Fuck U

Прости, прошу, прости меня… Ти­хо гу­дели при­боры, ше­лес­те­ла пом­па, по­пис­ки­вали дат­чи­ки. В по­лутем­ном просторном зале, вдоль стен, в ни­шах на спе­ци­аль­ных плат­формах сто­яли заполненные жидкостью ка­меры, на каж­дой ви­сели ма­лень­кие таб­лички с но­мера­ми, в них мож­но бы­ло раз­гля­деть сквозь мут­ные стек­ла нес­коль­ко тел. Но все внимание было уделено лишь одной стеклянной капсуле, в которой отчетливо было видно плавающее в формалине мальчишеское тело, украшенное множеством шрамов и увешенное целой системой разных проводков. Ученые, мечущиеся туда-сюда, копошились, словно муравьи, перекрикивались друг с другом какими-то непонятными терминами и перекидывались бумагами с данными. Паника, охватившая всех присутствующих, казалось, ощущалась физически, сгущая и так спертый воздух. Слышишь? Мальчик, собственно и доведший людей-муравьишек до такого состояния истерики, преспокойно спал, размеренно дыша через проведенную трубку. Из быстрых, мимолетных диалогов можно было выловить «пламя» и «вышло из-под контроля». Или еще: «постороннее вмешательство», «неизвестно», «очнется». А еще был слышен мат. Громкий, чувственный, истеричный. «Забавно…» Ты когда-нибудь сможешь простить их? Тихий-тихий голос, слышимый на периферии сознания, звучавший откуда-то из вне, из сна, никогда не замолкал. Такой тихий, тише всех остальных голосов и звуков… Он всегда о чем-то просил… всегда о чем-то напоминал и одновременно скрывал что-то такое темное и страшное, запертое в глубине души за ста замками, не желаемое вспоминаться. Нужно только чуть-чуть подождать… Такой родной, спасающий, вытягивающий из мрака, в который сам загнал себя, стараясь спрятаться от болезненной реальности. Он всегда сопровождался еще более тихой музыкой, легким наигрыванием на фортепиано, похожим на колыбельную. Пожалуйста, не сгорай… Сил не было ни на что. Ни на мысли, ни на воспоминания, ни, тем более, на то, что бы открыть глаза и осознать собственное положение. Спасает лишь таинственный голос со своими колыбельными и внутреннее тепло, усиливающееся с каждым днем… что-то подсказывает, что только благодаря ему он жив. Тсуна! И почему так хочется ударить этого неизвестно кого?! Что надо ему снова?! Непонятно откуда взявшееся раздражение, потекшее раскаленной лавой по венам, вырывает из долгого, казалось бы, вечного сна. — Заткнись… — хочет сказать он, но слабо приоткрывшийся рот тут же заполняет отвратительная на вкус жидкость. Мутные, осоловелые карамельные глаза резко как гром среди ясного неба распахиваются, устремляя прямой, пронизывающий, мертвый взгляд на какую-то совсем молоденькую ученую, замершую и тут же завизжавшую. Остальные людишки тоже обратили внимание на очнувшийся образец и засуетились еще сильнее, сталкиваясь, что-то крича, пытаясь сбежать. Ватные, не желающие слушаться конечности вяло болтались, как не свои, остальное тело тоже особо работать не хотело, но голос в гудящей голове как всегда о чем-то просил, раздражая… Убей их… Не приказ, лишь навязчивая просьба, исполняемая с таким садистским удовольствием. Треск стекла, вода, обрушившаяся мощным потоком на засеянный какими-то тут же размокшими бумажками пол, крики. Их заглушали лишь бархатистый смех и веселая полька, «бьющая» резкими, громкими аккордами по вискам. Дикий ор полный ужаса. Страх за свою жизнь, которая так легко покидала тщедушные тела, оставляя лишь последнее воспоминание о чудесном юноше, объятом ярким, живым пламенем. Словно вышедший из сказки волшебный эльф с ясными, янтарными глазами и длинными, облепившими худое, бледное тело, мокрыми медными волосами. И лишь тонкие, бескровные губы страстно шептали: «Убить». — Я правильно сделал? — хриплый, но веселый вопрос отразился от металлических, немного оплавленных, стен. — Это так ты хотел? Босые ступни с мерзким хлюпаньем ступают по залитому кровью полу. Тело, так и не начавшее нормально функционировать, тянуло вниз и то и дело появлялось навязчивое желание прилечь рядышком с очередным обгорелым трупом. Ему больно идти, ему больно дышать, ему больно думать. И парень, честно, уже проклинает этот не кончающийся коридор, который, по идее, должен вывести на волю. А воспоминания, с каждым шагом врывающиеся в трещавшую голову, терзали и так разорванную на кровавые ошметки душу, медленно убивая саму его суть, лишая и так отсутствующего здравомыслия. Ноги почти подгибаются, когда стальная дверь, выбитая легким взмахом руки, выводит его на улицу. И он замирает под обрушившимся на него ливнем. Запах озона успокаивает. Фортепиано утихает, и остается лишь мелодия дождя. Ледяные капли разбиваются хрустальными осколками о молочную, покрытую мурашками и страшными рубцами, кожу, смывая чужую кровь и принося немыслимое удовольствие. Так называемый «душ» ободряет, но сил все равно остается только на то, чтобы выйти из этого, вроде бы, (пелена дождя и тумана не давала рассмотреть что-то точно, а Тсуне было не до любования) леса к ближайшей трассе. Последнее, что он увидел перед тем, как провалится во тьму, была та самая молоденькая голубоглазая девушка из лаборатории, с испуганным лицом бросившаяся к нему. Плачет и что-то кричит. Волнуется. — Забавно… — парень выпускает кроткий смешок, даже не размыкая тяжелые веки, чувствуя, как маленькие женские ладошки успокаивающе гладят его по голове. Прямо как мама…

***

Хо­лод­ная осен­няя ночь опус­ти­лась на Намимори. Дымно-черное небо, заплывшее тучами, грозилось разродиться дождем в любое время, пугая редкими, далекими раскатами грома. Вздрогнув от очередного такого, Савада запахнул посильнее легкую куртку, совсем не защищающую от холодных порывов ветра, подгоняющего его в спину. Голова снова взорвалась болью и, страдальчески простонав, парень остановился, зарываясь тонкими пальцами в непослушную шевелюру — интуиция вопила со вчерашнего вечера, не затыкаясь ни на секунду и не давая покоя. Сегодня вообще странный день. Утром, по пути в школу, он не встретил Гокудеру. На уроках его, как и остальных Хранителей, не наблюдалось. Даже Хибари куда-то исчез. И Тсуна никогда не думал, что ему так будет не хватать Реборна, уехавшего в Италию, исполнить какое-то очень важное поручение Девятого. А ведь репетитор мог бы объяснить, что не так с его интуицией и куда делись ребята. Сейчас, когда он остался один, накатывает четкое осознание того, что он зависим от своих друзей и, по сути, ничего без них не может… от этого становилось как-то хреново. И действительно, какой из него Босс Вонголы, если он до школы один дойти не в состоянии? Нет, это, конечно, преувеличение, но тем не менее, нужно меняться, пока не поздно. Уверенный в своих силах, Тсунаеши предвкушающе улыбнулся, собираясь продолжить путь домой. Но, видимо, добраться до цели ему не суждено. Кто-то хватает его за руку и затягивает в подворотню. Японец только и успевает подумать о том, что зря он маму не слушал, сокращая путь через темные дворы, как его сбивают с ног сильным ударом под дых. Судорожно хватая ртом обжигающий легкие сухой и холодный воздух, он оседает на колени. Подняв наполнившееся слезами шоколадные глаза на обидчика, Тсуна так и замирает с крутящимся на языке вопросом: «Какого черта?!». Хаято смотрит презрительно, сощурив свои нефритовые глаза, горящие, к сожалению Савады, неподдельной ненавистью. Только после оглушающего удара по затылку, исходящего от Ямомото, Десятый замечает и остальных Хранителей. Отсутствовал только Туман, который в данный момент все еще в тюрьме. «Ох, как он, наверное, расстроится, что пропустил „веселье."» — горько усмехнулся юноша, смиренно прикрывая опустевшие глаза. В ту ночь, в ма­лень­кой под­во­рот­не, по­ка его из­би­вали как ник­чемный ку­сок мя­са так называемые «друзья» поч­ти до по­тери соз­на­ния, он не пророни­л ни сле­зин­ки, не из­да­л ни зву­ка. Он ды­шал, он все чувс­тво­вал. Сло­ман­ные кос­ти, мно­жес­твен­ные ге­мато­мы, но не боль. Тсуна прос­то зна­л, что у него сло­маны реб­ра, бо­ли не бы­ло. Та­кое ощу­щение, что все вок­руг ис­чезло. Пус­то­та. Бла­жен­ная и же­лан­ная. Он ни­чего не слы­шал, ни прок­ля­тий в свой адрес, ни ­чего-ли­бо дру­гого. В ка­кой-то мо­мент все прек­ра­тилось, ви­димо на­до­ело из­би­вать недви­жущу­юся туш­ку. И те­перь он мо­жет дать во­лю сле­зам. Свер­нутся в ко­мочек и поп­ла­кать. Так, наверное, и умрет здесь… Единственный вопрос: «За что?». Нет, серьезно, что парень сделал не так? Разве плохим другом был? Разве мало жизнью жертвовал? Наверное мало, раз так оно всё вышло… Неожиданно мальчишка залился звонким, безумным смехом, но тут же болезненно застонал от боли в ребрах и закашлялся — подавился кровью. — Какой же ты жалкий, Тсуна… — сам себе сообщил Савада, проводя ладонью по лицу и охая, когда пальцы проскользнули по глубокому порезу на щеке. И когда успели? — Точно будет уродливый шрам. Забавно… Об залитый кровью асфальт разбилась первая капля начинающегося ливня, что обещал смыть боль… Посеревшие, мутные глаза, безразлично глядели на свинцовые, тяжелые пепельные тучи, нависшие над спящим городом. Над его домом. Уже, наверное, за полночь… Интересно, а мама волнуется? Ведь она даже не подозревает, в каком положении ее сын… Нана, так и не просвещенная в мафиозные дела, считает, что ее любимый и единственный ребенок ангел во плоти и никак иначе. Женщина и представить себе не может, сколько скелетов в шкафу у ее сынка. Мать никогда не станет думать о своем дитя плохо, ведь она его так любит. Свое чадо, свою кровинушку. Тсуна всегда жалел мать и ненавидел отца, бросившего ее. Мальчик, не обделенный проницательностью, всегда чувствовал, как трудно Нане. Когда он родился, ей было всего двадцать, совсем молоденькая, ей бы еще жить да жить, а она была вынуждена сидеть одна дома с грудным ребенком, требующим внимания и заботы, которой мама, несомненно, окружала свою малютку, как бы тяжело ей не было. Савада никогда не думала о себе, на первом месте всегда стоял Тсунаеши. И Нана справилась, она вырастила действительно хорошего парня. Если бы не объявился Реборн, все было бы замечательно, они бы дальше жили счастливой жизнью. Вдвоем. Емитсу никогда не уделял должного внимания семье, приезжая лишь два раза в год — на день рождение жены и на день рождение сына, чаще они его не видели. И видеть не хотели. Женщина отлично понимала, что совершенно мужу не нужна. Возможно не подала на развод она лишь из-за любимого сына, которому нужен хоть какой-то отец. Тсуне нестерпимо больно от того, что он больше не увидит лучезарную улыбку матери, никогда не обнимет ее, никогда не почувствует тоненькие пальчики, перебирающие его непослушные волосы. А еще больнее было от того, что он прекрасно знает, как ей будет плохо и как она будет плакать, если лишится ребенка. Капли такого холодного и такого нужного сейчас дождя с шумом бьются об асфальт, смывают с его поломанного тела кровавые разводы, смывают боль. Казалось, вода поглощала и сейчас он сольется с ней, утекая вместе с бурным потоком ручья, образовавшегося из-за неровного ландшафта. Как странно, ему сейчас должно быть так хреново, как никогда не было, но нет… внутри пустота, лишь переживания за мать и ничего более. Забавно, его предали, а ему пофиг. Тсунаеши находится на грани сознания, когда к нему кто-то подходит и грубо подхватывает под руки, поднимая бренную тушку в вертикальное положение. Кости правой ноги безбожно раздроблены, кровь течет не останавливаясь из открытого перелома берцовой и встать не получится даже при сильном желании, поэтому ноги безвольно тащатся по асфальту. Болевой порог давно пройден и ничего не чувствуется, но почему-то парень кричит, будто ему невыносимо больно. — Приветик, Тсунаёши-кун! — раздавшийся откуда-то лукавый голос, заставил распахнуть «чугунные», опухшие веки и поднять голову. Бьякуран. — Как делишки? Мужчина расплылся в слащавой улыбке, глядя сверху вниз на Саваду. — Сука. — разъяренно шипит мальчишка, жалостно трепыхаясь в крепкой хватке двух бугаев. — Я так и знал, что ты замешан в этом! Да, неизвестно почему, но Десятый уже давно ощущал всю лживость неожиданно подобревшего босса Мильфиоре. Печенкой чуял, что какую-нибудь пакость обязательно устроит. И вот — дождался. В миг лукавое лицо омрачилось, а небесные глаза презрительно сощурились. — Хм, дерзишь? А силы то на это есть? — воп­ро­ситель­ный тон был раз­бавлен яв­ной нас­мешкой. При­зывом сдать­ся. Длинные пальцы вцепились в мокрые волосы, натягивая, поднимая выше лицо и тихо выдыхая прямо в разбитые губы: — Не в том ты положении, малыш. И, усмехнувшись, снова вернул свой оскал, резко размыкая окровавленные пальцы, брезгливо вытирая их о куртку Савады. Тот ничего не ответил, лишь что-то отчаянно промычал, вновь опуская голову болтаться. У него даже сил поплакать не было, лишь капельки дождя стекали по щекам, заменяя слезы. — В машину его. — коротко приказал блондин, разворачиваясь на каблуках кожаных туфель, следуя к черному внедорожнику, припаркованному буквально в десяти метрах от них. — Знаешь, возможно, я слишком жесток, отдавая тебя в такое место, но, знаешь, ты сам виноват. Бьякуран как-то по доброму улыбнулся, опираясь бедрами о мокрый бампер, наблюдая за тем, как его люди загружают мальчика на заднее сиденье. — Слишком активной зверушкой стал. — Джессо кивнул отошедшим мужчинам, немо отдавая только им понятный приказ и наклонился к медленно отключавшемуся Тсуне, неотрывно следящему взглядом за блондином, обхватывая пальцами пальцами нижнюю челюсть. — Но знаешь, я могу передумать… Он провел языком по кровоточащему порезу на отекшей щеке, явно намекая на кое-что определенное. Но парень лишь отвращено скривился, презрительно глядя в глаза напротив. — Иди нахуй. — снисходительно ухмыльнулся Десятый, на секунду откидывая голову и со всей силы врезая лбом ошарашенному мафиози по носу. Тот лишь рассмеялся, отстраняясь и поправляя сырой тряпкой висевший на нем пиджак. — На нет и суда нет. — легко бросил он, все так же с улыбкой смотря на закрывшего глаза подростка. — Прощай, Тсунаёши.

***

Легкий весенний ветерок, несущий за собой прохладу и дурманивший разум, сладкий аромат цветущих вишен колыхали полупрозрачную тюль, прикрывающую большое окно с распахнутыми настежь створками. Она шелестела и извивалась, разнося по полу причудливые тени и пропуская сквозь себя тонкие ленты солнечного света, ласкающие своими золотистыми лучами тело, распластанное по смятой постели. Тсуна подскакивает, жадно хватая ртом затхлый воздух, цепляется за волосы и утыкается лицом в мокрую от пота подушку, заглушая вырвавшийся отчаянный вой. — Хей, спокойно! — но его терзания прерывает смеющийся женский голос с жутким акцентом. Неуверенно замерев, парень отрывается от кровати, приподнимаясь на локтях и непонимающе хлопает ресницами, глядя на улыбающуюся во все тридцать два девушку с растрепанными светло-русыми волосами. — Ты кто? — хрипит японец, тут же заливаясь кашлем и с благодарностью принимая всунутую в ладонь кружку с водой. Незнакомка на секунду задумывается, закатывая невозможно голубые глаза и, видимо, что-то про себя прикидывая. — Наташа. — представляется она, протягивая ладонь для рукопожатия и продолжает на английском: — Прости, я не знаю японский. Скудные познания Тсунаёши в английском позволяют это понять и он с опаской кивает, пожимая руку в ответ. — Тсуна. — Я знаю. Савада сконфуженно отводит глаза, утыкаясь взглядом в окно, за которым виднелся горящий жизнью совершенно незнакомый город с высокими многоэтажками. Квартира, в которой они находятся, явно намного выше десятого этажа, но даже до сюда доходят отчетливо слышимые откуда-то с улицы разговоры на незнакомом языке, шум машин, вой сирены и шелест листвы. — А где мы? — как-бы невзначай интересуется он, вопросительно приподнимая правую бровь. Наташа как-то слишком ехидно захихикала, расплываясь в поистине дьявольской ухмылке. — Добро пожаловать в Россию, детка! — величественно прокричала она, для большей эпичности возводя руки к потолку. Тсуна аж поперхнулся водой, ошалело расширенными глазами смотря на откровенно веселившуюся блондинку. — Р-россию?! — Ага! Путин, медведи, балалайка, водка, шапки-ушанки, балет… Слышал что-нибудь? Россия. Это же каким ветром занесло его в эту дикую страну? Видимо, в прошлой жизни он был Гитлером, раз в этой судьба подкидывает ему столько дерьма… Из мыслей вырывает тихий хлопок двери. — Очнулся? — вопрос, адресованный явно обернувшейся Наташе, а не ему, ставит в тупик, ибо голос через чур подозрительно знакомый… Японец давиться второй раз, когда порог комнаты переступает высокий блондин… — Бельфегор?! Увидев прифигевшего Тсунаёши, тот заходится своим смехом-шипением, приветливо взмахивая ладонью. — Йо, Савада.