, коих он так старательно взращивает уже почти тридцать лет. Знаешь… Я никому не рассказывал, но я забрал его из детского дома, когда ему было три года. Даже не я, Лили забрала… Не смотри так, Лилия — слишком полное, серьезное имя, мне не нравится… А, о чем я? — О том, что Никифоров… Был в детском доме, — Бабичева, даже зная, что Виктор сирота не думала, что тот был лишён родительской ласки ещё с рождения, как и все остальные, она считала, что тот был воспитан бабушкой или дедушкой, как Юра. — Так вот… Наш клуб занимается благотворительностью и иногда мы приглашаем деток к нам на лёд, просто, чтобы они развлекались, в эти дни ледовый закрывается… Я впервые видел такого маленького ребенка, не стоявшего до этого на коньках ни разу… Я не видел, Мила, чтобы с первого раза дитя встало и покатилось. Он будто родился в коньках… Мда, старею я, — это была его последняя фраза до того, как техничка зашла и сказала, что Юбилейный закрывается, поэтому пора бы и честь знать. По дороге домой Бабичева рассуждала, она разрывалась между ненавистью, отвратительными мыслями, что Виктор давно мог бы все исправить и жалостью. У Милы почти болело сердце, стоило ей представить, как Витя себя чувствовал, обделенный любовью родителей, воспитываемый в строгих правилах и постоянных тренировках, диетах. Ей, ребенку из полной семьи где она вторая дочь из трёх, этого не понять. Но… Но она пыталась честно, пыталась не вспоминать все претенденты, все слова и сегодняшние особенно. Старалась не думать о том, что Никифоров намеренно причиняет людям боль, притворяется, лицемерит и, что уж греха таить, блядствует, лишь бы ощутить себя нужным в этом мире, любимым и ценным. Нет, она не уйдет от Фельцмана, более того, сейчас ей нужно поговорить с Юри, быть может… Быть может именно Кацуки с его невинной душой и всепрощением жертвенного агнца в глазах сможет помочь Никифорову наконец замереть в своём поиске места в судьбе каждого, пока он не занял там место последней мрази, к чему неосознанно, но очень быстро движется.