Они все разные.

      Мальчишка помнил ту маленькую девчушку с большими золотистыми локонами. Криденс помнил её с одиннадцати лет, как только мать начала заставлять раздавать глупые листовки. Милая девочка жила напротив банка, и мальчик видел её каждый день. Малышка всегда улыбалась Криденсу и была единственной, кого он не раздражал.       Она часто носила голубое пышное платьице, белые туфельки, а на голове был большой голубой бантик в белый горошек.       В двенадцать она стала подходить поближе и часто здоровалась с мальчиком. Сначала Криденс ей отвечал, но затем после нескольких «разговоров» с матерью перестал даже смотреть на милую соседку. Девочка не понимала, почему мальчик перестал отвечать ей на приветствия и вечно опускал голову при виде девчушки. Она хотела узнать, что с ним, но боялась спросить на прямую.       В тринадцать Криденс уже знал всю семью девочки. Она жила с бабушкой, которая говорила медленно и уверено. Она носила дорогие вещи и всегда держала ровную осанку даже в свои шестьдесят пять или около того.       Ещё у девочки был дедушка-моряк, которого они с бабушкой встречали раз в три месяца и провожали после отпуска. Так же была мама, которая напомнила девушку при дворе. Она почти не улыбалась и вечно твердила, чтобы Розалия шла не так быстро и до конца сгибала колени.       В четырнадцать Розалия стала подходить к Криденсу, преодолев свой страх. Правда, в первый раз она боялась, что он не захочет с ней общаться. Каждый день она брала листовки, а затем убегала. Потом она осмелилась спросить:       — Как тебя зовут?       Мальчик сильно сгорбился и тихо произнёс «Криденс».       Она мило улыбнулась и тихо произнесла:       — А я Розалия.       Она уже не носила пышных платьев, не надевала больших бантов, и её кудри уже не казались такими большими, но зелёно-голубые глаза всё так же светились счастьем и радостью от жизни.       В пятнадцать Розалия увидела плачущего Криденса. Его всего трясло, и он сжался. Она подбежала, прижавшись к нему. Ей было жалко Бэрбоуна, он был похож на маленького котёнка, которого били-били, а теперь прижали к себе. Она — первый человек в жизни юноши после смерти родной матери, кто просто так начал успокаивать.       На следующий день мать выгнала его из дома, и он гулял возле, так сказать, дома (если это помещение можно так назвать) и увидел, как из дома Розалии выносили коробки. Девочка вышла самая последняя. Кучеряшка подбежала к мальчику и обняла его. Тот сильно прижал её к себе, он понимал, что она уезжает и забирает всё счастье собой. Криденс понимал, что его больше никто не обнимет.       — Прости, — малышка еле сдерживала слёзы. — Мне нужно ехать во Франицию. Понимаешь, папина работа. Я очень хочу остаться здесь. Надеюсь, мы ещё встретимся.       Бэрбоун посмотрел смотрел совершено пустым взглядом. Кажется, то, что стало, порой шептало в голове: «Убей», «Дай мне выйти», став сильнее, и юношу от каких-то страшных чувств слегка тряхнуло.       Девушка медленно отпустила Криденса и пошла в сторону, куда уносили коробки и радость мальчишки.       — Пока, Криденс, — Розалия быстро побежала, чтобы не разреветься прямо здесь.       — Пока, — Криденс произнёс это и закусил губу.       Осень в этом году казалась ещё более злой и холодной. Она проникала сквозь старый пиджак и рубашку. Она ходила по израненной спине и сжимала сердце. Воздух казался более грязным, и запах бензина чувствовался как никогда. Всё тело то и дело сжимало, и чёрный дым внутри него стал более кровожадным.       Он думал, что в его жалкой жизни ничего не произойдёт хорошего, но через неделю порог дома Бэрбоуна перешла маленькая принцесса — Модести.