Пересечение множеств

      Когда Арима спит, он выглядит почти человеком, а не Богом Смерти CCG. Канеки не становится от этого легче, но внутри теплеет от того, что рядом с ним такой же живой человек, как и он. Он иронично усмехается: назвать себя и Ариму людьми — так себе шутка.       Глядя на его спящее лицо, он думает о том, что Ариму нужно любить убить. Возможно, сейчас самый подходящий момент из всех, что только может ему выпасть. Он протягивает руку вперёд, не зная, что сейчас лучше сделать и что он хочет сделать сам: пережать ему горло и услышать сдавленные хрипы или погладить по голове, чтобы насладиться мягкостью волос. Внезапно Арима перехватывает его ладонь — Канеки усмехается про себя: всё же Бог Смерти никогда не спит, не стоило даже надеяться, что в нём есть хоть что-то от человека или на свою поганую удачу.       — Не можешь уснуть? — Внутри всё холодеет от его голоса, кажется, что органы покрылись толстой коркой льда, из-за которой и сердце, и лёгкие перестали работать нормально. Даже дышать больно, а сказать что-то вообще невозможно. В темноте его лица не должно быть видно, и можно не натягивать маску Хайсе. Нужно что-то сказать и нужно сделать голос мягче:       — Случайно проснулся.       но я не хотел просыпаться. никогда не хотел просыпаться.       Арима дотрагивается губами до костяшек на кисти, покрывая поцелуями запястье, поднимается вверх. Проводит языком вдоль вен на руке и прикусывает кожу, а Канеки тихо ахает от неожиданности и двигается ближе — выработанный рефлекс, ничего большего. Тело Аримы горячее, и он прижимается к нему и слышит гулкие удары сердца. Прохладная ладонь скользит по спине, по боку, оглаживая тело, и Канеки замирает, боясь дернуться и выдать страх — он так и не смог вновь привыкнуть к прикосновениям. Если закрыть глаза, то получается немного лучше. Всё равно страшно: кажется, что его рука сомкнётся на любой части тела и вырвет её к чёртовой матери (может быть, лучше, если бы это было сердце, чтобы избавиться от этого раз и навсегда).       Отодвинувшись на пару сантиметров назад, Арима прочерчивает языком линию от груди до кадыка, ведёт ладонью вниз по мускулистому животу и накрывает член ладонью. Его рука двигается быстро, так что Канеки едва сдерживается, чтобы не застонать в голос или издать ещё какой-то жалкий звук и уподобиться Хайсе.       Канеки говорит себе: видишь, как жалко ты выглядишь? ты просишь ласки от человека, — а может, и не человека вовсе — который убил тебя.       Спрашивает Хайсе: видишь, ты звал папой свою собственную смерть.       Он видит: Арима с куинке посреди горы трупов, возвышающийся над ней как настоящий Бог Смерти, Арима с заколкой в руках, Арима, который лежит рядом и заботливо перебирает пряди. Последние два кадра не из памяти Канеки, не его, а дорогого Хайсе. В воспоминаниях Канеки про Ариму ничего приятного и подавно нет; в воспоминаниях Хайсе кроме Аримы больше ничего нет, будто бы он существовал только из-за него (именно так и было).       Смазано дотронувшись губами до его шеи и выше, Канеки покрывает поцелуями гладко выбритый подбородок, пробираясь к губам, и проводит по ним языком, а Арима моментально углубляет поцелуй, словно желая задушить его (может быть, так и есть). Тело вздрагивает, не выдержав возбуждения, и он, кусая собственные губы, кончает в его руку.       Арима спрашивает что-то про самочувствие, про состояние — слишком заботливо, чтобы это было действительно тем, что его волнует. Канеки отвечает, что всё нормально — не с ним, с самочувствием, разумеется. С ним всё давно не в порядке.       — Спи, Хайсе, — Арима говорит мягко, а Канеки привык слышать во всех его словах чёткий приказ — он ведь всегда приказывает. Говорить Арима, кажется, не умеет вовсе, только приказывать.       было бы всё так просто.       Имя искусственное, ненастоящее, такое же, как и все воспоминания Хайсе, — неприятно для слуха. Оно вытаскивает из памяти отголоски воспоминаний — не тех, что он вспомнил недавно, а тех, что и не забывал никогда. Именно тех, которые стоило забыть раз и навсегда: те, где слишком много Аримы, который так заботлив к нему, и он сам — Хайсе — так ласково зовёт его папой.       Арима смотрит ему в глаза, и Канеки понимает, что кромешная темнота не помогает ему скрыться от вездесущего взгляда самого Бога. Он прячет лицо, утыкаясь лбом в его грудь и вслушиваясь в тихое биение каменного сердца, и кусает губу, чтобы сдержать всхлип. Перед тем, как уснуть, выполнить приказ или вновь погрузиться в темноту — он не знает, как назвать это состояние, когда его мысли исчезают и остаётся лишь желание умереть, — Канеки думает о том, что легенды о Богах Смерти совершенно правдивы — они никогда не спят.