Видели ночь...

       Мила стоит под дверью тренерской, бесстыдно подслушивая разговор Якова и Виктора. Она потеряла счёт времени, чуть шаталась от слабости до сих пор не прошедшего похмелья, тихонько зевала и потирала глаза. В аморфном состоянии Бабичева провела не так долго, до того лишь момента, пока разговор двух мужчин не затронул Юрия. — Виктор, как бы тебе помягче сказать… — Фельцман потирал переносицу, собираясь с мыслями. — Ты дерьмо, Виктор, не скажу, что был им всегда, я старался вырастить из тебя… Хм, наверное, хорошего человека, а не наркомана-алкоголика с завышенной до небес самооценкой и маниакальными, думаю, наклонностями. Я рад, что благодаря Алтыну ты, вроде как, сейчас идёшь рядом с путем истинным, но… — Я не хочу говорить, герр Яков, — удар в самое больное. Фельцман не любил две вещи. Первое — ложь, второе, когда его тыкали носом в происхождение. Ребенок одного из офицеров, который мучил детей в концлагерях, того, кто без упрека совести загонял и стар, и млад в наполненную газом баню, а потом приказывал сжечь трупы. Никифоров всегда знал, как причинить боль. — Виктор, не смей. Сядь и слушай внимательно, — неожиданно тихо, почти расслабленно, если бы в раз постаревший голос не дрожал. Яков винил себя за ошибки отца, за ошибки матери, которая по сводкам газет измывалась над младенцами и была присуждена к смертной казни, которая и на эшафлоте кричала о чистой арийской крови. Он бы давно сменил фамилию, если бы не пришлось изменять слишком многое. — Я уже сказал, кто ты. Сейчас ты это лишь доказал и… Я бы хотел, чтобы ты добровольно, — он чуть прокашлялся, наливая в чайную чашку виски. — Ушел с поста тренера. Тебя уже запомнили, живая легенда, гуттаперчевый мальчик, но пойми. Такими темпами… Такими темпами, Вить, пресса узнает и тогда вся твоя репутация, все, что ты строил, за что боролся столько лет рухнет, ты это понимаешь? — Нет, не понимаю, герр Яков, — ухмыльнулся, поднимая словно пьяные глаза. — Ты хотел поговорить о Плесецком? Знаешь, что я думаю? Купирование приступов лекарствами — штука хорошая, жаль, — коротко и мерзко рассмеялся. — Не вечная, придётся повышать дозу, он снова и снова будет ложиться в больницы, пока… Пока не останется там до скончания дней. Его тоже будут помнить, какое-то время, дебют — золото, следующие соревнования — золото, но… Придут новые, и заменят его, как он, — сдержал острое слово «сука». — Заменил меня! Мила прислонилась лбом к стене, кусая и без того потресканные губы. В ее мыслях было лишь одно: двуличная мразь. Она не понимала, как один и тот же человек может так легко и непринужденно менять сотни масок буквально за минуту. Сейчас он вежлив и учтив, теперь он влюблен и жаждет ласки, а уже через секунду он одними лишь едкими словами закапывает человека, чтобы забить камнями. Кто без греха? — И ты, конечно, поможешь ему в этом, — едва различимо не то, что за дверью, даже в самой тренерской. — Сколько в тебе тьмы, Виктор? Сколько? Как сильно ты способен опуститься, чтобы самоутвердиться, скажи мне. Неужели ты не способен… — «смириться». — Нет! — Никифоров выбежал из кабинета, хлопнув дверью так, что ручка оцарапала покрытие на стене. Мила осталась незамеченной. Он шел к Юрию, вернее даже не к нему, в раздевалку, думая только о том, что выскочка-подросток не чета ему. Всего-то делов — подменить, выкрасть, испортить, рассыпать таблетки. Которые можно приобрести лишь по рецепту и ждать придётся пару недель, а за это время Плисецкий успеет сойти с ума. Он на это рассчитывает. Зайти в комнату ему мешает пара. Искренне и трепетно любящая, чувственная, благородная. Отабек даже не целовал Юрия, лишь едва касался губами его лба, перебирая мягкие, как детские, пушистые пряди, смеясь про себя, когда в памяти всплывала недовольная физиономия Плисецкого утром, если он лег с мокрой головой. Чисто одуванчик с нахмуренными бровками и грязными ругательствами, шутка ли? — Юрочка, — елейный голосок Виктора заставляет провести ассоциации с трупным запахом, терпко-сладким, от которого щиплет нос и слезятся глаза. Юрий вздрагивает, едва услышав его. Ему вновь страшно. Паника сковывает ребра, мешая вдохнуть, царапая лёгкие, словно от дешёвых сигарет без фильтра, выкуренных одна за одной. Он чувствует себя потерянным, слепым котёнком и единственное, чего хочется больше всего, это принять позу эмбриона и не двигаться, пока его не найдут и не отнесут в безопасное место. Или не усыпят, чтобы не мучился. Пить препараты по расписанию для слабаков, казалось бы, подумаешь, пропущенная таблетка, но вот, носом идёт кровь, а руки подрагивают. Это особо-то ничем и не обусловлено, будто мало он слышал таких интонаций от вездесущих папарацци, лицемерных соперников и прочей швали, но почему-то именно сейчас сердце заходится в бешенном ритме, пульсация ощущается буквально в каждой точке тела, от самых кончиков пальцев и до волос. Алтын рядом не помогает. Отабек пытается повернуть его лицом к себе, но Плисецкий словно в параличе, не может пошевелить даже фалангой пальца самостоятельно и каждый раз, когда Алтыну удается с силой притянуть его лицо, чтобы посмотреть в глаза, как кукла-неваляшка возвращается в исходное положение, замирая, пристально смотря в грязно-голубые, как зацветшее озеро глаза. — Да, Виктор?.. Никифорова уводит Мила, пьяно посмеиваясь, будучи абсолютно трезвой чуть дальше толкает к стене, даром, что разница в росте, плевать, что Виктор может и ударить, просто нет разницы, будь, что будет. Бабичевой страшно и почему-то не за себя. Почему-то она боится за заносчивого, а на деле больного мальчика, которого Виктор хочет похоронить за мягкими стенами в милой рубашечке с ремешочками, с таблетками по расписанию, снотворным в десять вечера и феназепамом, фуросемидом днём. — За что ты ненавидишь его, Виктор? — по бледным щекам струятся слезы непонимания и боли. — Разве так к тебе отнеслись Яков, Лилия, когда ты затмил их? Нет! — ударяет в грудь и тут же замирает от пощёчины. Позорный, унизительный удар, показывающий ее слабость. — Мне плевать. От России есть лишь один король. И будет всегда. Это я, Мила, а ты сердобольна, глупа и жалостлива, ты просто не видишь, что Юрочка, — вновь ядовито-сладкий мед голоса, текущий в уши, нос, застилающий глаза, вызывающий тошноту. — Юрочка не способен стать им, куда ему? Ты сама видела, он недостаточно организован для того, чтобы даже просто принимать таблетки, — смеется, оглаживая горячими пальцами покрасневший след на ее щеке. — Он не годится на то, чтобы стать моим преемником, так, игрушка для публики, пока я ищу того самого. К тому же, скоро у него начнется экзамены, он будет истощён и тогда все увидят, что он лишь дитя, потерявшееся, возомнившие себя гением. — Бывай, Мила, не надейся, что тебе удастся ещё хоть раз меня ударить, — хлестнул ладонью ещё раз, уходя, оставляя девушку осесть на пол, заливаясь жалкими слезами.