Alea jacta est

ЧАСТЬ 2.

Прощение ищешь ты во снах, Находишь Ад лишь в сожаленьях…

Глава 1. The hole I am the key to the lock in your house That keeps your toys in the basement And if you get too far inside You’ll only see my reflection © 869 год. Каттегат Каттегат готовился к выступлению. Корабли были почти достроены, припасы заготовлены. Ивар наточил топор и клинки. Колесница и доспехи блестели так, словно новенькое зеркало. Бескостный неспешно отпивал из кубка вино и недовольно морщился всякий раз, стоило кому-нибудь за столом опустить очередную глупую шутку. — Во всем этом есть и хорошая сторона, — издевательски отметила Лагерта, добавляя и в без того полный кубок пасынка еще вина. — По крайней мере, ты, наконец, займешься делом, — она брезгливо поморщилась. Бескостный хотел было огрызнуться, но промолчал. В конце концов, сука была права. Вместо того, чтобы чертить схему их военного пути, обсуждать все «за» и «против», он пустил стратегию на самотек и полностью доверился братьям, которые, к слову, ничегошеньки не понимали в военных хитростях. Бьерн предпочитал оставаться в стороне, чтобы насладиться провалом младшего братца и прийти на помощь лишь тогда, когда Ивар сполна омоется позором. — Пей, возможно, полегчает, — с нарочитой заботой посоветовала мачеха. — Не делай из себя еще большее посмешище, — наклонилась так, чтобы ее услышал только он. — Живи местью. Она, как оказывается, самое лучшее лекарство… Аетэль еще пожалеет, что поступила с нами так. Аетэль Как хлесткий удар кнута в спину. Больно, аж зубы сводит. Зудит где-то в области сердца, словно пиявка высасывает что-то изнутри… В глазах потемнело от невыносимой ярости. Костяшки пальцев побелели, когда рука слишком сильно сжала чашу. Как же я тебя… Боги, какой он идиот! Еще чуть-чуть и произнес бы эти фатальные слова. Тогда они срывались с губ, словно какой-то нескончаемый поток искристых фраз, желания. Сам себе он напоминал жалкую рыбешку, выкинутую на берег, пытающуюся поймать хотя бы глоток спасительного воздуха. Вот оно — неведомая дотоле сила плоти. Разрывала изнутри и заставляла подчиняться, рухнув на колени. А этот побег лишь делал все еще более невыносимее. Его комнату было не узнать: разнес почти все, прорубил мечом перина, разодрал подушку так, что перья, словно крупные снежинки, заполнили все пространство маленькой спальни. Он даже начал резать себя. Дабы только избавиться от ужасной тяжести. Это успокаивало. Но ненадолго. Закрывая глаза, он все время видел перед собой невинную мордашку с большими грустными глазами. Как же хотелось вернуть время назад и покончить со всем этим еще там, в Бьерсексе. Уничтожить, сжечь к сучьим богам весь христианский город, с их дурацкими храмами, картинками… а потом резать эту дрянную девчонку. Трахать и изрезать по кусочкам, полосочка за полоской… Было бы просто замечательно. А теперь, что изменилось сейчас? Ты можешь прийти и все исправить. Осталось лишь выбрать: полосочка или крылья? И пусть смотрит своими большими оленьими глазами, плачет, молит о прощении… — Ну, тебя и развезло, сын Лодброка, — очередная насмешка со стороны Лагерты. Боги, он сейчас встанет и собственными зубами перегрызет глотку этой стерве. Нет, слишком противно пробовать гнилую кровь. Да, и смысла в этом не будет. Если только попробовать сразу зацепить старшего братца. Но он, собака, чересчур прыткий, живым просто так не дастся. Да, и не пьянеет. В отличии от остальных придурков братьев. — Ты вернешь ее, — лениво брошенная фраза прозвучал не как утешение, совсем даже нет. У Лагерты был холодный, ровный голос. Сучка напоминала зиму: морозила, а потом нападала внезапной снежной вьюгой. Трудно было разглядеть что-то в этой кутерьме. Она мне приказывает. Докатился, Ивар. Ну, а что ты хотел? Что хотел! Я бы вырезал твои глаза. Можно было бы найти кого-нибудь, чтобы записывал твои стишки. Зато ты бы никогда больше не смотрела на меня этим своим мерзким взглядом… И в этот момент Бескостного посетило то острое чувство, которое бывает так свойственно безумцам. Вера. И желание. А еще огромный чан доверия к будущему и своим силам. Если еще вчера глубоко в сердце скрывалось скромно сидящее в углу забитое существо по имени «сомнение», то теперь его там точно не было. Долой, гнать поганой метлой! — Обязательно. Я все себе верну, — шепнул он мачехе. Видимо, что-то отпугнуло ее, потому что женщина отшатнулась, едва встретившись с ним взглядом, и снова взялась за свой кубок, пряча от него взгляд. Не лезь туда, откуда не сможешь выплыть, сука

***

Если и был в Каттегате кто-то, испытывающий столь противоречивые чувства в связи с внезапной пропажей королевы Бьерсекса, то этим кем-то, без сомнения, являлся старший брат Ивара. Хвитсерк все это время пропадал в лесу, уходил рано утром, а возвращался только после полуночи. Он практически ни с кем не общался, отвечал кратко и односложно. Маргарет пробовала несколько раз завести с ним беседу, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Эта девушка вообще давно перестала интересовать Хвитсерка. Что и ни удивительно. Слепым оставался лишь Убба. До слепоты наивный старший брат. — Привет, — решился заговорить Бескостный, когда якобы совершенно случайно забрел на облюбованную его братом полянку. Хвитсерк вздрогнул и обернулся. — Что ты здесь делаешь? — поинтересовался чересчур прохладно. Ивар пожал плечами. — Да, так, решил прогуляться. Давно не общались, братец. Брат лишь пожал плечами, усиленно наматывая тетиву. Правда, дело совсем не ладилось. Нить то и дело срывалась, Хвитсерк матерился и начинал все заново. Нервишки шалили не только у него. Что же, это даже в некотором роде успокаивало. — Она попрощалась с тобой? Долой все эти бабские ужимки, чего уж тут медлить. Это пусть Хвитсерк тянет тетиву. С этим он справляется отлично. Брат вздрогнул и как-то сразу сник: опустился на землю и обхватил себя за колени, вцепился руками в отросшие волосы, которые даже и заплетать перестал. Неужели я выгляжу так же жалко? Если да, то лучше убей меня на месте, Один. Мерзкое зрелище. — Я видел ее в ту ночь. Ивар сглотнул. Все это казалось не смешной шуткой. Его родной брат видел, как увозят его жену. В пекло жену! Этот гад увез политически важную фигуру для Каттегата, которая играла ключевую роль во всем его плане. А что теперь? По факту, у них нет ни ресурсов, ни сил противостоять этому ублюдку. Что, если Эдмунду решит помочь и Этельвульф? Себя-то обманывать незачем. Разумеется, этот тыквоголовый пригонит свой немалочисленный отряд. — Скажи, что шутишь, — прошипел Ивар, приближаясь. — Ты же не настолько туп, чтобы собственноручно отдать козырь в руки нашего главного врага? Всхлипы Хвитсерка подтверждали догадки. — Ты даже не представляешь, насколько облажался, — Ивар помотал головой, — мне даже убивать тебя противно. Слабак, — замахнулся и со всей силой заехал ему по лицу. Хвитсерк не предпринимал даже малейшей попытки защититься. Он лишь поднял покрасневшее лицо и одарил брата бездумной улыбкой. — Пусть лучше так. Теперь она свободна. От кого, интересно? Догадаешься с первого раза? — Очень в этом сомневаюсь. Свободны птицы. И то — лишь в полете. Эта птичка скоро упадет, а моя стрела ей в этом обязательно поможет. Увидишь, — синева опасно блеснула в глазах Бескостного. Ивар повернулся, чтобы уйти, но был остановлен тихим смехом. — Она никогда не была твоей. Ее душа не принадлежит этим землям. И ты тоже это понимаешь… Отпусти Аетэль, смирись и живи дальше. Глубоко внутри зарождался летний шторм. Когда-то давно, сто лет тому назад, Хвитсерк был его любимым братцем. Ивара восхищало его умение находить во всем приятное и первостепенное. Он умел почти сказочным образом абстрагироваться от окружавших его обстоятельств и взглянуть на проблему со стороны. На деле же все оказывалось не так уж и драматично. В детстве Хвитсерк часто успокаивал братишку, улыбался, трепал по волосам и говорил: «Это все настолько неважно, Ивар. Ты даже не представляешь, что будет завтра». Казалось бы, такие простые, ничего не значащие слова, но маленький Бескостный начинал ждать это «завтра», верить, что злое только «сегодня». Как оказалось, злым было все его будущее. Сейчас в Хвитсерка хотелось запустить топором. Жаль, он забыл его в спальне. А вот клинок взять она не забыла. А, что, если… Его кинжал против короля Эдмунда? Ивар отбросил совершенно ненужные мысли. Сколько можно оправдывать эту тварь?! Он не стал ничего отвечать брату, а только поковылял к дому.

***

Спальня встретила его непривычным холодом и тишиной. Если бы она была здесь, то он… Если бы Аетэль снова оказалась с ним, Ивар привязал бы ее к себе и никуда бы не отходил. Проклятые Боги, перестал бы вообще сводить с нее взгляд. Потому что, как оказалось, клинок в ее руках — дело обычное. Внезапные порывы, поцелуи, объятия… Обманывала так восхитительно, что аж дух захватывало от этой проклятой лжи. Все это представлялось какой-то хуевой, странной, но все же сказкой. А на самом деле… С той самой ночи девушку начали мучить кошмары, она скучала по своему дому, печаль съедала ее сердце… Но потом все прекратилось. Не было ни чувств, ни сожалений. Ничего… Пустота… Он поглотил ее душу. Только одна маленькая поправочка: это не он, а королева сожрала у друида нечто важное, то, что раньше билось радостными вдохами, жадными глотками и голодом… А голод вот остался. Голова работала на редкость плохо. Во всем была виновата мерзкая королева и тошнотворное вино. Нужно было что-то решать. А решение, казалось, лежало на поверхности. Бьерсекс поддержит Эдумунд, а того, в свою очередь, Уэссекс. Остается лишь один вопрос: кого выберет милый братец? Сигурд решил соблюдать нейтралитет. Но правда в том, что он не сможет стоять в сторонке и наблюдать за войной, иначе лишиться всего. Пора сделать выбор, малыш. Молись Богам, чтобы он оказался верным.

Бьерсекс

Все эти взгляды и крики делали практически невозможным определить, где она и что с ней сейчас будет. Возможно, по дороге с свой родной Бьерсекс умерла и попала в Ад? А быть может, это просто очередной кошмар? Тогда почему я не вижу крови? Мне всегда снится только она. Багряная река, болото, из которого ни разу не удавалось выбраться. — Шлюха! — Изменница! — Сдохни! — кричали все эти, некогда верные ей люди. Несколько знатных лиц. Эдвард не мог скрыть радостной усмешки, когда королеву провели мимо него. Он только опустил глаза и прикрыл рот рукой, дабы не рассмеяться. Он не может, потому что христианин. А ночью будет громко хохотать в своей спальне и развлекаться с девицами. Ее толкнули вперед и заставили встать прямо напротив длинного столба. Аетэль облизнула свои обветренные губы и уставилась на это сооружение. Только сейчас, казалось, ее разум начинал понимать, что все это — реальность, и вот уже через минуту ее тело охватят языки пламени и она сгорит, глядя на эти, полные ненавистью, искаженные лица людей, которых так отчаянно пыталась защитить. Они убьют ее, уничтожат самым ужасным, болезненным способом. И ничего невозможно поделать. Думают, что измена, убийство — самое худшее и страшное в этом мире. Наивные. Нет ничего хуже боли. Прикосновения холодной, острой стали к коже, безобидная водичка… С трудом представлялось, сколько времени понадобится, чтобы не вспоминать желтоватую воронку, с помощью которой мерзкие изменники насильно влили целое ведро жидкости. Она до сих пор задыхалась, стоило вспомнить пытки в камере. И сейчас чувствовала, как ноздри больно сжимаются под натиском грязных шершавых пальцев… Девушка испугалась. Это был тот самый животный страх, который она уже испытала в детстве. И ей было стыдно, потому что сейчас боялась сильнее. За свою жалкую и никчемную жизнь. О, нет, теперь казалось, что дороже нее нет ничего и никого. Ее привязывали так бережно и долго, что захотелось громко рассмеяться. Все это напоминало отвратительно поставленный, абсурдный спектакль. Женщины, укутанные в шерстяные шали, с грязными спутанными волосами, держали на руках своих маленьких, запуганных детей. Их взгляды пока были полны невинности и любопытства. Но спустя пару казней обретут свойственную взрослым, дьявольскую, болезненную окрашенность. Королеву привлек крик рядом. Совсем еще молоденькая черноволосая девочка не больше пятнадцати. Бетти всегда служила тебе верой и правдой. Поэтому и умирает рядом. Глаза в глаза. Она живая. Да, черт возьми, она же дышит! Во что превратилось родное королевство? Демоны съедали его и разрушали изнутри, пачкали кровью стены и лица людей. — Скажите что-нибудь, — раздраженно произнес священник уже второй раз. Бедняжка тряслась на дыбе так, словно осенний листок. Глаза бездумно блуждали по толпе. — Я… я не хотела… извините меня, пожалуйста… если кого-то обидела… — она вопросительно покосилась на священника. — Я больше не знаю, что сказать… — губы тряслись. — Этого достаточно, святой отец? Тот кивнул. — Вполне, дитя мое. Приступайте! — и отдал приказ палачам. У нее нет следов пыток. Сколько времени они, должно быть, сохранили. Призналась сразу и тотчас. Молодец. Пожалела свое тело. Которое уже, кстати, горит… Ее крик заставил перевернуться что-то внутри живота. Запах горящей плоти ударил в ноздри, захотелось освободить руки, но те намертво были зажаты тугими веревками. Плакать не хотелось. Только жить. Молиться, кстати говоря, тоже не хотелось. Но этот поганый священник все читал и читал свою заученную речь… Пока крики не прекратились. Резко. Тело, некогда живой, темной фигуркой обмякло на столбе. Аетэль не выдержала и блеванула. Наружу вылезла кое-как съеденная утром пресная серая каша. Все тело обмякло и захотелось просто уснуть. Не чувствовать жара от поднесенного к ней факела. Они наконец обратили внимание и на нее. Разумеется, королева — десерт, блюдо, которое все привыкли оставлять напоследок. — Скажите что-нибудь напоследок, — и даже священник казался незнакомым. Уж точно не из Бьерсекса. Чересчур лощенный, нетерпеливый. Эдмунд и здесь постарался. Аетэль вздохнула и уверенно обвела взглядом толпу. Они требуют зрелищ? Что ж, пусть запомнят ее. Свою королеву. — Я прожила короткую жизнь. Должно быть, чересчур короткую, чтобы суметь завоевать ваше доверие. Но я ухожу с высоко поднятой головой, потому что я чиста перед собой и своим народом. Помните: жить нужно каждый день. Неважно, что будет завтра. Главное, что нас ожидает сегодня. Будьте храбрыми и не купайте свое сердце в грязи. Его не так просто очистить… Живите! — она произнесла речь и посмотрела в небо. Ярко и солнечно, на горизонте показались две птицы. Интересно, где ты сейчас? Собираешь войско, злишься и собираешься уничтожить всех, кто встанет на твоем пути? Посмотри в небо — я бы очень хотела хоть нам миг превратиться в птицу и пронестись перед твоим взором, последний раз взглянуть в бездну льда… утонуть там. Пусть будет холодно. Пусть. Я бы хотела умереть во льдах. Захлебнуться холодным воздухом, тогда ты был бы рядом… И не подпустил бы ко мне огонь. Ненавижу пламя. На самом деле, Ивар бы рассмеялся, увидев ее. И собственноручно сжег ее. Вот так, поднес бы факел к лицу, фыркнул и… — Давайте, — с заметной ленцой произнес священник. Что же, по крайней мере, он ее даже не ненавидел. Ему было все равно. Один из палачей поднес факел к ее ногам, Аетэль зажмурилась и… — Стойте! — раздался громкий, властный голос. Девушка приоткрыла глаза и с удивлением заметила знакомого мужчину, пробирающегося сквозь плотную толпу зевак. — Слава Господу, я успел! На нем была одежда епископа. Поравнявшись со священником, уже собиравшимся произнести прощальную молитву, он покачал головой. — Отец Брант, — он поприветствовал его легким кивком. — Бишоп Хемунд, — старик поклонился. Губы его недовольно сжались в узкую полоску. — Что здесь происходит? Почему вы собираетесь казнить королеву? Аетэль уже с трудом воспринимала действительность. На лице выступили капли пота. — Она не отличается от других смертных, — пожал плечами священник. — Предала свой народ, ее уличили в неподобающей связи с язычником. Это карается смертной казнью, — монотонно отчитался отец Брант. Хемунд нахмурился. — Связь с язычником? О чем Вы говорите, преподобный? Это несчастное дитя пребывало в руках животных! Если и была связь, то ее вины в этом совершенно нет. Королева была захвачена в плен, о чем и поведала по прибытию. Она желала остановить этих грешников, однако, у нее, к сожалению, не получилось этого сделать. Король Эдмунд приехал слишком поздно. Мужчина развернулся к толпе и поднял руки, взывая к тишине. Народ резко замолчал. Они с обожанием взирали на епископа. Аетэль не менее внимательно следила за ним. И даже вновь подступавшая к горлу тошнота не отвлекала ее от этой, наполненной внутренней энергией и мощью, фигуры. Христианам стоило взглянуть на него один раз, и они оказывались под властью епископа. Мертвенно-бледная кожа, застывший взгляд серо-голубых глаз… У Ивара они были ярко синие, у этого человека — почти прозрачные, цвета хмурого неба. — Братья мои! Сестры! — закричал он. — Перед Вами Ваша королева, которая всю жизнь пыталась защитить Вас, пожертвовала ради своего королевства честью, гордостью… Разве не достойна она милости? Разве Господ не говорит нам быть милосердными с теми, у кого намерения и мысли чисты? Простим ли мы ее? Несколько человек согласно выкрикнули, а затем, как и следовало того ожидать, их поддержала и вся толпа. Отец Брант пребывал в некой растерянности. Неудивительно, он боялся ослушаться приказа короля, но в тоже самое время рисковал попасть в немилость народа, казнив «очищенную от грязи» королеву. — Освободите королеву! — Милость! Крики становились громче, а Аетэль не могла отвести взгляда о до боли знакомых черт лица, прозрачных глаз и еле заметной, призрачной улыбки. Хемунд, мое вечное спасение и незаслуженная награда. Бишоп уверенно преодолел разделявшее их расстояние, поразительно легко справляясь со всеми затянутыми узлами. Затем снял свой белоснежный плащ, укрывая трясущуюся девушку и словно пушинку, поднял на руки. — Теперь все будет хорошо, Аетэль, — шепнул он ей на ушко. В этот самый миг она испытала странное, дотоле неведомое ей чувство. Все естество ее охватило спокойствие и настолько внезапной, необъяснимой природы, что его легко можно было спутать с болью. Хотелось громко кричать, выплеснуть все, что накопилось за эти годы, отдаться новому ощущению. Сознание заволокло темной пеленой. 4 дня назад Родные обычаи и традиции не показались ей лучше или хуже. Они были просто другими. Замужество не по любви ужасно по природе своей, а она, будучи королевой, имела право признаваться в этом только себе. Скука смертная — Ваши традиции Интересно, когда-нибудь это мерзкий голос в голове заткнется? Или придется выбивать его топором? — Пускай эти кольца станут вечным символом того, что вы связаны священными узами брака в глазах людей и в глазах Господа. Аминь, — произнес священник последнюю фразу своей речи. Собравшиеся эхом вторили ему: — Аминь. Клянусь. И Боги мне свидетели Аетэль посмотрела на своего мужа. Тот держался как всегда высокомерно и чересчур самодовольно. Ухмылка расползалась по лицу, словно опасная трещина, расползалась и охватывала сознание и разум мужчины. Она вдруг поняла, что только что, стоя на коленях перед алтарем, совершила одну из самых больших ошибок в своей жизни. Их взгляды пересеклись и станцевали смертельный вальс. Король Бьерсекса и Восточной Англии широко улыбался и бережно взял свою новоиспеченную жену за руку. — Beati possidentes*, — прошептал он едва слышно. Девушка поежилась. Она вырвалась из одной клетки, чтобы оказаться в другой, куда более темной и страшной.

***

Огромную, неуютную спальню освещал маленький очаг. Из всех комнат в замке Эдвард предпочел выбрать самую отвратительную. Говорили, что здесь повесилась ее прабабушка. Разумеется, всю пыль и паутину убрали, вычистили каждый уголок, но запах тоски и гнили невозможно было стереть. Отчаяние всегда накладывало и физический отпечаток. Например, в подвалы Аетэль до сих пор предпочитала не заглядывать. Ничего интересного, лишь настойчивые, уже порядком надоевшие воспоминания, едким раствором прожигавшие кожу и разум. — Не хочешь произнести молитву? — пренебрежительно бросил король. Аетэль помотала головой. Хорошо, что эти любопытные придворные удалились. Не хватало еще и свидетелей позора. Хотя, конечно, все и так понимали, что брак, заключенный между королем Восточной Англии и королевой Бьерсекса — всего лишь попытка объединить силы в борьбе с захватчиками саксов. Дрова потрескивали в очаге, хотелось подойти и согреть руки. Однако, нужно было раздеться. Эдвард одарил ее нетерпеливым взглядом. Аетэль потянула платье, шнуровка с легкостью подалась. Руки дрожали, хотелось убежать подальше от этого издевательски-насмешливого взгляда. Эдвард был полной противоположностью Ивара. Его трудно было вывести из себя, все эмоции скрыты и закопаны где-то глубоко в себе. Ухмылка — маска, за которой может скрываться и чудовище, и младенец. Это пугало. Король сбросил с себя рубашку и лег на кровать, глядя на нее оценивающим взглядом. Как же унизительно она чувствовала себя в этот момент. Оставшись в легкой нательной рубашке, она молча взобралась на кровать и накрылась одеялом. Разумеется, Аетэль понимала, что не в силах остановить Эдмунда от исполнения супружеского долга. — Смотрю на тебя и не могу понять… — Эдмунд внезапно навис над ней темной грозной фигурой. — Что в тебе нашел Бескостный? Ты вроде и не красавица… Аетэль вдруг стало смешно. На этот счет она была с ним полностью согласна. Действительно, что только мог найти в ней Ивар? Хотя, зная извращенный характер северянина, удивляться не приходилось. Скорее, даже логично, что внимание его привлекла такая, как она. У Ивара всегда было своеобразное, несколько искаженное представление о красоте. — Я бы попробовал тебя на вкус, но языческие шлюхи никогда не привлекали. Как представлю, что это животное касалось этих волос, — с отчужденным сожалением Эдмунд провел по ее спутанным волосам, спустился ниже, — ключиц… Внезапно откатился в сторону. — Спокойной ночи, королева, — и отвернулся. Аетэль еще некоторое время лежала, глядя в потолок. Хотелось громко рассмеяться, но тогда Эдмунд решил бы, что она окончательно сошла с ума. Когда она уже начала забываться, то услышала громкий шепот. Король Эдмунд говорил с кем-то у двери. — Все готово, король. Уже завтра отец Брант зачитает обвинение этой предательнице. Священный совет уже ознакомился с письмом. Это неоспоримое доказательство. Наказание в этом случае ожидает лишь одно — смерть. Король хмыкнул. — Не думал, что все окажется настолько просто. Есть, правда, одно «но» … — Что не так? — поинтересовался второй голос. Аетэль чуть приподнялась, чтобы увидеть лица говорящих. Собеседником Эдмунда оказался молоденький придворный страж — Эдвард. Белокурый красавец, покоривший не одно женское сердечко, в свое время активно проявлял и оказывал знаки внимания королеве. Она решительно отвергла все его ухаживания и дала понять, что между ними никогда не возникнет того дрянного чувства, что в стенах замка именуют «любовью». Молодец, мальчик, прорезались клыки. — Она владеет достаточной информацией, чтобы нанести значительный урон дикарям. Знает точное количество кораблей, людей… да, она, черт возьми, вдоль и поперек изучила северян! В особенности — Бескостного. — Не думаю, что… Эдмунд воровато оглянулся в ее сторону, отчего пришлось быстро прикрыть глаза. — Она спала с ним, парень. Думаешь, этого мало? На какое-то мгновенье повисло молчание. — Это легко можно исправить, поместив девчонку в подвал. Гляньте, как мы заговорили! Девчонка… а еще год назад боялся взглядом встретиться. — Говорю Вам, эта шлюха получит по заслугам, — отчаянно зашипел Эдвард. — Полно тебе, мальчик. De mortuis aut bene, aut nihil**

***

Разумеется, после такого она не смогла и глаз сомкнуть. Словно птичка билась в клетке, на ум не приходила ни одна дельная мысль. Все разбивалось о глухую стену. Ах, если бы отец Ботольф был жив, он бы никогда не позволил предать позору свою королеву. Так жаль, что Господь решил забрать его душу так рано. Что за письмо, черт возьми? Она ничего не писала. Написала. И какая разница, если это была и не ты? Печать на нем точно из твоих покоев. Христиане же никогда не лгут. Это грех… За который, оказывается, не наказывают А потом все закрутилось так быстро, что Аетэль даже не успела ничего сделать: Бетти помогала зашнуровать ей платье, когда в комнату ворвались двое стражников. — Король приказал заключить Вас под стражу. Девушка дернулась, словно от пощечины. — Кто он такой? Что вы себе позволяете? Я ваша королева! — закричала, срываясь на крик. В глубине души ее эго тешило надежду, что Эдмунда просто засмеют. Кто он, по сути? Какое отношение имеет к Бьерсексу? Они только вчера заключили брачный союз, а эти предатели набросились на нее, словно какие-то стервятники. — И эту хватайте, — не обращая никакого внимания на возмущения королевы, приказал начальник стражи, указывая на испуганную служанку. — Это она передала письмо любовнику королевы.

***

Аетэль не отпиралась от обвинений. Опрос носил сугубо формальный характер. Она знала, какие вопросы будут задавать, какие выводы сделают и что запишут в отчете. Посему получалось, что она написала письмо Бескостному и велела передать через служанку. Однако, посыльный оказался верен своему королевству и тут же донес об этом страже, а те, в свою очередь, немедля сообщили королю. — Покайтесь перед Господом и своими людьми, дитя, — произнес священник, заглядывая своими маленькими некрасивыми глазками прямо в душу, ковыряясь там. — Что Вы знаете о Каттегате? Сколько там кораблей? Людей? Владеете ли информацией о планах? Аетэль усмехнулась. — Пошли вы, — и плюнула прямо в это сморщенное, злое лицо. Старик покачал головой. Мальчишка, светловолосый резвый мальчишка, прибежал и подал чистый белый платок. Священник провел им по лицу, вытирая плевок и решительно поднялся с места. — Зря Вы так, дитя мое. Ох, зря… Позже, сидя в темнице, она согласилась с этим пожелтевшим стариком. Нужно было сразу рассказать им. То, что заставит как можно скорее убить не только ее, но и самих себя. То, чем не брезгает король Эдмунд. Ложь. *Beati possidentes — Счастливы владеющие (Выражение принадлежит немецкому канцлеру Бисмарку, который употребил его в одной из своих речей в рейхстаге для подтверждения следующей своей мысли: прежде чем доказывать своё право на владение какой-либо территорией, необходимо захватить её и владеть ею). ** De mortuis aut bene, aut nihil — О мёртвых или хорошо, или ничего.