Ледяные цветы

Юри совершенно ничего не чувствует. Кажется, будто его просто, раз – и лишили всех пяти чувств, а заодно и способности трезво мыслить, потому что в голове сейчас как никогда громко звенит пустота. Он не ощущает, как сжимает в руках телефон и меланхолично водит пальцем по экрану. Не понимает, что написано в длинных постах с огромными синими и красными заголовками, лишь видит яркие фотографии Никифорова с блестящей золотой медалью и белозубой улыбкой. И свои, где он сидит, согнувшись в три погибели над смартфоном, очевидно, сделанные только-только что пробегающими мимо журналистами. Не слышит, что через голоса снующих туда-сюда толп людей и гул в сознании пытается донести до него энергично размахивающий руками и как-то напряженно, криво усмехающийся Челестино, которого он замечает краем глаза. – Все в порядке, – сухо бесцветно шелестит Кацуки, блокируя телефон и поднимая взгляд на тренера. Тот качает головой и со своей привычной вспыльчивостью впивается пальцами Юри в плечи. Почти-привычной, потому что сейчас все его движения деревянные, искусственные, не искренние. Он делает вид для Кацуки, что все отлично, и вся жизнь впереди, и этот провал совершенно ничего не значит, и в следующем сезоне Юри реабилитируется, встанет на лед… Юноша тяжело вздыхает и отводит взгляд. Держать с кем-то зрительный контакт для него всегда было тяжело, а в такой ситуации – подавно, он ведь спустя секунды умрет от стыда. Челестино не виноват, что Кацуки занял шестое место. Чальдини – отличный тренер, лучшего Юри и не пожелал бы. И программы, что короткая, что произвольная, были хорошие, впритык подогнанные под стиль фигуриста: минимум прыжков, максимум чувств и интересные дорожки. И костюмы красивые, так восхитительно блестели под светом прожекторов. И музыка ритмичная, легкая, сама по себе эмоциональная. И коньки новые, Юри совсем недавно их купил, старые совсем износились. Проблема в чем? Проблема в ком. В Кацуки. В совершенно бестолковом и бездарном фигуристе, который едва ли не с рождения на катке, которого тренировали всемирно известная балерина и тренер, которому дали все, что только нужно для победы, но который за десяток лет в профессиональном спорте всего раз смог попасть в финал Гран При и умудрился занять самое последнее место. Восхитительно. Переволновался? Класс. Собака умерла? Прелестно. Переел и плохо себя чувствовал? Просто отлично. Оправдывайся и дальше, Кацуки Юри, пожалуйся на гороскоп, линию на ладони, сглаз или направление ветра. Единственное, что ты сделал не так – надел коньки и набрался смелости выйти на лед. Вот же, ни таланта, ни ума. Юноша кривит губы и мягко убирает ладони Челестино со своих плеч, отрывисто вздыхая. – Ну же, Юри, – едва ли не умоляюще тянет тренер, хватая его за рукав, и Кацуки из последних сил сдерживается, впивается ногтями себе в ладонь и стискивает зубы. – Все хорошо, правда. Я… отойду. Хочу родителям позвонить. Чальдини осторожно, будто боясь спугнуть Юри, кивает, и шуршащая ткань черной форменной ветровки выскальзывает из его длинных пальцев. Он даже не осмеливается оборачиваться. Потом он, сидя в кабинке туалета, взахлеб расплакивается прямо посреди разговора с матерью – фу, даже девчонки так не делают. После на него кричит юниор сборной России, его тезка, и у юноши так пересыхает в горле, что он даже слова не находит в ответ, да и говорить-то тут нечего. Затем он сталкивается в холле Ледового дворца со своим кумиром, Виктором Никифоровым, который улыбается ему так ярко, что он позорно сбегает, чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног. Почти бессонная ночь в компании молчаливого Челестино, болтающего в стакане взятый в баре виски и хлопающего глазами с экрана ноутбука Пхичита. Треклятый банкет, с которого он ничего не помнит. Ужаснейшее похмелье на следующее утро. Возвращение в Детройт. Окончание университета… – Когда улетаешь? – Юри прокручивает в голове все свои воспоминания, как ролик на старом фотоаппарате, но от раздумий его отвлекает неожиданно появившийся Чальдини. – Неделя, – сухо выдает, пожимая плечами, Кацуки, и мужчина кивает головой, поглядывая на лежащий на прикроватной тумбочке билет. Юри откидывается на постель и раскидывает руки, прикрывает глаза – он знает, о чем сейчас будет разговор, и у него нет совершенно никакого желания разговаривать на эту тему вообще. Он не может сказать это лишь из чистого уважения к тренеру. Уже бывшему – контракт был разорван официально почти ровно три дня назад. – Зря ты так, Юри, – вздыхает Чальдини, присаживаясь на край кровати. Кацуки глаз не открывает, но чувствует сквозь веки, что взгляд мужчины устремлен прямо на него, и зажмуривается сильнее. – У тебя огромный потенциал. Ты трудолюбивый. Только посмотри, ты смог пробиться в финал Гран При!.. – И занял последнее место, – раздраженно перебивает Юри, всем своим видом показывая то, что вести беседу по этому поводу он не собирается. – Ты в шестерке лучших фигуристов мира, мальчик мой, – качает головой Челестино. В его голосе не появляется ни капли злости или ответного раздражения, лишь еще сильнее он начинает сочиться жалостью, и юноша сжимает пересохшие губы – лучше бы молчал. – Чуть-чуть поработаем над твоими прыжками, подточим технику, создадим программу, в разы лучше этих двух, под музыку, которая тебе понравится, и ты взлетишь, как пташка, вверх по рейтингу в следующем сезоне! – С подбитыми крыльями не взлетают, – ком в горле мешает говорить. Юри насильно давит слова через него, и это больно раздирает глотку. – Мне двадцать три, Челестино-сан, о чем вы говорите. – В свои двадцать три Никифоров получил первое золото на Гран При. Ты впервые прошел в финал. У тебя все еще впереди, – голос Чальдини становится бодрее, он едва ли не подпрыгивает на кровати, найдя ниточку, за которую смог ухватиться. Аргумент Челестино, бесспорно, весомый. Вот только он не учел, что Кацуки до Никифорова одиннадцать ошибок в написании, да и первое место на высоком подиуме – не шестое где-то на глубоком дне Марианской впадины. Юри вспоминает яркие голубые глаза, что так мягко смотрели на него в тот день, тот легкий взмах руки, морщинки под короткими белыми ресницами. Ему хочется встать и спросить, нет ли у Чальдини, совершенно случайно, лицензии на оружие и какого-нибудь пистолета с собой, ну вот очень надо. – Юри, – говорит мужчина уверенно, – все отлично. – Вся жизнь впереди, – саркастично протягивает юноша, чувствуя, как к впечатлению, что его сейчас стошнит, добавляется дежавю. – Этот провал ничего не значит, – еще более твердо говорит Челестино, начиная улыбаться. Юри должен сейчас сказать, что в следующем сезоне реабилитируется. Снова наденет коньки, встанет на лед… Он поднимается на руках, садится, глухо постукивая тапочком по деревянному полу, сжав в руках простынь, которой застелена кровать. Облизывает сухие губы. Взгляд мужчины никуда не делся, все так же ощутимо просверливает в нем дыру. – Простите, Челестино-сан. Чальдини будто понимающе кивает и ненадолго исчезает за дверью. Заходит обратно, уже сжимая в руках большой букет белоснежных коротких подснежников в хрустящей прозрачной обертке. Мнется пару секунд на месте, бегая взглядом по комнате, а потом бережно передает Юри. – Не пойми неправильно. Ты как-то рассказывал, что тебе нравятся эти цветы… Кацуки поправляет помявшуюся клеенку, вертит цветы, разглядывая их, а потом медленно наклоняется и вдыхает еле уловимый свежий аромат. Подушечкой пальца едва дотрагивается до бархатного лепесточка нераспустившегося еще бутона, мягко поглаживает, тяжело вздыхая. Рука дрожит. – Символично, – грустно ухмыляется Юри, ловя на себе непонимающий взгляд Челестино. Он помещает цветы в литровую баночку с прохладной водой и ставит на невысокий вещевой комод. Пхичиту подснежники нравятся, Кацуки иногда замечает, что его друг с улыбкой кидает короткие взгляды на букет или пальцами водит по шелестящей обертке, разговаривая по стационарному проводному телефону, стоящему рядом на том же комоде. Юри начинает теряться в сомнениях, правильно ли он поступает, но в утро вылета, одеваясь рано утром, чтобы заскочить на каток и попрощаться с товарищами и Челестино, замечает, что цветы все до единого безнадежно завяли, свесив пожелтевшие головки вниз. «Знак», – пожимает плечами юноша, аккуратно вынимая букет из банки – по пути выкинет в мусорник. Что-то в сердце начинает болезненно тянуть.

***

Юри смеется. Он идет быстро и легко, почти вприпрыжку, улыбается как никогда широко, не может сдержать радостного смеха и текущих по покрасневшим щекам слез счастья. Прижимает к груди большой букет темно-алых роз и серебряную медаль, с нежностью заглядывает в глаза Виктора – видит бездонное море светлого восторга и любви, и чувствует, как сильная рука держит его за тонкую талию, как громко стучит в груди и сладко тянет в душе. Хочется сделать что-то невероятное, безумное, и, судя по огонькам, танцующим в широких зрачках Никифорова, в этом он не против поддержать Юри. Юноша осторожно прокручивает идеально сидящее на пальце сверкающее кольцо и устремляет свой взгляд вперед. В конце коридора он замечает дежурный длинный хвост Челестино. Рядом с ним на стуле сидит темненький юноша – Кацуки прекрасно понимает, кто это. Перед глазами всплывает таблица результатов, улыбка меркнет, а пальцы на автомате обхватывают кольцо – в последнее время это почему-то успокаивает. – Что случилось? – обеспокоено спрашивает Виктор. В голосе сквозит забота, и даже пальцы сжимают талию больше не лукаво и игриво – поддерживающе. – Ты побледнел. Тебе плохо? Дать воды? – Пхичит, – едва выдавливает из себя Юри, – у него... – Он шестой, – качает головой Никифоров, тоже устремляя свой взгляд куда-то вперед, бегая глазами по сбившимся в группки людям в поисках знакомой макушки. Вдруг он выдает тихое «о», или нашел, или вспомнил. – Вы же с ним дружите и в Детройте вместе учились, точно, – значит, и то, и другое. Между ними на короткие полминуты зависает пауза. Не напрягающая, но пустая и беззвучная – Юри пытается сообразить, что ему делать. – Хочешь с ним поговорить? – Виктор накрывает руку его свободной своей, и Кацуки чувствует, как холодит пальцы метал широкого кольца, неуверенно начинает кусать губу. – Давай же, – на русском тянет Никифоров, делает шаг вперед и рукой подталкивает Юри. Юноша понимает, что он говорит, поднимает взгляд на него – неуверенность тонет в улыбающихся глазах, и губы снова невольно растягиваются в улыбку. – Да, – нетерпеливо кивает головой Юри, – да, ты прав, – он переплетает пальцы Виктора со своими, кольца с тонким звоном сталкиваются. Кацуки глубоко вздыхает, зажмуривается и сразу же распахивает глаза. – Я поговорю, только… как думаешь, они уйдут куда-то за десять минут? Никифоров ухмыляется, закатывает глаза, пожимая плечами, и не глядя, принимает букет, который запихивают ему в руки; шею начинает тереть лента только что накинутой медали. – Что же ты задумал, чертенок?

***

Юри никогда не видел, чтобы Пхичит плакал. Он снова начинает чувствовать волнение, плавными шагами приближаясь к своему другу и бывшему тренеру, старается как можно глубже дышать и унять беспокойное биение сердца. Пальцы Никифорова отпускают его руку, и, оборачиваясь, юноша сталкивается с его серьезным взглядом. Виктор кивает в сторону Чуланонта и сжимает губы в узкую полосу, делая шаг назад. Юри собирает всю волю и решимость в кулак и неслышной поступью приближается к другу. Осторожно кивает удивившемуся Челестино, стоявшему рядышком, присаживается перед Пхичитом на колено. Юноша не реагирует: спрятал лицо в положенных на колени ладонях, опущенные плечи содрогаются в беззвучных рыданиях. – Ты молодец, – вкрадчиво произносит Кацуки, мягко касаясь его плеча пальцами. Чуланонт тут же подскакивает на месте и мгновенно поднимает голову, ударившись лбами с Юри. Он хватает ртом воздух, вцепившись в Кацуки, пока тот потирает свободной рукой саднящий лоб. – Прости-прости-прости! – Он в панике машет руками и хлопает ресницами. Юри тихо смеется, качая головой, но видит, что глаза у Пхичита покрасневшие и опухшие, и как-то внезапно робеет. – Поздравляю тебя с серебром! – он натянуто улыбается, сглатывая слезы, и Юри тяжело вздыхает. Он боялся, что Пхичит обиделся на него, и сейчас чувствует облегчение, что это совсем не так, но все равно точно бы уже растерялся и не знал, что говорить дальше, если не бы ощущал на своем затылке теплый взгляд Виктора. – Тебя тоже. Поздравляю, – кратко проговаривает он, протягивая букет подснежников вперед. – Навевает ностальгию, – усмехается Чуланонт, вытирая кулаком правый глаз и принимая левой рукой букет. – Подснежники – символ расцветающей надежды, чтобы ты знал, – подняв указательный палец, важно кивает Юри. – Я хочу, чтобы ты никогда не сдавался и надеялся на победу до тех пор, пока последний цветок в этом букете не завянет. Пхичит бережно проходится рукой по покрытым капельками воды цветам и удивленно вскидывает брови. Он двумя пальцами ухватывает лепесток одного из них и потирает. Вместо упругости живого лепесточка он чувствует тонкость и мокрую прохладу скользкого шелка. – Банально и сопливо, да? – закатывает глаза Юри. У Виктора большой опыт в розовых заезженных сентиментальностях и совсем никакой фантазии. Пхичит пару секунд упорно смотрит ему в глаза нечитаемым взглядом, и Кацуки с паникой замечает, что в уголках его прищуренных снова собираются капельки слез. Он открывает рот, чтобы начать сыпать словами утешения, но Чуланонт без слов обнимает его и громко всхлипывает куда-то в шею. Юри чувствует, как ткань тонкой олимпийки пропитывается влагой, мягко хлопает друга по плечу, облегченно нежно улыбается. – В следующем году я вместе с тобой встану на подиум, – сквозь слезы едва разборчиво бормочет Пхичит. – Непременно, – обещает Юри. Руку его греет размеренное тепло обручального кольца.