Сезон сказок

*** Дом. Интермедия

Дом стоит на окраине города. Дом стоит между двумя мирами. Дом называют Серым. Его обходят стороной горожане, над ним не летают птицы, бродячие звери держатся от него подальше. Дом темнеет на фоне светлого неба, зловеще отбрасывая длинные тени, и темнота клубится у его фундамента, клубится, поднимаясь вверх из трубы, клубится за старым забором, скрывая его от посторонних глаз. Впрочем, необходимости в этом нет — все, кому случается проходить мимо, упорно избегают смотреть на него. Серый дом выглядит скверно, не обласканный вниманием и заботой. Все необъяснимое, странное и не лучащееся счастьем — нелюбимо и непопулярно в этом мире. Дом угрюм и мрачен. Дом покрыт сетью трещин, комьями осыпающейся штукатурки, некрасивыми разводами на стенах. Дом не любят. Не любят то, что в нем живёт, и стараются не замечать. Все, кто хоть раз его видел, предпочли бы, чтобы его вообще не было. Дом — не время и не место. Дом — укрытие. Здесь можно перевести дух перед дальней дорогой, а можно остаться навсегда. Серые его стены снаружи источают аромат боли и вызывает лишь неприязнь — но кого волнует Наружность? Внутри Дома живёт мир, и мир этот не имеет ничего общего с наружностью.

*** Ганнибал. Амбиции

Когда психотерапевт доктор Ганнибал Лектер попал сюда, ему было чуть больше тридцати. Молодой и талантливый, как о нем говорили. Амбициозный. Он уже знал, что Дом — не просто школа-интернат. Знал и был полон желания исследовать, его тянуло ко всему странному, тянуло к серым стенам, словно магнитом, словно здесь он должен был найти нечто такое, что изменило бы его жизнь. Не в силах ещё забыть о смерти сестры, не в силах окончательно принять себя, он искал свое место, и ему казалось, что он найдет его здесь. Директор со странной кличкой — Акула — принял его сразу. С улыбкой на лице и распростертыми объятиями. И как-то невзначай оговорился, что «теперь-то все наладится»; а когда Ганнибал переспросил, что именно, глава Дома нахмурился и махнул рукой: «Вы ослышались!» Но Ганнибал никогда не жаловался на слух. Он всегда уважал чужие тайны, потому что у него было много своих собственных — пожалуй, даже слишком много. В том числе таких, что вызвали бы у обывателя не просто ужас, но желание немедленно очистить желудок. Ганнибал и сам относился к некоторым из них предвзято, пряча подальше, в дальних комнатах своего дворца памяти. Так же, как и личную жизнь. Но ему не понравилось, что в первый же день он столкнулся с тайнами и здесь. Не понравилось — и одновременно очень заинтересовало. Настолько, что менять своего решения он даже не подумал. Дом, в отличие от Акулы, принял его не сразу. К нему присматривались долго, изучая, разглядывая, следя за каждым движением. Ему казалось, что, куда бы он ни шел, всюду его провожают чьи-то глаза, светящиеся в темноте, чьи-то руки тянутся к нему, чьи-то шаги слышатся за спиной. Но стоило ему обернуться — и все исчезало бесследно. Он быстро понял, что Дом живёт по своим законам. Птицы растят цветы. Псы носят ошейники. В четвертой ни у кого нет часов — Шакал не позволяет и жутко бесится, едва заслышав самый тихий звук стрелок. Клички заменяют имена. У групп есть вожаки, а между вожаками — негласная война. Эти вещи — неотъемлемая часть Дома. Как и то, что одна половина Дома совершенно не знает, как живет другая. Ганнибалу не нравились эти законы. Не нравились странные повадки домовцев. Тревожили шорохи в темных углах по ночам. Беспокоили голоса, шепчущиеся в коридорах. Настораживали, заставляли оглядываться по сторонам, давали понять, что он здесь чужак, что он никогда не сможет войти в тайную жизнь Дома, стать его частью. Он не хотел оставаться здесь надолго, планируя уйти, как только насмотрится достаточно странностей и диковинок — в том, что они ему попадутся, Ганнибал не сомневался. Так он считал, устраиваясь в Дом на работу. Так он считал до первой своей Ночи Сказок. Сказку, которая заставила его забыть все планы, звали Уилл Грэм.

*** Уилл. Интермедия

Абсолютно все в Доме носят клички. Даже преподавателей не обходит это стороной. А вот Уилла Грэма зовут Уилл Грэм. Дом принимает или не принимает новых жильцов. В основном, конечно, принимает — потому что приходят сюда те, кому некуда больше пойти, те, кого отвергли в Наружности, те, кому не нашлось места во внешнем мире, вне серых растрескавшихся стен. Курильщик — исключение, сердцем и разумом он так и остался снаружи, но даже его Дом не отверг. Дом принимает новых жителей, наделяя их новыми же чертами или заостряя прежние до практически нелепого гротеска. Дом принимает и дает прозвище, которое отражает того, кто его носит. Уилла Грэма Дом принял вместе с именем — и это было неслыханно. Уиллу двадцать — его привезли в Дом позже, чем большинство остальных. Он носит трехдневную щетину и смотрится старше своих лет — тот типаж внешности, при котором лет до двадцати пяти выглядят на тридцать с лишним, а потом вплоть до самого конца почти не меняются и кажутся моложе, чем есть на самом деле. У него нет видимых физических изъянов. Единственным намеком на неполноценность можно было бы счесть плохое зрение — он носит очки — но все же оно не настолько плохое для этого места. Внешне Уилл абсолютно здоров. Болезнь его кроется гораздо глубже: он видит людей насквозь. Уилл обнаружил у себя этот дар слишком рано и тогда же стал активно его использовать — манипулировать родственниками и другими детьми ему удавалось так, как не каждый взрослый смог бы. Сначала он пользовался этим, чтобы добиться исполнения маленьких детских желаний, а потом в его голове щёлкнул какой-то тумблер, и он стал представлять себе… разное. Воображение легко и послушно рисовало перед ним любую картину, отражая чувства, эмоции и даже таланты других людей. Но его не занимали ни искусство, ни красота — его занимала смерть. Смерть и убийства, убийства и смерть — то, что вновь и вновь возникало перед закрытыми глазами маленького Уилла, и он упорно размышлял, что ощущает человек, умирая; что ощущает человек, когда его убивают. Воображал, фантазировал, представлял в красках. Походы к психологам привели лишь к тому, что Уилл научился скрывать и врать — слишком рано и слишком хорошо. Ему хотели дать нормальную жизнь. Действительно хотели. Отец пытался устроить его в обычную школу, думая, что это поможет сыну научиться существовать в обществе, научиться жить среди людей. Но Уилл не мог пройти нужных тестов, как психологи с ним ни бились — слова отлетали от него, как камни от глухой, безразличной стены. И когда отец увидел, как однажды Уилл стоял с ножом над кроваткой маленькой сестры, решение созрело само собой. «Ты что творишь, придурок? А? Совсем охренел?» «Я... Мне просто было интересно, что будет...» Уиллу тогда только-только исполнилось десять. В Доме его попытались сразу же окрестить Слепым — наверное, из-за смешных старомодных очков с толстыми стеклами. Но он доказал, что уж кто-кто, а он точно не слепой — ради этого пришлось пожертвовать парочкой первых попавшихся на глаза несчастных. Уилл рассказал, о чем они думают, о чем мечтают и что делают, когда никто не видит. Рассказал так, что ему поверили. И отстали — неслыханное дело для воспитанников Дома, где никого и никогда не оставляли в покое. Но кто из них хотел бы, чтобы странный новичок прочел его мысли? Маленького Уилла начали опасаться с первого дня. И, как оказалось, не зря. Никто не смог выявить причин массовой волны самоубийств, прокатившейся по Дому несколько лет назад. Совершенно беспочвенных и между собой не связанных: разные способы, разные группы, и никто из самоубийц даже не общался друг с другом. С трудом удалось найти одну тоненькую ниточку, которая привела к Уиллу Грэму: каждый из тех, кто свел счеты с жизнью, поговорил с ним незадолго до. Один маленький разговор, буквально на несколько минут. И последствия в виде четырех бездыханных тел. Тела увезли родственники, а Уилл ходил по Дому и усмехался своей жуткой кривой ухмылкой. Потому что доказательств не было. Ухмылка у него как по учебнику — якобы классическая примета ненормального. Никто не видел, как он улыбается, и казалось, что он не делал этого вовсе. Только усмехался, а очень редко — смеялся. И все, кто это слышал, единогласно считали, что лучше бы он не делал и этого — так могла бы хохотать бездна, в которую тебе вдруг вздумалось вглядеться. А еще Уилл ненавидел смотреть в глаза. И не переносил, когда его анализируют. Конечно, его пичкали таблетками, пытаясь убить в нем способность видеть больше, чем нужно. Но лекарства на него не действовали, и вел он себя по-старому, и все подозревали какой-то подвох. Все подозревали, но… Но доказательств не было. Против него вообще ничего не было, даже когда он довел Македонского до самосожжения, а потом говорил нагло и открыто: «Я убил Красного Дракона». Ему просто не поверили. Он умел добиваться, чтобы ему не верили, если это неверие было выгодно. Все в Доме знали, кто убил Дракона, но… Но доказательств не было. Уилл — вожак четвертой. А кое-кто считает его негласным вожаком Дома. Уилл делает вид, что этого не знает, но тьма в синих глазах, пришедшая с Изнанки, намертво связывает его с Домом. Это видно всем, кто умеет смотреть дальше собственного носа. В конце концов, тьма всегда побеждает.

*** Начало чего-то

Его отправили к Ганнибалу сразу, как только тот переступил порог Дома. Неуемные обитатели окрестили доктора Людоедом, едва узнав имя, но Ганнибал давно уже привык к глупым рифмам и каламбурам, а потому не удивился. Удивился он тогда, когда Уилл вошел в его кабинет. Среднего роста, худощавый, темные волосы завиваются в кудри. Странные глаза тускло блестят за стеклами очков — то ли зеленые, то ли синие, то ли совсем черные. Длинные ресницы. Ганнибал смотрел на него изучающе. Чуть дольше, чем на самом деле требовалось. — Мистер Грэм, — Ганнибал приветственно протянул ему руку. — Прошу, садитесь. И кивком головы указал на стоявшее рядом кресло. Но Уилл остался стоять. — Я знаю про вас. — Что именно? — Что ваша кличка — не просто кличка. Ганнибал едва заметно вздрогнул и как-то нервно, очень не вовремя моргнул. — С чего это вы выдумали, мистер Грэм, столь странное предположение? — Это не предположение, — Уилл мельком взглянул на него, сверкнув глазами, тут же опустил ресницы и втянул носом воздух, как собака. — Я вас чую. Вы — хищник. Ганнибал смотрел на него молча, пытаясь поймать взгляд. Уилл вдруг вскинул голову и сделал шаг вперед, приблизившись к нему почти вплотную, так, что Ганнибал даже почувствовал странный запах, исходящий от его тела. Странно знакомый. Хвоя, прелая трава, мокрые листья… Выждав короткую паузу, Уилл тихо шепнул ему в самое ухо, почти прикасаясь к коже губами: — Хотите секрет, о котором никто не знает? Я тоже хищник. Ганнибал вздрогнул снова, почувствовав горячее дыхание — неожиданно сильно обжигающее, почти осязаемое. — Не волнуйтесь, я никому не скажу, — отстранившись, добавил Уилл. — Но хищники плохо уживаются друг с другом, не так ли? Ганнибал посмотрел на него изучающе. Если Уилл и хотел его запугать, то ему не удалось. Страшно Ганнибалу не было. — Вы не в меру пользуетесь своим воображением, мистер Грэм. На фоне остальных он выделялся сразу. Отсутствием клички и физических изъянов. Возрастом — на несколько лет старше своего выпуска. Взглядом. Часами на правом запястье. У него не было ничего, что могло бы привести его в это место, но все же он попал сюда. Ганнибал не был уверен, что хотел бы знать, как именно. Но все же личное дело Уилла он прочел. — Считаете, что вы особенный, не так ли? — бросил он, опускаясь в кресло. — Даже особенным порой нужен тот, кто бы понял. — Считаете, что в состоянии понять всё, не так ли? — Уилл усмехнулся — Ганнибал заметил, как между искривившимися губами сверкнули белые зубы. — Так не бывает. — Я считаю, что в состоянии понять вас. Уилл перестал усмехаться. Повернулся к нему, сделал шаг в его сторону. Один, второй, третий. Ганнибал поднял взгляд. — Никто в нашем мире никогда не мог и не сможет понять кого-то другого до конца, — прошипел Уилл, склонившись над ним. — Поверьте мне. — Я верю. Но я попробую. Уилл хмыкнул. Поправил ему узел галстука, выпрямился… — Удачи, доктор. И ушел. Хлопнул дверью, оставив после себя странный запах хвои, витающий в воздухе. Ганнибал долго сидел в кресле, подперев голову рукой, и смотрел в темноту, набиравшую силу с приходом вечера. Уилл был болен не физически — Уилл был болен собой. Своей чистой эмпатией. Своим воображением. Своей способностью видеть слишком много, не заглядывая даже в глаза. «Интересно, а что ты видишь в коридорах Дома по ночам, Уилл?..» Хотелось узнать о нем больше. Хотелось рассмотреть его ближе. Хотелось прикоснуться, пощупать, потрогать, заглянуть внутрь. В него, в первого человека, который в первую же минуту увидел то, чего не замечал никто прежде. «Вы хищник»... И только в первую Ночь Сказок Ганнибал наконец узнал его по-настоящему.