Ледяные цветы

Юри никогда так много не пил. Он был примерным, добропорядочным и законопослушным мальчиком. Поэтому, если в нормативно-правовых документах было прописано, что до двадцати одного года гражданин Японии не имеет права распивать алкогольные напитки, значит, Юри не будет этого делать, ни в коем случае и ни под каким предлогом. … добропорядочным, да, но не настолько, чтобы противится слишком упертому и инициативному Пхичиту, который по большим праздникам выскребал остатки своей стипендии (Кацуки, глядя на усердные старания друга, не мог ему в этом немного не подсобить), и покупал какое-то очень дешевое игристое вино, потому что «мы в Детройте, Юри, в Америке алкоголь разрешен с восемнадцати, чего ты так волнуешься и нервничаешь?» Пили они всегда аккуратно, понемногу и щедро закусывая, чтобы на утренних тренировках не раскалывалась голова и Чальдини, не приведи Боже, не учуял от них даже малейшую нотку перегара. Однако вот так вот сказать, что они действительно пили спиртное – бессовестно кривить душою: ребята просто болтали, запивая фрукты и сухой рассыпчатый американский рис таким себе шампанским, совсем не дурным. Наверное. Юри не было с чем сравнивать, но на вкус оно напоминало обычную фруктовую газировку. Юри никогда не видел такой марки выпивки. Наверняка один несчастный бокал в его руках стоит втрое дороже целой бутылки того безвкусного пойла, что покупал Пхичит в ларьке неподалеку от их общежития. У Юри сейчас нет ни желания, ни возможности думать об этом, потому что уже после третьего мысленного тоста – за рассудительность, кстати – он может либо пить, либо размышлять. Первого хочется больше, и он не может отказать себе в удовольствии впервые за столь долгое время отключить свою гудящую, словно улей, полную тревог голову и хорошенько продезинфицировать саднящую запечалившуюся душеньку. Кацуки совестливо старается закусывать, помнит те ужасные фотографии и видео, что однажды показывал ему Пхичит, периодически подбирая с подносов маленькие канапешки. Шампанское ударяет в голову уже с первого бокала, и то, что Юри сейчас старается вести себя как можно тише, незаметнее и скромнее, словно пичужка подбирая по крохе с каждого стола, ничуть в исправлении ситуации не помогает: постепенно еды в его рот попадает все меньше, алкоголя – все больше. Возможно, будь здесь кто-то более-менее близкий и знакомый ему, до четвертого бокала его еще можно было бы остановить. Но единственным из всех присутствующих, с кем Юри хоть раз имел смелость заговорить, был Крис, который прямо сейчас дьявольски улыбался Кацуки (того аж перетрусило), убирал от себя руки пытающегося остановить его Самаэля и с нервным интересом вертел в пальцах ножку высокого полупустого фужера. Будь сейчас со мной Пхичит, тяжело вздыхая, думает Юри… Будь здесь сейчас Пхичит, в руках у Юри был бы уже не бокал, а бутылка. Чальдини рядом не было, Кацуки знал. Он бы горько подумал о том, что Челестино стыдно за своего бездарного ученика, если бы он действительно не пришел сюда за компанию с Юри, желая хорошо повеселиться. Около получаса назад, когда мужчина в очередной раз пытался запихнуть кусочек пиццы в Кацуки, низенькая бодрая девушка в форме подскочила к нему, сказала, что его срочно вызывают по каким-то неотложным делам, и Чальдини не без сожаления пришлось оставить своего воспитанника одного. Юри очень жалел, что тренера сейчас нет рядом. Хотя бы потому, что он затылком чувствует, как пристально ему пытаются прожечь дыру между лопаток, и знает, что длится это безобразие ровно с того момента, как Челестино ушел. Он давно бы сбежал из-под столь пристального и неприятного наблюдения, но количество выпитого алкоголя заставляло его с совершенно безэмоциональным лицом стоять у столика, ковырять пальцем песочную корзинку канапе и не спеша лакать очередной бокал шампанского. Это бесспорно бесит, но, пожалуй, выпил он недостаточно для того, чтобы осмелиться резко повернутся и наконец ответить на этот раздражающий взгляд. Остатки здравомыслия, что сейчас сидят на небольших островках мозга, не затопленных алкоголем, равнодушно подкидывают весьма логичную версию, что это, наверное, Сара, весьма милая девочка, сестра одного из его соперников, Микеля, в отличие от него весьма болтливая и открытая. Или тот же Крис, который так и ждет, пока Юри добровольно поднесет свою задницу к нему и так же добровольно позволит втянуть ее в какие-то грандиозные планы, которые совершенно точно не кончатся ничем хорошим. Больше никто ему на ум не приходит, да и зачем им смотреть на него, когда совсем-совсем рядом, в радиусе пятнадцати метров находится воплощение всех существующих вселенских идеалов. Ну, разве что посмеяться над его ужасным четверным Сальховом, который он во время выступления и наполовину-то выполнил с невероятными усилиями. Или над какой-нибудь из его ужасных дорожек, или даже над его костюмом, тем, что с произвольной программы – даже Пхичит не раз шутил, что чувство стиля Юри обменял на коньки, и Кацуки не мог с ним в этом не согласиться. Юри чувствует, что ему становится жарко, но не чувствует, что в руках уже десятый бокал и пора бы уже спустить тормоза. В теле подозрительно легко, и в голове медленно проплывает мысль, что Юри дивом все еще контролирует ситуацию. Он хвалит себя и велит продолжать в том же духе, совершенно осознанно (на самом деле нет) снимает пиджак и просит какого-то парня посмотреть за ним. Юри без понятия, кто этот чувак, но по-свойски хлопает слегка обалдевшего от такого поворота его по плечу и благодарит: почему Кацуки непоколебимо уверен, что его пиджак в надежных руках, и вернут его назад в целости и сохранности? В горле давит, в горле першит, по горлу скребет будто грубой щеткой, и Юри тянется за очередным бокалом. Уже без закуски идет двенадцатый – юноша стыдит себя за то, что так бессовестно много съел (в голову не приходит, что куда там закускам – это уже идет третий литр шампанского), Юри развязывает галстук на тринадцатом, не зная, куда его деть, повязывает на голову, посылает сообщение Пхичиту на четырнадцатом, на пятнадцатом замечает, что удивительно четко видит без очков, на шестнадцатом доверяет парню с его пиджаком еще и телефон, на семнадцатом делает селфи на фоне полного зала людей и мгновенно постит в Инстраграм. На восемнадцатом бокале он мысленно возмущается, что этот неизвестный ну уж чересчур пристально проковыривает в нем дыру уже с час, аж печет между лопаток. Он оборачивается с нескрываемым раздражением и поднятым вверх указательным пальцем, но в глядящих на него глазах, на мгновение смущенно потупившихся, сверкают лишь доброжелательный интерес и игривость. Губы Юри невольно растягиваются в наглой улыбке, он залпом выхлебывает содержимое фужера, лукаво подмигивает, в ответ видит румянец, совершенно бесстыдный, подкрадывается ближе… И по узкой дуге, едва не задев плечом, аккуратно огибает. Веселые искорки в голубых глазах сменяются легким обиженным непониманием. – Я к ди-джею. Чесслово, кто крутит такое попсовое дерьмо в наши-то дни, это банкет или похороны? С такими восхитительными крошками под такой попсняк не танцуют, – быстро, но едва внятно отчеканивает он. Мозг медленно анализирует то, что он говорит и кому он это говорит, и в процессе перестает отвечать. Приложение завершит работу сейчас или дождаться ответа? – Джилл Трейси? – растерянно спрашивает мужчина. Он хлопает своими длинными ресницами так резко и быстро, и Юри, кажется, слышит, как они ударяются о щеки. – Для тебя – хоть Сплин собственной персоной. Виктор отрывисто выдыхает, выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок, не отводит от юноши восхищенного взгляда и прижимает руку к груди, что-то сердечко больно закололо. Юри кокетливо проводит по его острым костяшкам мягкими подушечками пальцев, делает пару шагов назад и шлет воздушный поцелуй. – Пропусти одну короткую, ожидая меня, и я подарю тебе лучшую произвольную, что ты катал в этой жизни, – хриплым низким голосом тянет он и забирает у официанта из рук очередной бокал. – Дыши, Никифоров, дыши глубоко, вспоминай, как дышать, – в панике лопочет он, не сводя глаз с узкой спины удаляющегося японца. Юрий, стоящий по левую руку, поправляет накинутый на плечо чужой пиджак и закатывает глаза так сильно, как только может. Увидь бы Минако сейчас своего лучшего ученика, она бы точно им очень гордилась. Спорный, правда, вопрос, чем бы конкретно в нем гордилась бы Окукава: тем, до какой кондиции он допился и до сих пор стоит на ногах, тем, что не просто стоит, но еще и, господи, ты только глянь на это, танцует, или тем, что он уже около часа демонстрирует самому Виктору Никифорову свои танцевальные навыки. Юри чувствует в теле необычайную легкость, будто тело не его; голову он вообще не чувствует, и, это, наверное, к лучшему. Он скользит по отполированному полу, касается чужих пальцев, шеи, боков, смотрит вызывающе и страстно в подернутые полупрозрачной пеленой голубые глаза, дьявольски красиво улыбается и не отпускает партнера ни на секунду. Их танец похож на игру: тут нет ведомого или ведущего, тут есть только азартное соперничество, от которого у обоих идет кругом голова – от выпивки, конечно, тоже, может, даже больше. «Наверное, сам Люцифер сейчас соблазняет меня», – с придыханием думает Никифоров, заглядывая в томно прищуренные раскосые глаза цвета спелой вишни, на растянутые в лукавой ухмылке приоткрытые сухие губы, на лихорадочный румянец, и утопает во всем этом. Он пытается перехватить первенство, подхватывая неизвестного, но невероятно очаровательного юношу под талию, начиная вести его в вальсе, а тот громко хмыкает, правый уголок его губ вздрагивает – Виктор не в силах оторвать глаз от этого восхитительного рта – подхватывает руку под локоть и поднимает, заставляя положить ладонь на плечо, и уверенно начинает танго. Виктор не ориентируется, под какую музыку они танцуют, не ориентируется, что именно они танцуют, но он впервые использует так много навыков хореографии, ему невероятно нравится это. Этот банкет не похож ни на один из десятка предыдущих, и Никифоров думает, что вот, вот он – тот шанс, дарованный судьбой, тот долгожданный намек! Ему хочется кричать от радости, прижимая этого невысокого мальчика к себе, алкоголь волной разбивается о стенку головы – он думает, что это действительно отличная идея, и почти приводит ее в действие, но песня обрывается, и они останавливаются, переводя дыхание, внезапно из неоткуда возникает Джакометти в рубашке нараспашку и толкает темноволосого парня локтем под бок. Тот бодро кивает, снова начиная улыбаться, но не так, как раньше. Виктор пытается понять, что эта улыбка значит, но его по плечу хлопает Крис: – Не наглей, Никифоров, дай и другим повеселиться. Не переживай, я его тебе верну, когда придет твоя очередь, – он подмигивает, и в Викторе мгновенно поднимается волна негодования: что это значит вообще?! Он уже готов закатывать рукава и сделать из банкета типичную русскую свадьбу – танцы были, невесту похитить… попытались попытаться, на очереди коллективный мордобой – но на его шею вешается это самое темноглазое чудо, только уже почему-то без штанов, с так же, как и у Криса, расстегнутой рубахой и повязанным на голову галстуком, и громко тянет его имя. Виктор хочет задать вопрос, но тут же забывает, о чем именно хотел спросить, потому что его стискивают в объятиях сильнее, звонкий голос глушит все мысли, а чужие голые бедра касаются его через мягкую ткань дорогих брюк, и Никифоров задирает голову кверху – еще чуть-чуть и кровь носом пойдет: – Виктор! Если я вы…выиграю в танцевальном баттле, обещай, что станешь моим тренером, – японец заглядывает своими блестящими глазами в глаза Никифорова, и у последнего напрочь перехватывает дыхание. – Обещай, – повторяет юноша, когда его начинает утаскивать Джакометти, и у Виктора едва ли находятся силы, чтобы кивнуть. Ему хочется достать телефон и «окей, Гугл, что делать, если влюбился с первого взгляда», но он не может оторвать взгляда от того, как его ненаглядный резво вскакивает на шест, обхватывает бедрами и шлет ему – Виктору! – воздушный поцелуй, а затем весьма и весьма профессионально начинает показывать такое, что Никифоров в жизни не видел, представить себе не мог. Ко второму раунду присоединяется и Юрка – он пробегает мимо с недовольными вскриками «ну наконец-то, блять, я пристроил эти шмотки, чтоб их мать-перемать!..». Виктору хочется поддержать своего фаворита, но он даже имени его не знает, поэтому лишь вопит не своим голосом «Давай!» и громко хлопает в ладоши, не смотря на то, что они уже начинают саднить. В конце оказывается, что его добровольно-принудительно кто-то записывает в состав жюри, о существовании которого Виктор вообще не знал – и весь зал уставляется на него в ожидании вердикта. Тут-то он слегка и теряется: победитель очевиден, тут и говорить нечего (по правде говоря, на Юру Виктор даже не смотрел), однако сказать что-то, но надо, а он и имени этого чуда, чей низкий и невероятно красивый смех он слышит сейчас за своей спиной, ни разу не слышал. Он в замешательстве бегает глазами по массовке – что ему, пальцами тыкать? – но ситуацию спасает веселый гогот издалека: – У-у-у, пролетел русский фей! Толпа дружно оборачивается на жизнерадостно и широко улыбающегося во все тридцать два канадца, а затем глазами провожает тяжело ступающего к нему и закатывающего рукава Юрку – видимо, мальчик подумал, что зубов у Лероя многовато, идет исправлять ситуацию. Никифоров непонимающе наблюдает за всем происходящим, медленно превращающимся из и без того не очень организованного и культурного мероприятия в совсем некультурный хаос, но его выдергивают за руку и поворачивают к себе: - Ждал? – горячо выдыхает юноша ему едва ли не в рот, смотрит исподлобья хитро и коварно, выжидающе. Виктор понимает, что его уже по колено затянуло, но выбираться не спешит – в общем-то, и желания особого не имеет. – Очень, – честно отвечает он, сглатывая, когда по его шее проводят пальцем – тонким, длинным, с аккуратным ноготком. Ноготок отросший, легко царапает кожу, обжигает едва ощутимой пикантной болью, оставляя длинный красный след. – И кто победу одержал? – Виктор чувствует, как палец очерчивает линию подбородка и останавливается под нижней губой, слегка надавливая, но не видит – не в силах оторвать взгляда от расфокусированных глаз, в которых сейчас пугающе, но так привлекательно танцуют темные огни. – Я? – Ты-ы, – тянет он на выдохе, когда чужая рука касается его талии. Это все слишком невероятно, слишком интимно, Никифоров боится упустить такой момент – хватается за эту самую руку и медленно отступает назад. Юноша в удивлении приподнимает бровь, Виктор кивает в сторону занятой толпы, а потом на дверь, и тот усмехается, повисает на нем, и Никифорову не остается ничего другого, кроме как поднять его на руки. Никифоров несет его в сторону лифта, болтает об очень глупых вещах (почему они вообще говорят о сходстве пуделей и мочалок, кто начал эту тему?), но мальчик смеется так заразно, так завораживающе покачивает ножкой, и то ли не весит ничего, то ли это чудеса алкоголя, что у мужчины просто нет сил перевести тему на что-нибудь более… вещественное, и, возможно, касающееся их. Ему до чесотки хочется узнать, как же зовут это милое создание, где и как он живет, что любит и не любит и, что еще более важно – кого. Виктор давит в себе любопытство, поскольку менять тему так внезапно и резко кажется ему странным (однако факт того, что сейчас он несет к себе в номер человека, о котором он не знает абсолютно ничего, по каким-то причинам нет), и мысленно благодарит богов, что в этом году чертов банкет решили устраивать в целях экономии в отеле. Пусть он и возмущался больше всех по этому поводу, но сейчас нести эту прелесть к лифту, чтобы подняться на свой этаж, выходило пока намного легче, чем если бы пришлось вылавливать на улице и такси, и буйного юношу из фонтана. Наверное?.. Виктором руководят исключительно чистые помыслы: привести мальчишку куда-то нужно было, и он же не знает, из какого тот номера, так почему бы не уложить в своем, раз такая ситуация? Быть может, в этом по ходу дела удастся найти и другие приятные бонусы кроме того, что сейчас мягкие ладони обвивали его шею, а хмельное дыхание жгло грудь?.. Ладно, быть может, не настолько уж чистые, но разве он виновен в этом? Перед глазами до сих пор стоит картина того, как японец, невероятно соблазнительно выгибая спину, висит на шесте, как он убирает назад взмокшие волосы и проводит языком по обсохшим губам, как смотрит на него, подмигивает, проводя широкой ладонью по тонкой талии. Виктор никогда не задумывался о том, как могла бы выглядеть любовь всей его жизни. В любом случае, вариант с невысоким кареглазым брюнетом азиатской наружности он рассмотрел бы в последнюю очередь. Но он вспоминает, вспоминает тот самый момент: кажется, вот она, во всей своей красе – с розой в зубах, чуть вздернутым носом, пьяным румянцем на круглых щеках и чертями в пленяющих глазах, заставляющая каждым своим движением глухо падать сердце вниз и возвращаться назад, тянуться к стакану воды, не отводить взгляда, не слышать, не думать, только видеть, чув-ство-вать… – …Юри! Виктор подпрыгивает на месте, переполошено оглядывается и сжимает юношу сильнее – не хватает еще уронить. Навстречу им бежит высокий темнокожий мужчина, Виктор узнает его – это точно Челестино, один из самых известных фигуристов в прошлом и один из самых популярных тренеров по фигурному катанию в настоящем. Оу. – Черт, – сквозь зубы цедит Никифоров, растягивая губы в дежурной улыбке. – Чальдини! Какая неожиданная встреча! Мне не удавалось пересечься с вашими учениками со времен Чемпионата Мира в Италии в… – Со времен сегодняшнего утра, – ухмыляется мужчина, хлопая Виктора по плечу. Тот непонимающе моргает, и хоть сейчас находится в полном смятении, виду не подает. – Я как раз искал своего сорванца, и мне сказали, что ты его куда-то уволок. – Мы хорошо провели вечер вместе, но… он подустал, и я решил отвести его отдыхать, – воркует Виктор. Юри, как на зло, вступает в диалог, пробормотав что-то вроде «ничего я не устал», принимает попытку слезть с рук и принять вертикальное положение, но рука вздрагивает, соскальзывает – если бы не Виктор, он бы расквасил нос по твердому плечу фигуриста. Челестино качает головой и цокает языком. – У него немного срывает тормоза, когда он пьет в больших количествах. Надеюсь, он не доставил вам хлопот? – Чальдини подхватывает парня под руку, помогая Виктору вести его. Никифоров не хочет этого признавать, но так ему стало гораздо проще, зато он не против выразить свое недовольство, что их уединенность нарушили. –Ни капли, – его слова едва ли не сочатся сладким ядом, – он очень славный малый. Я хотел бы познакомиться с ним поближе. Видимо, последняя фраза выходит немного двусмысленной, потому что Челестино выдерживает длинную паузу, раздумывая, каким бы образом ответить. Виктор замечает накрывшую их неловкость, но ему нет до этого дела – Юри – теперь он знает, что его зовут Юри! – полушепотом спрашивает вкрадчиво, разрешит ли Виктор ему выбрать один из его старых костюмов для какой-либо программы следующего сезона, говорит, что ему невероятно нравится тот темно-красный, с короткой программы 2012 года, и другой, синий, бархатный, с узорами из страз, что ему шили для ледового шоу в Нью-Йорке семь лет назад, и, черт, он перечисляет дальше, и он помнит каждый из них – никто, наверное, кроме него не помнит, даже Виктор, судорожно пытающийся сообразить, что же это у него за костюм был, белый с перьями и сеткой на груди. Юри говорит, что это была произвольная последнего юниорского сезона Никифорова. Он шепчет ему своим горячим дыханием прямо в ухо так, что мурашки бегут по позвоночнику. О Боже. Виктор пялится на юношу в настороженном удивлении, но оно плавно переходит во вдохновляющее любование красивым и аккуратным профилем Юри. Он не слышит, как они заходят в лифт, приходит в себя уже тогда, когда Челестино мягко хлопает его по плечу, уверяя «дальше мы уж сами, спасибо», осторожно, но крепко подхватывает махающего рукой на прощание юношу и выходит из лифта. Двери за ними закрываются, Виктор нажимает кнопку последнего этажа и прикрывает веки, съезжая вниз по стеночке. Сегодняшний вечер был либо невероятно щедрым благословением, либо изощренно тяжелым проклятием для него. Он не спит почти всю ночь, ворочается, перерывает интернет, поднимает с собой половину отеля – громко и эмоционально пытается объяснить сонному администратору, зачем ему понадобились услуги флориста в пять гребаных часов утра. Зато в девять, после завтрака, он быстро накидывает на себя самую симпатичную рубашку из тех, что он брал с собой, буквально вылетает из номера, по пути едва не сбив несчастного консьержа, выхватывает из его рук огромный букет и по пустой лестнице спускается на четыре этажа ниже. В отеле тихо, все отходят от вчерашнего, поэтому его почти никто не замечает – «почти», потому что он стучит в каждый номер на этаже, спрашивая, не тут ли проживает милый темноволосый японский юноша.

***

Юри не понимает, как он просыпается – первое, что отпечатывается смазанным воспоминанием в его сознании, как он сидит на постели и маленькими глоточками, едва ли не по капельке вытягивает из стакана прохладную воду, пытаясь запить ставшую поперек горла противную на вкус таблетку. Он падает на простыни, заворачивается в одеяло почти с головой, зажмуривается и выпадает из реальности в полудрему. Приподняться на локтях он удосуживается лишь после того, как до него доносятся чужие вкрадчивые шаги по мягкому ковролину. Он открывает глаза и неожиданно резко поднимается на локтях – первые полминуты его одолевает головокружение, но он в двоящемся плывущем изображении находит силуэт человека и что есть силы всматривается в него. Человек смеется знакомо и слишком звонко, и Юри со стоном зарывается под подушку. – Вот это ты вчера отжег, мой мальчик! Я думал, ты будешь тихонечко… а оно вон как! – донеслось до него сквозь пух подушки. Он с искренним непониманием вылезает из-под своего укрытия и внимательно уставляется на тренера, очевидно, жаждая объяснений. Челестино тупит неловкий взгляд, почесывая затылок, и широко ухмыляется: – Ты что, совсем-совсем ничего не помнишь? Юри отрицательно машет головой – ладно, пытается это сделать, от первого же резкого движения головная боль вспыхивает с новой силой, а в глазах темнеет. Когда это он успел так налакаться вчера вечером? – Н-нет, – шипит он, хватаясь за голову. Чальдини услужливо подкладывает на прикроватную тумбочку почти полный блистер маленьких таблеток. – Ну, в общем-то, ничего интересного-то и не происходило… кроме того, что ты напился, конечно, – нервно выдает он, и Кацуки морщится – почему-то кажется, что ему лгут. Он медленно поворачивается, рукой шаря в поиске спасительного обезболивающего, и взглядом натыкается на букет роз в маленькой аккуратной стеклянной вазе. От удивления рот раскрывается сам собой, и он только может еще раз непонимающе взглянуть на тренера, подступившего поближе. – Ну, как тебе объяснить… – тянет он, пожимая плечами. Юри бережно берет вазу в слабые руки, ставит себе на колени, придерживая одной рукой, и с интересом осматривает цветы. Искусная богатая композиция из белых и лиловых пышных роз, украшенных темно-зелеными листьями и лентами в тон бутонам, завернутая в блестящую сетку и красивую шуршащую бумагу выглядела действительно завораживающе прекрасно. Шипы были тщательно срезаны, а цветки, видно, совсем недавно сбрызгивали водою – на лепестках все еще дрожали маленькие капельки воды. – Вау, – Юри прижал к себе букет посильнее и слегка наклонился, втягивая носом свежий аромат, и улыбнулся. – Интересно, за какие это заслуги? – А… так я тебе еще не говорил? Ты вчера, вроде как, в танцевальном конкурсе победил, да!.. Челестино завел руки за спину и шустро спрятал небольшую карточку с аккуратным текстом и номером телефона в задний карман брюк. «Мне кажется, я влюбился в тебя с первого взгляда. Надеюсь, что ты влюбишься в меня со второго... с нетерпением жду новой встречи, Виктор Н.»