Ледяные цветы

Юри привык относиться к людям так, как относятся к нему: знакомиться с японской вежливостью, но со слегка отстраненной нейтральностью, в общении на улыбку отвечать улыбкой, на оскал – недобрым взглядом и сжатыми кулаками, а при нетерпеливости как можно скорее переходить к делу. Это всегда помогало оправдать ожидания собеседника, выстроить крепкую базу для отношений – враждебных, дружелюбных, чисто деловых, совершенно любых – и задать направление или для их эффективного развития, или для как можно скорейшего расторжения. Его тщательно выстроенная и годами проверенная тактика дала сбой лишь дважды за его короткую, но насыщенную жизнь. Впервые это случилось по приезду Виктора в Японию – Юри не смог ничего более чем ошеломленно сесть задницей в сугроб позади него, широко разинуть рот и часто-часто захлопать глазами, пытаясь обработать активно отказывающим в доступе мозгом только что произошедшее. Это событие переломало жизнь Юри надвое, словно соломку, и вывернуло на невероятный градус, так что если его и можно было считать исключением, то очень и очень глобальным. Во второй раз это произошло так же быстро, неожиданно и совершенно странно. Плюс к схожести ситуаций – встречи искал не он, встречи искали с ним. И, довольно внезапно, но тоже русский. Минусы к схожести… Он до сих пор не знал, как относится к этому чертовому Юрию. С Виктором, конечно, тоже возникали проблемы – весьма двусмысленные липкие ситуации, которые Юри отчаянно пытался избегать, – но он сам уверенно (возможно, чересчур уверенно) шел на контакт, заводил разговор первым и едва ли не второй тенью преследовал несчастного Кацуки, что, в общем-то, наверняка было немножко перебором. А вот с Плисецким, думает Юри, разглядывая белобрысую макушку тезки, с самого начала как-то все пошло по наклонной. Они оба были странными, немного с прибабахом, вот и знакомство у них вышло из ряда вон выходящее, непонятное и вообще - в туалете сочинского «Айсберга». Согласитесь, эффектно. Второе знакомство – у нормальных людей такого не бывает, но они то еще исключение – состоялось уже аж в далекой Японии через почти полгода и семь с половиной тысяч километров. Юри не считал это вторым шансом, чтобы исправить все недоразумения. Юри считал это долгожданной бурей, пришедшей после долгого затишья. Он помнил тот взгляд, с которым на него смотрел Плисецкий еще тогда, в декабре. Он увидит этот взгляд прямо сейчас, перед собой, он почувствует снова эту враждебную ауру вокруг юноши, он понимает, к чему это все приведет. Он поднимается с пола, отряхивая колени, и готов со всем пылом соперничества встретиться лицом к лицу с неистовой яростью русского янки. Прячет руки в карманы, сжимая их в кулаки, прочищает горло, готовясь к громкой словесной баталии – пока что. Поднимает полный решительности взгляд, заглядывает в лицо Юрию. И дает по тормозам. В застывшем до непробиваемости льде глаз Плисецкого, сквозь громкую злость и шипящее раздражение, ему виделась чистая наивность глубокой детской обиды. Это… не то, чего он ожидал. В глазах Юрия такая же обида, которую он испытывал, когда мама не разрешала ему ходить на каток в плохую погоду; когда его, молодого, неопытного, не очень талантливого, отвергали, покачивая головой, все больше и больше тренеров. Когда он сидел в холле сочинского «Айсберга» и с совершенно безэмоциональным лицом листал последние спортивные новости о своем провале, не представляя, что ему дальше делать со своей жизнью. Виктор, страдающий, видимо, хроническим склерозом, не раз говорил, что люди с одинаковыми именами имеют очень много общего, и со смехом по сотому кругу заводил историю из далекого советского детства про него и его одноклассницу Вику. Юри не видит между ними ничего общего, кроме любви к катанию и природного упрямства, но не отрицает – что-то в этом есть. Не отрицает и не понимает, что ему делать с проклятым Юрием и этим его проклятым взглядом. Юри было бы в разы легче, если бы Плисецкий прямо в глаза сказал, что ненавидит его. Быть может, тогда они бы сильно поругались. Или даже подрались так, что пришлось звать Виктора разнимать их; но тогда Кацуки убедился бы на все возможные сто процентов – нечего искать поддержки и понимания, на льду они соперники, преследующие свою цель, и никак иначе. Он шипел и выдирался, словно уличный кот. Садиться рядом демонстративно отказывался. С Виктором, в присутствии Юри, с нескрываемым радостным превосходством в голосе разговаривал лишь на русском языке, вопреки всем правилам приличия. Показывал язык и не упускал возможности ткнуть в бок или якобы ненароком стукнуть. Таскал за руки, пытаясь научить проклятому четвертному акселю. Легонько толкал плечом, когда Кацуки забывался, переходя на сложные элементы, – Виктор много запрещал, и строго, но совершенно справедливо. Ногой заталкивал случайно иногда вываливавшиеся из-под кровати плакаты. Разговаривал – их беседы, все до единой, были похожи на монолог вслух с самими собой, потому что они и взгляда друг на друга не поднимали, но Юра, подумать только, с ним разговаривал – про Японию, Вик-чана и годы обучения в Детройте, про кота Потю и про дедушку Ми… Ни-ко-лая, про мудрого Якова, про русские катки… про Виктора. Все, что знал, что слышал, что видел, рассказывал совершенно монотонно, незаинтересованно, будто констатируя сухие факты; и взгляда не поднимал, но без конца якобы незаметно косил глаза на Юри, ожидая, когда же сможет перетолкнуть его за грань, когда же доведет до открытого раздражения, когда же чертов японец поймет, что Виктор на самом деле не тот человек, каким может казаться – и то ли хотел убедить без боя отпустить Никифорова, то ли пытался уберечь Кацуки от осколков розовых очков. И чем дальше все заходило, тем больше Юри терялся, пытаясь хотя бы для себя очертить линию постепенно появляющихся между ними отношений. Возможно, все дело было в менталитете? Или в возрасте? Может, характере? Или во всем сразу? Кацуки не понимал. Не понимал, и тяжело вздыхал, осторожно повязывая теплый шарф на шею начавшего шмыгать носом Юры – странно, но тот лишь снова опускает глаза и будто абстрагируется от мира сего. Вечером он оставляет у его комнаты капли от насморка и блистер таблеток от кашля. Вечером он впервые ссорится с Виктором по поводу его совершенно глупых методик обучения, расстраивается и злится, ведь Никифоров непременно переводит все в совершенно дурацкую шутку. Он сбегает вместе с Маккачином (черт побери, он так привык к этому мальчику) в Ледовый дворец, к Юко и конькам, и выматывает всего себя до полного износа. Когда он возвращается домой, у него нет сил думать о произошедшем ранее. Он ужасно хочет спать. … Это не самый худший день в его жизни, но утром Юри чувствует неприятную липко-тянущую неловкость, стягивающую его изнутри. Он даже смотреть в сторону Никифорова боится и уже инстинктивно ощущает ядовитые издевки Плисецкого за теплый шарф посреди весны. Реальность настолько не совпадает с его ожиданиями, что Кацуки уже начинает сомневаться, что проспал всего одну ночь. Виктор скачет вокруг, тараторя с таким энтузиазмом, будто и не произошло ничего вчера, находится как-то непривычно тесно, то и дело подхватывая под руку или цепляя длинными пальцами за талию. Юрий отстраненно наблюдает, сложив руки на груди, дожидаясь своей очереди тренироваться, и в его взгляде больше нет ни оттенка обиды – лишь глухое, но достойное смирение. Юри видит, он замечает все. Наверное, что-то произошло вчера, после того, как он сбежал на каток, но выпрашивать это у него нет ни возможности, ни времени: он не может отвлекаться, когда через два дня его ждет первое за долгое время соревнование. Ему нужно выложиться на полную, если он хочет получить возможность тренироваться с самим Виктором Никифором, – получить возможность снова стать на лед и наконец показать все, на что он способен.

***

Юри уверен, что в очередной раз он потерпел громкое поражение, в панике зажимает руками уши, пытается не обманываться фальшивой (так ведь?) радостной реакции зрителей и поднимает глаза, щурится от яркого света и собственной близорукости. Таблица результатов с ним не согласна. Он ищет взглядом Виктора – уходит пара секунд, потому что своими громкими воплями Никифоров привлекает на себя внимание всех в округе. Виктор обнимает его, что-то лепечет, а у Юри уходит лед из-под ног, кружится голова, и перед глазами – каждый миг, что он только что пережил, отрывчато плывет яркими красками. Вспышки фотокамер беспрестанно ослепляют его, эхо Ледового Дворца, множащее шум, звенит в ушах, он очень хочет упасть в обморок, но прижимает к себе букет и всунутый ему в руки приз и что есть мочи широко улыбается, затаив дыхание – Никифоров стоит близко-близко, прижимается грудью к спине, обнимает за плечо, и пусть его улыбка натянутая и привычно-фирменная – есть в ней непривычная для Юри загадочная искорка чистой радости.

***

Они возвращаются домой довольно поздно. Юри невероятно устал, исчерпал весь возможный запас своих эмоций и сил и максимум, на что его сейчас хватает – подумать о том, что принять горячий душ и поспать до самого утра было бы очень здорово. – Не хочешь отметить свою огромную победу маленькой бутылочкой вина? – заговорчески дергая бровью, тычется ему в ухо своими мягкими губами Виктор. Юри чувствует, что эта бутылка будет для его новоиспеченного тренера не первой, и, скорее всего, уже даже не второй, но пить он в любом случае зарекся и как может вежливо отказывается. Пьяный Виктор оказывается куда менее настойчив, чем трезвый, поэтому его тут же уносит в сторону гостиной – чует русский нос запах алкоголя, помнит голова, где обычно просиживают вечера Мари и Минако, – и Юри облегченно вздыхает, едва дотрагиваясь подушечками пальцев до все еще, кажется, теплого от чужого дыхания уха. Он тихо радуется, впервые за этот день оставшись наедине с собой, и уверенно кивает своим мыслям: им с Юрием очень нужно поговорить, но сейчас это определенно не принесет никакой пользы, поэтому лучшим решением все же будет быстро сбегать в ванную и сразу же после – нырнуть в мягкую свежую постель. Он не успевает сделать и шага, как его за рукав ловит цепкая тонкая рука. Кацуки всполошено оборачивается. – Юко? – голос надламывается – юноша определенно не ожидал встретить ее здесь и сейчас. – Мы ведь только ушли. Кто-то что-то забыл? Ты могла бы позвонить, и я верну… – она шикает на него, прерывая, и лукаво ухмыляется. – Я ждала, пока мы окажемся наедине, – решительно выдает она, и, опустив глаза, быстро разворачивает бумажный сверток в руках. – Что ты уже придумала? – устало спрашивает Юри, лениво наблюдая за всеми ее манипуляциями. Он позволяет себе моргнуть всего на секунду, как в его руки тут же всовывают свернутый толстый шарф. – Это же… Юрио?.. – выдает озадаченно, поднося вещь поближе к лицу – очки ему так и не вернули, а уличный фонарь слишком тусклый, чтобы под ним что-либо рассмотреть. Юко, подтверждая его догадки, кивает, и аккуратно кладет сверху небольшую картонную коробочку, неаккуратно – и будто сердито – обмотанную скотчем. Юри тянется за ней – девушка пальцами прижимает коробку к мягкой вязке шарфа, качая головой. – Откроешь потом. Когда будешь сам, – поучительно настаивает она, и на ее лицо снова возвращается мягкая улыбка, – вообще-то, меня строго попросили сделать это по-тихому и ничего тебе не говорить. – И что тебе помешало? – саркастично протянул Юри, прижимая вещь к груди и аккуратно пряча коробку в большой карман олимпийки. – Я думаю, ты и без этого догадался бы, от кого это все, – развела руками она. Юноша опустил глаза, пустым взглядом уставившись на крупный узор, но тут же спохватился: – А почему он сам не мог мне это передать? – Он уехал в аэропорт сразу же после твоего выступления, – она тяжело вздохнула, но расправила плечи и задорно блеснула глазами, – сказал, что намеревается надрать твою прелестную задницу этой осенью. – Так прям и сказал! Вот заноза! – хохотнул Юри, и Юко поддержала его широкой улыбкой. –Я… рада, что ты смог с ним подружиться, – выдержав паузу, мягко произнесла она, стиснув пальцы. – Вы нашли общий язык, и это, правда, очень здорово. – Думаешь? – Кацуки хмыкнул, неловко почесал затылок. – Не сказал бы так. – Ты никогда не мог в понимание отношений, и до сих пор не можешь, – Юко сложила руки на груди и с тяжелым вздохом покачала головой. Юноша закатил глаза – ее голос был пропитан ехидством, а во взгляде читалось чистое баловство. Эту женщину невозможно было воспринимать всерьез. – Я так не считаю, – твердо отрезал он. – Вот видишь? Дурак ты, Юри Кацуки, – она звонко засмеялась, потрепав его по волосам – как бы юноша не пытался ей помешать, Юко не остановилась, пока аккуратная укладка фигуриста не превратилась в полный бардак на голове. – Попомнишь ты еще мои слова! – Считай как знаешь, – раздраженно фыркнул он, кое-как пытаясь пригладить растрепавшиеся локоны. – Я, конечно, не вижу людей насквозь, но- – Ты убедишься в моей правоте раньше, чем мог бы подумать, – подмигнула Юри она. – Или нет. Кто знает, ты же упертый, как осел! – Юко! Вечернюю тишину улицы снова пронзил веселый женский смех.

***

Юко всегда сияла, словно солнышко, и была очень заразительно задорной – ее инициативность рано или поздно перекидывалась на всех окружающих, мотивировала, подбадривала и ненавязчиво – иногда не очень, если считать безжалостные словесные пинки тоже. В этом был один из ее наибольших плюсов: Юко, словно большая батарейка, давала заряд бодрости и решительности другим, силы двигаться вперед и преодолевать жизненные преграды… … в этом был один из наибольших ее минусов: после такого Юри с его врожденной пассивностью всегда чувствовал себя выжатым, как лимон, и хотел спать. Он правда уже готов был наплевать на душ и сразу отправиться на боковую, но чувствовал – жгучее желание поскорее узнать, что в коробке, не даст ему уснуть, как бы он того не желал; а это, как водится, выльется в философские размышления до самого утра. Он осторожно ощупал посылку пальцами – обычная картонная коробочка, какую можно достать на любой почте и в любом магазине канцтоваров, скучного коричневого цвета. Обмотанная скотчем – видно, так, чтобы при желании нельзя было незаметно ни отлепить скотч – остались бы светлые полоски ободранного картона – ни осторожно разрезать его под самой крышечкой. Забавно было думать, что Юрий доверяет Юко настолько, чтобы именно ей поручить передать посылку, но не настолько, чтобы не подумать о какой-нибудь защите содержимого от любопытных хитрых глазок. Юри достает из шкафчика письменного стола канцелярский нож и аккуратно проходится ним по ленте – острое лезвие в несколько простых движений легко перерезает толстый намотанный в десяток слоев, до непрозрачности, широкий скотч. Кончики пальцев буквально щиплет от нетерпения, но юноша все равно медлит, предусмотрительно возвращает нож на место и аккуратно ладонью сметает в корзину у стола появившийся мусор. Минута на вздох и размышления – а вдруг там бомба?– Юри, ты всегда чудной, но сейчас чересчур, ей-богу – и он, затаив дыхание, осторожно поднимает крышечку дрожащей рукой, заглядывая внутрь. – Оу. Что же, это очень… мило. И неожиданно. Он поддевает пальцами блестящую крышечку, украшенную декоративной тесьмой, и в руках у него оказывается неприметная стеклянная бутылочка с шикарным белым бутоном хризантемы внутри. Широкая и пышная, она величественно заполнила все пространство своими тонкими бархатными лепестками, изящно выгнувшимися, будто принимающими форму округлых стенок сосуда, и плавно покачивалась вместе с мягко обволакивающей ее пузырящейся жидкостью. Юноша подставляет ладонь под плоское донышко, придерживая сосуд, подносит на свет настольной лампы, удивленно вздыхает – от встряхивания со дна бутылочки поднялись стеклянные бусинки, которые теперь медленно опускались вниз в вязком веществе, оставляя пятнышки пестрого света на изящной поверхности бутона, мягко скатываясь вниз по лепесткам, прячась в тени между ними, но все еще задорно поблескивая, ожидая момента, когда можно будет снова подняться на свет, подразнить аристократическую бледность хризантемы. Это завораживающе. Это красиво. Это черт подери, последнее, чего мог бы ожидать Юри от кого угодно, а от Плисецкого – и подавно. Столь трогательная, пронизанная светлой наивностью сентиментальность обычно была присуща лишь маленьким детям, и странно было видеть подобное проявление внимания именно со стороны столь задиристого мальчишки. Юноши, который в этом сезоне переходил во взрослую группу, с убийственной решимостью бороться на смерть за золотую медаль, не преуменьшай. В этом был какой-то скрытый смысл? Юри понятия не имел, как ему трактовать подобное. На прикрепленной к тесемке маленькой открытке, он знал: будет какая-нибудь нелепая угроза в духе Плисецкого или ласковое пожелание поскорее расквасить свой нос об каток, чтобы этого не пришлось делать самому Юре. «В тот самый день я знал, что ты одержишь победу, раньше, чем твои коньки коснулись арены.

Потому что в тот самый вечер он пошел за тобой.»

Юри тяжело вздохнул, откинувшись на жесткую спинку стула. Эта дурацкая Юко всегда оказывалась права. «Р.S.: Я буду с распростертыми объятиями ждать тебя в финале, кацудон, и не дай Бог ты умудришься всрать. Усек?»