Ледяные цветы

Виктор выглядит… подозрительным. Виктор весело и задорно улыбается, без умолку щебечет на английском что-то, что Юри не слушает, с детским любопытством и жутким блеском в глазах повторяет услышанные японские слова с еще более жутким акцентом и все пытается разузнать, что они значат, и в целом ведет себя так, будто его приезду есть неопровержимое логическое объяснение. Юри даже представить себе таковое не может. Ненавязчивые расспросы Никифорова дают мало результатов: он гладит кучерявую шерстку Маккачина, хитро улыбается, мило прищуриваясь до морщинок, но толком ничего не говорит, отвечая либо весьма расплывчато, либо переводя тему и отвлекаясь на какие-то мелочи, того не стоящие. Кацуки не понимает, чего Виктор от него хочет. И очень сомневается, что сам Никифоров знает, чего он хочет. И вообще не уверен, что это все не галлюцинации на нервной почве. Ведь как, скажите на милость, такое могло случиться в этой жизни – Чемпион мирового уровня, живая легенда фигурного катания, великий, харизматичный, прекрасный, непобедимый (и далее по километровому списку) Виктор Никифоров просто бросил все и сорвался на другой конец света, чтобы тренировать его, невзрачного неудачника по жизни, совершенно не имеющего таланта к чему-либо, кроме нытья и депрессий в темном углу?! – Так легко в мире ничего не случается, – подавлено и тревожно бормочет Юри, обнимая Маккачина. – Возможно, я случайно попал в какую-то параллельную Вселенную?! Песик такой большой и теплый, очень-очень добрый и напоминает Вик-чана, которого сейчас до боли не хватает. Кацуки невероятно рад, что Маккачин доверяет ему, позволяет вот так вот себя тискать, несмотря на то, что они совсем недавно познакомились, потому что нахождение рядом вот этого огромного комка шерсти с влажным холодным носом и маленькими черными глазами-пуговками очень здорово успокаивает и помогает собраться с мыслями. Маккачин смотрит на юношу будто осуждающе и вздыхает как-то слишком не по-собачьи. Юри понимает, что наверняка выглядит последним идиотом, постоянно обходя вездесущего Никифорова под стеночкой десятой дорогой, но иначе не получается. Виктор выглядит… слишком непонятным. Совершенно ни на кого не похожим, очень другим, в какой-то мере особенным. Он говорит не так как все, не только в том смысле, что на английском, а будто двусмысленно, но Юри не хватает смекалки уловить этих скрытых намеков – если они вообще есть, а не у Кацуки действительно паранойя. Виктор смотрит по-особенному, на Юри никогда никто так не смотрел. У его глаз холодный голубой оттенок, как у льда, но взгляды его невероятно теплые, прожигающие до души и даже глубже. Даже касания у него необычные, слишком частые, навязчивые, но не грубые, аккуратные и мягкие. Юри боится Никифорова, словно хищника, но на хищника он не похож – скорее, на своего же игривого и шкодливого дурашку-песика. Юри не доверяет: все ждет, притаившись, когда эти руки потянут его в черную бездну, когда его утопят в голубых глазах-омутах, когда с отвращением в голосе пронзят насквозь острыми словами. Виктор светит своей белозубой радостной улыбкой от уха до уха, игриво толкает юношу бедром, хватает за руку, лукаво подмигивает и оказывается просто непозволительно близко. Все это происходит так неожиданно и резко, что Кацуки хватает мини-инфаркт. – Я пересмотрел все-все твои выступления, которые только смог мне найти Гугл, – заговорщицки тянет Никифоров, дергая бровями. Юри пытается немного отодвинуться, но Виктор отпускает руку и подхватывает его за талию, прижимая к себе еще ближе. – Они откровенно ужасны, – затравлено выдавливает из себя юноша, панически бегая взглядом по комнате, чувствует, как лоб покрывается испариной, а щеки начинают гореть. Причиной того, что он до сих пор не потерял сознания, является затаившаяся мысль: вдруг такое поведение у русских в порядке вещей? – Но ты невероятно очарователен, – совершенно бесстыдно щебечет Виктор нараспев. Юри, если и думал возразить, больше не думает: все его мысли занимает осознание того, что чужая широкая ладонь крепко сжимает его ногу чуточку выше колена, а холодная худая щека прижимается к его, красной и горячей. Кацуки кажется, что такими темпами у него очень скоро начнутся проблемы с сердцем. Виктор выглядит… странным. Юри не уверен, в чем именно заключается эта странность: в том, что он приехал в Японию, или в том, что до сих пор не вернулся обратно на родину. Он строит просто грандиозные планы аж на целый сезон вперед, говорит, что уже потихоньку начал работать над произвольной, но пока что не покажет потому, что очень хочет удивить Юри, рисует наброски костюмов и практически ночами не спит – мучается над короткой. Со стороны и не скажешь, что к новой для себя роли тренера он отнесся легкомысленно, и Кацуки невольно начинает открываться ему, не может иначе. Никифоров иначе и не дает. Юри интенсивно помешивает уже начавший остывать чай, будто сахару добавил не ложку – как минимум четверть чашки, задумчиво смотрит на задремавшего Маккачина, а думает без конца только об одном Викторе. Никифоров пугает его одной только безумной идеей вновь вытащить на лед, слепить из юноши что-то действительно стоящее и закинуть на пьедестал, на место, которое целых пять раз подряд безоговорочно принадлежало ему. Пусть и теперь рядом с ним дышится в разы легче, Юри не может вот так вот простодушно поверить во все, что говорит Виктор. Да, он прекрасный фигурист, но тренер-то из него совершенно неуклюжий и неопытный, никакой. Он ни разу не смотрел на других фигуристов не как на соперников, а как на учеников, не ставил перед собой цель, глядя на них, шлифовать не свою, а латать дырки в их программах. Кацуки кажется, что Никифоров тычет пальцем в небо, пытаясь каким-либо образом сдвинуть результаты их тренировок с мертвой точки. Юри уже надоело ежедневно нарезать круги по всему Хасецу, столько времени утекло, а они даже ни разу не практиковались на льду. Виктор строго запрещает, пока Юри не сбросит вес, – Юри закатывает глаза и по вечерам сбегает к добродушной Юко, которая все прекрасно знает, но все равно сует в руки коньки и торопливо подталкивает в сторону свежезалитого катка. Кацуки проводит рукой по кудлатой шерстке Маккачина и для себя решает, что обязательно поговорит с Виктором. Скажет, что его усилия того не стоят, и Юри все равно не собирался возвращаться больше на большой лед, честно, ему и тут хорошо, дома, с семьей. Что даже под патронажем опытного Челестино тренируясь едва ли не двадцать четыре на семь, у него не получилось получить ни одного золота на этапах и даже четвертого места в финале Гран-При, и будь Никифоров хоть двадцатикратным чемпионом, вряд ли у него получилось снова провести Юри в финал, не говоря уже о том, чтобы поднять на первое место пьедестала. Пусть возвращается в Россию, еще не поздно, у него есть более-менее готовая короткая, совсем черновая, но произвольная, какие-то наброски костюмов – они с Фельцманом сумеют довести это до ума, еще и показательную шикарную слепят, и Виктор в шестой раз получит золото, а Кацуки понаблюдает за всем этим прелюбодейством, сидя перед экраном телевизора, ему будет достаточно. Юри допивает свой совсем холодный уже зеленый чай залпом, полстакана в один глоток, и едва не захлебывается. Маккачин чихает, вскакивает с его колен и резво скрывается где-то за поворотом – спустя несколько секунд слышит звук открывающейся входной двери, мамино звонкое «С возвращением, Вик-чан!», заливистый лай пса и смех самого мужчины. Юноша трясущейся рукой отставляет в сторону чашку, решается: если им и придется об этом поговорить, то лучше сейчас, пока он не успел трусливо передумать. Юри слышит громкие скорые шаги в коридоре – сердце бьется в ритм с ними, – оборачивается, когда дверь позади него отворяется. Открывает рот, хлопает глазами и выдает тихое сбивчивое «Привет». В руках Виктора – охапка подсолнухов, настоящих живых подсолнухов. Ярко-желтых, свежих, с капельками росы на продолговатых лепестках, с большими разлогими цветками на мощных сочных стеблях. Он глазами бегает по залу, отыскивает юношу и с воплями «Юри» и улыбкой от ушей стрелой летит к нему, спотыкаясь о путающегося под ногами Маккачина. Он на бегу падает на колени, вытягивает руки, чтобы не сломать цветы, и лицо Кацуки полностью оказывается в пышном букете. Виктор смеется – Юри чихает, хватает его за руки и убирает подсолнухи в сторону. – Правда, они красивые?! – восхищенно восклицает Никифоров, проводит пальцами по одному из цветков, собирая скопившиеся на лепестках капли воды. Юри кивает, потирая чешущийся нос, исподлобья смотрит то на мужчину, то на цветы и ничего не понимает. – Я их как за витриной увидел, и они мне так понравились почему-то, и я решил купить их тебе, – продолжает он и сует цветы Кацуки в руки, а затем немного отстраняется, любуясь. Юри не знает, что делать: поблагодарить или попросить вызвать скорую, потому что у него сейчас правда случится разрыв сердца. Они сидят в тишине. Виктор, наклонив голову, смотрит на Юри, Юри изо всех сил старается не смотреть в ответ, прижимает букет к груди и легонько поглаживает цветы по мягким лепесткам. Она такая уютная, спокойная, и Кацуки не знает даже, стоит ли сейчас нарушать ее и поднимать ту самую тему. В горле резко сохнет, слова, которые он хотел сказать, выветриваются из головы, ему этого делать не хочется – он боялся этого, и не понимает, почему чувствует себя так, будто все делает правильно. Пока Юри ведет внутреннюю борьбу с самим собой, Никифоров подвигается ближе и касается серединки одного подсолнуха: – Только они почему-то без семечек. Недозрелые? Юри прыскает в кулак, и у Виктора на лице возникает до того глупое озадаченное выражение, что юноша не выдерживает и начинает смеяться в голос. – Они декоративные, в них и не должно быть семечек, – Никифоров хлопает глазами и, кажется, о таком слышит впервые. – А вообще, еще, да, не сезон. Редко где их можно встретить. Где ты их нашел? – Говорю же, в магазине. Еще и удивился, думаю, с каких это пор в цветочном продаются подсолнухи, – Юри заливисто смеется, прижимая к себе букет, и Никифоров не сдерживает легкой улыбки. В его взгляде будто тает лед. – Но они выглядели такими близкими душе, что я не удержался. Кацуки резко замолкает и поднимает глаза на Виктора. Мужчина смущенно смотрит куда-то в пол, так непривычно мягко и искренне нежно, и Юри думает о том, действительно ли слова о том, что эти цветы ему похожи на Юри, и последняя фраза про «близкие душе» имеют скрытую связь, или он сам себе уже лишнего напридумывал. – О, – Никифоров поднимает указательный палец, округлив глаза – видно, что-то вспомнил. – Знаешь, на русском название этого цветка означает «под солнцем». Ну, растущий, я имею ввиду. Podsolnuh. – Правда? – Юри отвлекается от своих мыслей и, задумчиво кивая, повторяет за Виктором. – Красиво звучит. А на японском – himawari. Буквально «поворачивающийся к солнцу». – Вау, – Никифоров протягивает новое для себя слово – звучит ужасно, но Юри догадывается, что его попытка ничуть не лучше, и снова тонко смеется. В этот раз Виктор его поддерживает и, кажется, слишком мягко берет за руку. Юри просит у матушки высокую вазу, набирает в нее холодную воду и аккуратно размещает подсолнухи, а затем уносит к себе в комнату – он не знает, что будет говорить Виктору, если он спросит его по этому поводу, но ему немного эгоистично хочется, чтобы букет стоял именно здесь, а не где-нибудь в гостиной или столовой. В голове лишь мысли о том, что завтра они наконец-то начнут настоящие тренировки на льду, завтра он впервые увидит свою короткую программу, которую Виктор создал специально для него, вдохновившись им, и Юри вздыхает и счастливо улыбается, не сводя глаз с цветов. На следующее утро приезжает Юрий Плисецкий, еще одна звезда фигурного катания России, правда, еще восходящая. Юри почти не удивляется и не пугается, прекрасно понимает, зачем он здесь, и просто так сдаваться не собирается – теперь, вспоминая ярко-желтые солнышки в высокой стеклянной вазе, точно не собирается. Они почему-то кажутся ему похожими на улыбку Виктора.

***

– Юри, – негромко зовет Виктор. Юноша тяжело вздыхает, после сегодняшнего ледового шоу даже дышать не хочется, но он пересиливает себя – отзывается коротким мычанием и приоткрывает правый глаз. Никифоров сидит напротив кровати за письменным столом, закинув ногу на ногу, и пальцем ковыряет серединку одного из подсолнухов. – Я тут думал, каким же сделать твой костюм к произвольной программе. Быть может... – Только не желтым, Виктор. – Но- – Я сказал, нет. Никифоров обиженно надувается и отворачивается от ученика, недовольно пробормотав то ли "ну и ладно", то ли "такую идею обломал". Юри закрывает глаза и надеется, что капризность Виктора не убьет его до того, как придет время с этой самой произвольной выступать.