Долгая дорога Реджины Миллс

- Мадам мэр, вы обвиняетесь в совершении преступления. Позвольте? - Эмма делает шаг вперед, намереваясь проникнуть внутрь. - Нда? И какие же у вас есть доказательства, шериф Свон? - Реджина открывает дверь шире, позволяя ей это действие. - А я сейчас предоставлю вам доказательства, - с этими словами Эмма демонстративно разворачивает перед Реджиной свой телефон. - Знакомо? Реджина пробегает глазами по смс-кам, довольно улыбаясь. Да, они ей кажутся очень знакомыми: она же их сама писала. Эмма подходит к ней вплотную, попутно стягивая с себя куртку и бросая ее тут же на полу. - Реджина, как тебе не стыдно писать мне такие сообщения, когда я на дежурстве? - шепчет Эмма уже на ухо Реджине. От этого сладостные мурашки пробегают по коже, и Реджине уже не терпится бросить эту игру и снять с Эммы остальную одежду, но она отступает на шаг, встречаясь с ней глазами. - Мне не стыдно? - улыбка превращается в ухмылку. - Я просто напомнила тебе, что мы делали в прошлый раз. И мне за это совсем не стыдно. Рот Эммы приоткрывается от этого откровения, и Реджине хочется прильнуть к нему сейчас же. Что она и делает. И все сразу приходит в движение: руки проскальзывают под одежду, с жадностью ощупывая то, что под ней; одежда сползает вверх или вниз, неважно, лишь бы не мешалась; а сами они, не разрывая поцелуя, двигаются к дивану, к креслу, к столу, куда угодно. Но они упираются в стенку, и Эмма чуть прижимает Реджину своим телом, коленом раздвигая ее ноги, еще выше задирая юбку. - Да...вот так... хорошо, - постанывает Реджина, когда бедро Эммы вплотную прижимается к ней и начинает медленно ритмично двигаться. Руками Реджина тянется к джинсам Эммы: брякает пряжка ремня, когда она нетерпеливо с ним разделывается, шерифский жетон со звоном катится куда-то по полу, раздается победный звук расстегивающейся ширинки, но в этот момент Эмма хватает Реджину за руки, заводит их за голову и прижимает запястья к стене. Она отрывается от Реджины, часто дыша, голос ее хриплый: - Реджина, я же сказала: ты совершила преступление, и поэтому будешь наказана. - Ну и что же ты сделаешь со мной, шериф без жетона? - Для начала, я свяжу тебя... - начинает Эмма, но тут, видя перемену в глазах подруги, она понимает: что-то не так. И это не только во взгляде: все тело напрягается вмиг, Реджина вырывает запястья и закрывает тело руками. - Реджина? Ты в порядке? Я сделала тебе больно? - Эмма отступает. Она паникует. Реджина сползает по стенке и присаживается на пол, подтягивая колени к себе. - Послушай, - Эмма подсаживается рядом, - я не хотела тебя обидеть, ты же знаешь? Реджина знает. Она смотрит на Эмму, на ее умоляющий взгляд, но не в силах объяснить свою реакцию. - Можешь сказать мне, что случилось? - С этими словами Эмма тянется к Реджине, но та неосознанно отдергивает руку и видит в глазах Эммы Свон непонимание и испуг. А еще она видит, как они отдаляются друг от друга, разлетаясь в разные стороны, как два космических тела, столкнувшиеся в невесомости. И Реджину все дальше относит в эту холодную безграничную пустоту прочь от Эммы, прочь от самой себя. Как бы хотелось ей вернуться обратно, в эту комнату, в свое тело, рассказать все Эмме, объяснить. Но какие слова для этого найти? Те термины, что она нашла в книгах, которые как назло притягивали ее взгляд в приемной психолога? Или рассказать все как есть, не жалея Эмму? Но разве так можно? Разве можно кому-то позволять страдать из-за нее, из-за ее матери, из-за того, что с ней делали? И важно ли это сейчас? Кажется, момент упущен. - Реджина, - Эмма говорит совсем тихо, - я просто еще раз хочу сказать, что не хотела сделать тебе больно. И если ты захочешь чем-то поделиться сейчас или потом, то я готова тебя выслушать. Но если нет, - добавляет она, - то ничего страшного. Хорошо? Реджина молча кивает ей в ответ. - Хочешь, я уйду? - спрашивает Эмма как можно мягче. - Нет, - еле узнает свой голос Реджина. Меньше всего ей хочется оставаться сейчас со своими мыслями наедине. Они поднимаются с пола, поправляя одежду на себе. Тишина бесит и напрягает. Хочется разбить ее, хочется вернуться на несколько минут назад и пойти другой дорожкой. Но теперь они здесь, и уже ничего не сделать. Тишину разбавляет Эмма, стоя у барной стойки: виски льется струйкой по стеклу стакана, дразня. - Налей и мне, - просит Реджина и получает улыбку в ответ. - Конечно! Алкоголь греет внутри, а снаружи — тепло от камина. Эмма развела огонь и возится возле него. От Реджины ничего не ждут и не требуют, и это расслабляет. Тишина уже не душит, а будущее не пугает, ведь прошло уже много минут, а они здесь, и ничего страшного не произошло. И Реджина решается: - Моя мама…- какие слова правильно сказать? Удерживала против воли? Причиняла физическое насилие? Оказывала психологическое давление? Нет, это все заумные слова из книг, прячущие за собой самое страшное. - Моя мама меня предала. Так проще, и это тоже правда. Эмма подсаживается рядом, и не произносит ни слова, готовая слушать дальше. - Она предала меня, Эмма. Реджина думала, что будет очень тяжело, но когда первые слова сказаны, остальное произносится само собой: - Она предала меня, когда отдала в чужой дом. Она и до этого плохо со мной поступала. Она могла меня удерживать, связывать, душить. И никто не знал этого, потому что потом она заметала все следы. И мой отец — ему тоже доставалось от нее. Мы часто ругались с ней, но все было как-то терпимо, не смертельно. А потом она меня отдала. Как будто какую-то вещь, понимаешь? Получается, что все, что она делала якобы для меня, было только для того, чтобы потом повыгоднее меня продать. Голос звучит как будто со стороны, Реджина не узнает себя. Она впервые произносит эти воспоминания вслух, и от этого значение пережитого меняется. Она делает перерыв, залпом допивая остатки, и продолжает. - Осознав, что свадьба все-таки будет, я сильно испугалась. Я пыталась сбежать пару раз, но мне не удавалось. Возможно, тогда мне стало совсем наплевать, что со мной будет дальше или я просто пыталась донести хоть до кого-нибудь, что со мной происходит, я не знаю. В тот вечер, когда мы опять с ней ругались из-за моих побегов, мне захотелось, чтобы все увидели, на что она способна. И она ударила меня чем-то, каким-то ремнем или чем-то таким. У нее всегда было с собой что-то подобное по рукой. Я не закрыла лицо, и мне рассекло губу. Наверное, она не ожидала такого. Обычно я всегда пыталась защититься. "Пусть останется так", подумала я тогда. "Пусть она видит, пусть сожалеет, пусть все знают". Я попыталась убежать, и она кинулась ко мне, но ей помешали. Я не видела, кто это был, но всегда знала, что это была Белоснежка. Я поняла это по ее взгляду на следующий день: она что-то решила для себя, я это точно знала. Я и раньше пыталась отговорить Белоснежку от того, чтобы она вмешалась. Но ты же знаешь ее, - Реджина улыбается Эмме сквозь слезы. - Лучше бы она не узнала ничего. Это было ошибкой. Мой друг погиб из-за этого. Он был ни в чем не виноват, Эмма. Реджина не сдерживается, закрывая лицо руками. Перед глазами опять стоит ее мать, спокойно вырывающая сердце Дэниэла. Она чувствует, как Эмма придвигается ближе и легко касается ее. Но Реджине страшно открывать лицо. Она вдруг кажется себе полностью раскрытой и оттого уязвимой. - Реджина, мне очень жаль. Очень, - слышит она дрожащий голос Эммы, и понимает: она тоже плачет . - Я…я не знала всего этого, - произносит Эмма сквозь всхлипы. - И я бы ни за что так не сказала, если бы знала, что это тебе может напомнить. - Я и сама не знала, пока не случилось, - растеряно отвечает ей Реджина. - Знаешь, что самое дурацкое в этом всем? Я уже давно взрослая и очень далеко от нее. Но она все равно появляется в моей жизни, и эти напоминания о ней могут быть где угодно! И меня просто вырывает из жизни и выкидывает куда-то на обочину, и я с этим не справляюсь. И это нечестно! Реджина опять плачет, скорее уже от бессилия, и наконец утыкается в плечо Эммы, позволяя ей себе обнять. - Но ты смогла все это пережить, Реджина. Пережить и остаться собой. У тебя получилось. Слезы забрали всю энергию, да и вообще вечер выдался тяжелым. Голос Эммы успокаивает. Реджина вдыхает запах ее волос, все медленнее и медленнее. Эмма права: она пережила это, а значит, и с остальным справится. Как приятно возвращаться в себя. Слишком неудобно. Реджина просыпается, с трудом поднимая тяжелые веки, которые напоминают ей о недавних слезах. В недоумение обнаруживает она себя в непонятном месте, рядом кто-то ворочается. Кажется, они с Эммой уснули прямо в ее кабинете. - Эй, Эмма, пойдем в кровать? - тихонько тормошит она подругу, и они перемещаются в спальню. Эмма совсем сонная и такая милая от этого. Она стаскивает с себя всю одежду, оставляя ее прямо на полу и заскакивает в постель. - Джина, ты идешь спать? - спрашивает она, потягиваясь. Реджина впервые слышит, чтобы она так называла ее, и пробует это имя на вкус: Джина. Мягко и нежно. Но не из-за сочетания оставшихся букв, а из-за того, как Эмма это произносит. Реджина смотрит на нее, лежащую на кровати: на ее молочную кожу, усыпанную родинками, ее плечи, волнистые волосы, рассыпающиеся по подушке, ее полуоткрытый рот. И глаза, неотрывно следящие за тем, как Реджина раздевается. От этого взгляда ей жарко, и спать больше совсем не хочется. Все, чего ей сейчас хочется — напиться Эммой Свон. Реджина придвигается к ней, нависая, но Эмма опережает ее, чуть приподнимаясь, запуская руки в ее волосы, и целует, но не в губы, а чуть выше — прямо в шрам. И целует она так же, как недавно произнесла ее имя. И эта нежность переполняет Реджину, расплескиваясь через край густыми горячими каплями. Она проскальзывает языком внутрь, с удовольствием слушая, как Эмма постанывает в ответ. - Скажи мне, - шепчет Эмма, прерывая поцелуй, - скажи мне, чего тебе хочется? Реджина понимает, к чему этот вопрос, и почему Эмма не принимает сейчас никаких попыток к действию. Это хорошо. Это то, что нужно. - Мне хочется целоваться с тобой до тех пор, пока я не смогу удерживать себя в руках, - так и говорит она Эмме и выполняет свое намерение. Они не касаются друг друга руками, только ртами, жадно впиваясь в губы, в языки друг друга. Реджина чувствует, как Эмма извивается под этим поцелуем, она и сама начинает сжимать и разжимать бедра, поддаваясь желаниям тела. Рукой она проводит по выплеснувшейся влажности, чтобы удостовериться в своих ощущениях. Вот она и не сдержалась: пальцы скользят по мокрым губам вверх и вниз, надавливая там, где ей хочется, где очень надо. Сейчас она ни о чем не думает, только ощущает: горячий рот Эммы, их нарастающие стоны, пот на коже, напряжение между ног, свою собственную влагу. Больше не в силах сопротивляться желанию, они разъединяют поцелуй. Эмма, как оказалось, тоже уже давно себя не сдерживает. Они наблюдают друг за другом, за этим откровением, за наслаждением, и каждый новый выдох становится резче. Как приятно слушать стонущую Эмму, как сладостно видеть ее затуманенный взгляд. Это горячит ее еще больше. Как здорово чувствовать опять свое тело: желающее, просящее, изнывающее. Эмма выгибается, застывая в напряжении, и срывается на хриплом выкрике, закрывая глаза. И Реджина следует за ней прямо в открытый космос. От оргазма ощущения только усиливаются, и Реджине вдруг хочется разделить это с Эммой, лежащей перед ней и восстанавливающей сбившееся дыхание. - Я хочу тебя чувствовать, Эмма. Сильно. - Говорит Реджина прямо. - Покажи мне - как, - с любопытством просит она. Реджина знает, как: ей хочется скользить, близко и тесно. Она приподнимает бедро Эммы, устраиваясь напротив, и вплотную придвигается к ней. Они встречаются, сталкиваясь, и теперь у них один общий ритм на двоих. Реджина проскальзывает пальцами между ними и разводит мокрые складки, чтобы раскрыть самое важное сейчас: клитор к клитору, теснее прижаться. - Да, вот так я хочу с тобой целоваться, вот так я хочу тебя чувствовать. Из-за приятной усталости чувствуется легкий озноб. Они одеваются в пижамы и кутаются в одеяла. За окном уже скоро рассветет. - Я надеюсь, завтра нас никто не будет рано будить, - сонно бормочет Эмма. - Генри придет к двенадцати. - Да? А мне Дэвид сказал, что они куда-то собираются вместе на целый день. - Странно, не находишь? Эмма поднимается на локте уже не такая сонная: - Думаешь, специально? Думаешь, они все знают? Реджина прищуривается, задумываясь: - Ну, у Хоппера мы такого не обсуждаем. Так что про Мэри-Маргарет не могу точно сказать. А ты ничего странного за ними не замечала? Эмма задумывается на пару секунд: - Дэвид иногда что-то там пытается шутить. Но мне кажется, он всегда так себя вел. А вообще, какая разница? Реджина задумчиво пожимает плечами в ответ, и Эмма ласково ей улыбается: - Все будет нормально, Реджина. Расслабься!

***

Реджина смотрит на сидящего напротив сына, уплетающего ужин за обе щеки: похудевший, вытянувшийся, волосы отросли. Он улыбается ей, изредка отвлекаясь от процесса, что выходит у него с трудом, учитывая полный рот еды. Непривычно сидеть дома и наслаждаться всеми прелестями цивилизации после долгих и мучительных скитаний по острову. Но самое главное - Генри живой и здоровый сидит здесь, напротив, и они болтают обо всем, как это было раньше. - Так значит, вы теперь обе колдуете? - спрашивает он, дожевывая. - Да, теперь и Эмма тоже может это делать. Потенциал у нее есть и способности тоже. - Будешь учить ее? - Она попросила помочь ей, так что да - иногда мы будем заниматься. Ты же не против иногда проводить время с Мэри-Маргарет и Дэвидом? - Мама, ну мне же уже тринадцать! Со мной не надо нянчиться! - Генри, я сказала совсем не это. Я просто спросила, не против ли ты с ними иногда проводить время. На самом деле, после всего, что произошло, Реджина все еще беспокоилась, и ей не хотелось бы оставлять сына одного. Она лукавит, и Генри смотрит на нее испытующе. Реджина откладывает приборы: - Ладно, Генри, я просто волнуюсь. Знаешь, все, что произошло с тобой, с нами... - Она опять представляет сына, лежащего в пещере Пэна, неподвижного, беззащитного. - Некоторое время я буду сильно переживать за тебя, нравится тебе это или нет. Наступает тишина. Генри молча что-то обдумывает. Может, она была слишком грубой или резкой? - Жалко, что мы пропустили твой День Рождения, - Реджина пытается сменить тему. - Хочешь, устроим вечеринку? - Неее. Мне не хочется, - не поднимая глаз, отвечает он. Но подумав, добавляет: - Ну, может, не вечеринку, а просто поужинаем семьей? Позовем Эмму, и бабушку с дедушкой. Или даже двух дедушек, - уже с улыбкой произносит он. - Ты про мистера Голда? Да, веселый будет ужин, - возвращает она ему улыбку в ответ. - И Нила позовем? - аккуратно спрашивает Генри, исподлобья глядя на мать. Реджина раздумывает. Слишком много в последнее время у них родственничков появилось. Она все еще не доверяет этому Нилу. Если бы не он, может ничего бы этого и не случилось. Есть и еще кое-что, что ей в нем не нравится, но Генри это не касается. - Позовем всех, кого захочешь, Генри, - она видит его улыбающееся лицо, - но с одним условием: когда ты соберешься куда-нибудь гулять или еще по каким делам, то пишешь мне и Эмме - куда, с кем и на сколько. Договорились? Генри размышляет какое-то время: - По рукам! Но это ведь не навсегда, да? - Нет, конечно. Ты же понимаешь, почему я прошу тебя это делать? - Мама? - Что такое, дорогой? После ужина Генри был молчалив, хотя Реджина ожидала, как он будет планировать семейную встречу в честь своего Дня Рождения. - Давай почитаем вместе? - Да с радостью, - она похлопывает рукой рядом с собой, приглашая его присесть. Каждый читает свое, но оба наслаждаются общим процессом, протекающим в тишине, которая нарушается только шуршащим перелистыванием. Она соскучилась по этой его привычке. Так повелось с тех времен, когда она сама читала ему, а он обдумывал какую-то мысль или переваривал новую для него информацию. И вот наступал момент, когда он был готов говорить, и чтение прекращалось. Так и сейчас: она знает, что его тревожит что-то, просто ждет, пока он созреет. Так и есть: Генри перечитывает страницу уже в который раз, и характерного перелистывания не слышно. - Что читаешь? Какая серия? - Как бы интересуется она. - Что? - Про кого комиксы, я спрашиваю? - А, это...Тут про... - Генри пересматривает страницу, как будто впервые ее видит. - Тут Соколиный Глаз и Росомаха, и они...Я так и не понял, что они, - улыбается он матери, поняв, что она его поймала. - Я скучала по тебе, Генри, - не выдержав, произносит Реджина. И он тянется к ней, отложив комиксы в сторону: - Я тоже скучал. По тебе и по всем вам. Там я думал, что делаю все правильно, - говорит он тихо, устраиваясь под обнимающей его рукой. - Я не знал, что все так выйдет. - Все когда-нибудь ошибаются, Генри. Так случается. - Но я сильно вас подвел. Я думал, что спасаю волшебство. Мне хотелось сделать что-то хорошее. Я думал, что я - особенный. Реджина грустно выдыхает, поглаживая сына: - Генри, послушай меня. Ты и так особенный. И тебе не надо доказывать это кому-то, рискуя своей жизнью или делать то, чего от тебя ждут другие. Каждый в этом мире особенный по-своему, и каждый может совершить ошибку. Понимаешь, что я хочу сказать? - Она смотрит на сына, внимательно ее слушающего. - Ты уже особенный сам по себе. Но он ничего не отвечает, только улыбается. - Ну, а теперь расскажи мне, что хочешь сделать на праздничный ужин? - Ну, я тут подумал, я еще хочу позвать доктора Хоппера. И еще кое-кого из ребят, которые приплыли вместе с нами. И чтобы мы ели пиццу. Купим пиццу? А еще будет классно, если все будет у нас во дворе прямо на улице. Хоть бы погода была классная. Но если нет, я придумал запасной план... Генри с горящими глазами рассказывает обо всем, что уже успел придумать, добавляя по ходу все больше и больше деталей, и вместе они решают, что из этого всего можно сделать, а что может и подождать другого раза. Замечательный выйдет ужин. А завтра будет новый хороший день. - Генри, что будешь делать завтра? - по обычаю спрашивает Реджина у сына, который зевает все чаще и чаще. - Я хочу увидеться с Эммой, с Мэри-Маргарет, с Дэвидом, хочу заглянуть к доктору Хопперу, если он не будет занят, потом погулять по городу. Может, с Понго, если мне разрешат. - Ты помнишь про уговор? - Да-да, я все помню. Я тебе напишу, и Эмме тоже. - Сонные глаза его почти закрываются. - А ты что будешь делать, мам? На завтра у Реджины встреча. Доктор Хоппер ждет их вместе с Белоснежкой на совместный прием. Реджина немного переживает из-за этого, но чувствует, что это то, что нужно сделать. Тем более, это была ее идея. Генри заснул, пока она думала. Надо перенести его в комнату и еще раз проверить защиту по всему дому. В каждой семье есть свои правила, свои секреты. Она смотрит на мирно спящего сына, вспоминая чего им всем стоило вырвать его из когтей Пэна. Но они расплатились с ним сполна, и никакие путы Дерева Сожаления не помогли ему удержать их. А что он хотел, когда бросил вызов темной колдунье, Спасительнице и той, которая годами выживала в лесу? Никто никогда не узнает, что они сделали с Пэном у этого дерева. Даже доктору Хопперу не стоит об этом рассказывать. В каждой семье свои секреты.

***

- Как дела у Генри? - О, он сейчас весь в подготовке к экзаменам. Сразу после Дня Рождения хочет сдавать на права. Ждет не дождется, вычеркивает дни в календаре. - А ему не рано? Ему же только шестнадцать, Реджина! - Мам, пожалуйста, не начинай. С ним все будет нормально. И тем более, без нас он все равно не сможет ездить какое-то время. Слишком поздно Реджина понимает, что допустила ошибку. Это "нас" как зеленый сигнал для Коры. - Как у вас с Эммой? Реджина смотрит на мать. Они сидят так близко - рукой подать. Но их разделяют стекло и годы заключения. Все, что их связывает - прошлое и кабель телефона. - Я же уже говорила: ни слова про нее, - устало выдыхает Реджина. - Расскажи лучше про себя. Как ты здесь? Последнее свидание было полгода назад, и Реджина не могла не заметить, как изменилось за это время лицо матери. - Ты не болеешь? - Дорогая моя, ты же знаешь, с ведьмами ничего не случается, - Кора улыбается ей искренней печальной улыбкой. - Мама, мы передали тебе посылку, - Реджина мысленно ругает себя за очередное "мы", но продолжает, - там сигареты, но они для обмена. Я прошу тебя, не кури их. Ты же не начала опять курить? Мам, ну, не молчи. Если начала, то скажи, и мы получше сигареты пришлем. Ты что, плачешь? - Реджина останавливается. Она не знает, что сейчас правильно сказать. А еще ей самой от чего-то хочется плакать. Наконец, Кора судорожно выдыхает и произносит, смахивая слезы: - Ты же знаешь, что я хотела тебе лучшей жизни, девочка моя? Реджина закусывает губу. Слеза не сдерживается. - Я знаю, - почти шепчет она в трубку. - Ты простишь меня когда-нибудь? - Хей! Как все прошло? - улыбающаяся Эмма снимает солнечные очки, приветствуя Реджину, шагающую ей навстречу. Она стоит у машины, разложив на капоте карту, закрепленную двумя кофейными стаканчиками, видимо, чтоб не сдуло. - Лучше, - кивает ей Реджина, - лучше, чем в прошлый раз. - Она переводит взгляд на карту, не желая пока продолжать эту тему. - Что делаешь? Что-то с навигатором? - Да там все так мелко, не разберешь. А здесь сразу видно все. Придерживая порывающуюся улететь карту, Эмма ведет пальцем по красным линиям, продолжая: - Я все-таки проверила 302-ую трассу. Может, по ней обратно поедем? Или той же дорогой, что сюда ехали? Как хочешь? - Знаешь, мне без разницы. А где вид получше? - Ну, можно вообще вот так поехать, но будет часа на три-четыре дольше. Может, даже остановимся где-нибудь. Как тебе такое приключение? – Эмма предвкушающе улыбается. - Звучит неплохо. Только надо Генри предупредить, чтобы не ждал нас. - Представляю, сколько радости будет. Закатит вечеринку. - Ты, что ли, Генри не знаешь? Наверняка сидит и повторяет правила. - Спорим? – Загорается Эмма, усаживаясь на свое место. Реджина рассматривает ее смеющиеся глаза. - Ты попала, Эмма Свон. Вот увидишь, говорю тебе - сидит дома и учит билеты. - Ну так спорим или нет? Реджина только посмеивается, аккуратно складывая карту, чтобы было видно, куда им ехать. Красные линии дорог на ней извиваются, пересекаясь и вновь расходясь. Столько много дорог. Какая-нибудь из них обязательно приведет их домой. Кора Миллс разбирает посылку, бережно доставая то, что с любовью уложено и упаковано: кофе, ее любимый чай, сигареты, сахар, еда быстрого приготовления, куча вещей для личной гигиены, газеты... Рука замирает: под ними, на самом дне, завернутые в шаль, чтобы не побились при передаче, лежат яблоки, украшенные красно-розовым румянцем. Кора знает этот сорт. Прошло уже много лет, но она все еще помнит, как они вместе с дочерью ухаживали за этой яблоней, защищая ее от вредителей. Она берет яблочко в руку, представляя его кисло-сладкий вкус, и надкусывает, но от набежавших слез жевать становится горько.