Сезон сказок

*** В Лесу

Он идет по темному коридору, сворачивает влево, проходит мимо дверей учительской, мимо столовой, мимо Кофейника — дальше, к Перекрестку. Он расслаблен и сосредоточен одновременно. Он щурит синие глаза, кажущиеся в темноте почти черными, и втягивает носом воздух, ловя запахи. За Перекрестком начинается Лес. Очень важно войти в него, не спугнув, потому что иначе Лес долго уже не увидишь. Уилл делает шаг, и запахи стремительно изменяются, окутывают его — запах травы и болота, кислый запах гнили и чарующий — лесной чащи. Уилл идет вперед, ступая по острой, как лезвие, траве, отшвыривая босыми ногами — ботинки он давно скинул — слизняков со своей дороги (наступишь на такого и не отмоешься потом), проваливаясь в ямы, наполненные ледяной водой. Он идет вперед и чувствует изменения в теле. Сначала заостряются клыки. Уилл протягивает руку, кривясь от боли, и Лес принимает его, обступает, укрывает среди деревьев, касаясь ветками его тела — и от этих прикосновений трансформация становится не такой болезненной. Уилл поднимает черную, лишенную волос голову — ее венчают ветвистые оленьи рога — и встает во весь рост. Неестественно горячее и тяжелое дыхание зверя вырывается изо рта облачками пара — от этого ему не удастся избавиться, даже вернувшись в прежний облик. Он знает, как выглядит со стороны, и знает, что нравится Лесу, потому что Лес улыбается ему. Уилл всегда чувствовал даже самые маленькие улыбки. Всегда считал, что они — самое красивое, что есть в людях. Оказалось, не только в людях. Лес улыбается ему, гладит ветками его руки, подставляя большие мягкие листья под острые когти на пальцах, — Лес уверен, что Уилл не сделает ему больно. И Уилл, конечно, не сделает. Он часто приходит сюда охотиться. Приходит в облике хищного зверя с оленьими рогами — мало ли, кто встретится здесь на обед. Мало ли, кто на сей раз бродит по Лесу, нарушая его спокойствие. Мало ли… Уилл — часть Леса, и Лес улыбается ему всегда. Но сейчас его не волнует охота. Скоро Ночь Сказок — и ему нужно для нее что-то особенное. Уилл больше всех в четвертой ждет этих Ночей — слишком много историй в его голове жаждут быть рассказанными. Ему всегда есть о чём рассказать: он может вообразить и увидеть что угодно, пропустить через себя, отшлифовать, словно алмаз, а потом перенести в слова. В красивые, изящные, изысканно подобранные слова. Словами можно не только убивать — особенно если они хранят в себе немного настоящего волшебства. Уилл это знает и улыбается в благодарность Лесу. Уилл улыбается только Лесу — и никому больше.

*** Ночь Сказок

Их сеансы стали регулярными — они встречались трижды в неделю в кабинете Ганнибала. Уилл предупредил, что ненавидит, когда его анализируют, и теперь Ганнибал подступался к нему осторожно, неспешно, беседовал, не используя никаких специальных методик — почти не используя. Он всеми силами старался не разрушить хрупкое взаимопонимание, возникшее между ними. Они говорили о разном и ни о чем. О прошлом и настоящем, о мире, оставленном снаружи, об обитателях Дома. О том, почему в Доме разрисованы стены, почему Хламовник зовётся Хламовником, зачем Птицы носят черное и когда наступит Ночь Сказок. — Ночь Сказок? Что это значит? — Ночь, когда звучат истории. Когда нельзя спать. Обычно мы не ждем посторонних, но вас пустят, потому что я хочу вас пригласить. Придёте? Ганнибал не ожидал услышать приглашение, и почему-то оно его насторожило. — И часто у вас бывают такие ночи? — Четыре раза в году. Посезонно. Есть еще ночь монологов, ночь снов и самая длинная ночь. Но эти случаются только по одному разу. Две из них вы уже пропустили. Уилл смотрел на него, на его нерешительность, которую Ганнибал старательно скрывал, и, видимо, находил это смешным. Потому что не терпящим возражения тоном заявил: — Мы будем ждать вас. Ганнибал незаметно вздохнул. Преподавателей обычно не приглашали по понятным причинам — не хотели раскрывать свои секреты. Но ведь Уилл пригласил Ганнибала сам… Они шли по темному коридору. Ночью Дом не спал: в коридорах никого не было, но из каждого угла доносились шорохи, перешептывания, слабое шуршание, причудливые тени изгибались под окнами, что-то мерцало в темноте, будто кошачьи глаза. Откуда-то раздалось приглушенное хриплое карканье. — Не бойтесь, доктор, — услышал он спокойный и уверенный голос Уилла. — Рядом со мной вам бояться нечего. И Уилл засмеялся, сразу сделав мрачную атмосферу коридора жалкой бутафорией. — Уилл, зачем ты привел этого? — спросил кто-то, когда они вошли в спальню четвертой. Было темно, темнее даже, чем в коридоре. Ганнибал едва различал отдельные силуэты и — совсем смутно — лица. Его нервировало, что он почти никого не запомнил, хотя со всеми уже проводил сеансы. Множество запахов — болезни, боли, несчастья, дешевого вина и табака — ударило ему в нос, стоило только войти, и он скривился, привыкая к ощущениям. — Доктор хочет узнать нас ближе, — произнес Уилл под одобрительные возгласы. — Ему предстоит долгий психоанализ с нами. Комната взорвалась смехом, Ганнибала втащили внутрь, усадили на что-то мягкое на полу и вручили бутылку с водой. — Ночь будет долгой, — прошептал ему Уилл, прежде чем занять своё место. — Слушайте внимательно, доктор Лектер. Здесь много чего можно услышать. Ганнибалу хотелось, чтобы Уилл остался с ним — ему было неловко сидеть рядом с этими людьми. От них исходил запах опасности и смерти, и это было необъяснимо и жутко, и это говорило: здесь все не то, чем кажется. Ганнибалу, привыкшему всегда контролировать ситуацию, хотелось сейчас просто сбежать. Уилл устроился в центре самодельной сцены из сдвинутых кроватей, подогнув под себя ноги, и закурил, пока все остальные рассаживались по местам, передавая друг другу бутылки с водой и вином. «Ночь будет долгой», — вспомнилось Ганнибалу. Огонек сигареты мерцал оранжево-красной точкой в темноте, которая уже не казалась такой беспросветной — глаза привыкли к мраку, и среди сидящих рядом с Уиллом Ганнибал узнал золотоволосого Лорда, похожего на эльфа, и Шакала Табаки. — Кто начнет? — докурив, поинтересовался Уилл. — Как обычно, — тут же отозвался Табаки. И предвкушающе заблестел глазами. «Все правильно, — успел подумать Ганнибал. — Он — их вожак, а значит — пример…» Уилл щелчком отбросил окурок куда-то в сторону. — Э-эй! — донеслось из противоположного угла комнаты. — Ты мне чуть в глаз не попал! Но Уилл не обратил на это внимания. — Посвящается Лорду, — провозгласил он, положив руку на плечо состайнику. — И нашему Людоеду. Снова раздался смех, но, когда Уилл начал говорить, мгновенно стих. — Давным-давно жил рыцарь… Ганнибал так и не понял, что произошло, но после этой незамысловатой фразы он не услышал больше ни слова, внезапно утонув в звуках изменившегося голоса Уилла — бархатистого, томного, обволакивающего. Ганнибал смотрел, как в темноте открывается и закрывается его рот, как он сидит на кровати, устремив взгляд в потолок, в окружении своих состайников, будто бог среди паствы, как тусклый, едва заметный свет, пробиваясь из зашторенного окна, падает на его волосы, как он подносит к волосам руку, чтобы откинуть со лба тяжёлые темные кудри… Ганнибал смотрел и не слышал ничего из того, что рассказывал Уилл. До него доносились только обрывки фраз — что-то про рыцаря и двухголовых драконов, но общий смысл ускользал, теряясь в дымке, окутавшей его, теряясь в мелодии голоса. Ему казалось, что он влюблен в этот голос, в его мягкие, бархатные звуки, в томные переливы нот. На плече у него лежала голова задремавшего Курильщика, которому, кажется, вовсе было наплевать и на вожака, и на Ночь Сказок, но Ганнибал забыл даже скинуть его с себя. Он слушал, не различая ни слова, и думал о том, что не слышал ничего прекраснее. «Как странно… — пронеслась мимолётная мысль, — он звучит совсем не так, когда просто говорит что-нибудь…» Ганнибал очнулся, услышав свое имя — имя, а не кличку, — и обнаружил, что взгляды большинства присутствующих, в том числе и Уилла, устремлены на него. — Прошу прощения… — проговорил он, поправляя пиджак, чтобы был повод спрятать глаза. — Я… задумался. — Задумались или заснули, доктор? Помните — спать сегодня нельзя, иначе вам тоже придется что-нибудь рассказать, — Уилл спрыгнул с кровати и раскурил очередную сигарету. — А вам есть что рассказать, не так ли? Ганнибал поднял взгляд, едва не закашлявшись от едкого сигаретного дыма, и увидел прямо перед собой синие, почти черные глаза. — Вот кто спит, — зачем-то произнес он, кивая на Курильщика, — а не я. Кто-то засмеялся, и смех подхватили. Но смех этот не был ни язвительным, ни издевательским — скорее, понимающим. Уилл рассмеялся тоже. Мягко коснулся пальцами лица Ганнибала, провел указательным по приоткрытым губам, а потом придвинулся ближе и поцеловал его. На глазах у всей четвертой, в одну из самых важных ночей. И мир взорвался ослепительно-яркой вспышкой, затмившей все — и темноту комнаты, и странные запахи, и страшные сказки, и всех, кто сидел рядом и смотрел на это, но то, что происходило прямо перед их глазами, так открыто и беззастенчиво, как будто бы было в порядке вещей. Горьковатый вкус поцелуя окутал Ганнибала целиком, и он едва не застонал, почувствовав во рту чужой язык — податливый, ласкающий, мягкий. Когда Уилл отпустил его, никто из сидящих вокруг не сказал ни слова, не проронил ни вздоха, не отпустил ни единого замечания. Мир начался заново, а все, кто знал об этом, решили сделать вид, будто ничего не случилось. И от этого Ганнибалу на миг тоже почудилось, что ничего не случилось. — Я говорил, что, если зашить в кожаный мешочек скорлупу василиска и носить, не снимая, будешь удачлив во всем. Хотите быть удачливым, доктор? Ганнибал смотрел на него растерянным взглядом. — Впрочем, у вас нет выбора, — продолжил Уилл. — Если бы не прослушали в первый раз, могли бы сейчас отказаться… С этими словами снял с шеи маленький кожаный мешочек на шнурке. — Удачу хотят все, — он усмехнулся, — а достанется она вам. — Уилл, право же, не стоит… Он заставил его замолчать, приложив палец к его губам. — Ни слова, — и надел ему на шею шнурок под одобрительный гул голосов. — Зачем? — Чтобы вы поверили в нашу реальность, — Уилл прошептал эти слова ему на ухо, и Ганнибал снова почувствовал его необычный запах и слишком горячее, тяжелое дыхание на своей коже. — На вас теперь плоть от плоти Темного Леса, доктор. Отныне будьте безупречны в своих желаниях. Уилл отошел, и Табаки немедленно завозмущался: — Сколько лет живу рядом с тобой — а мне амулета не подарил! — Так ты и не просил, — отозвался Уилл, странно улыбнувшись. — А он наш гость. Ему удача нужна куда больше. Ганнибал осторожно потрогал мешочек, чувствуя на себе горящие взгляды. Сказки звучали всю ночь, и никто, кроме Курильщика, не спал: вода в бутылках окончательно сменилась на крепкий алкоголь, голоса стали мелодичнее, протяжнее, сюжеты — сюрреалистичнее и злее. Уилл больше ничего не рассказывал, хотя все говорили дважды и даже трижды — по кругу, передавая слово от одного к другому. Ганнибал их не слушал. В комнате было слишком темно, слишком душно и слишком много людей — это сводило его с ума. Кто-то сидел рядом, слишком близко, неприятно толкая локтем в ребра при каждом движении; кто-то пролил ему на брюки дурно пахнущую дрянь, громко ойкнув при этом; кто-то повалился ему на спину, превращая его в подушку — Ганнибал услышал сонное посапывание. Он упорно искал взглядом Уилла, но тот как сквозь землю провалился. Только маленький амулет из шершавой кожи, покоившийся теперь на груди, напоминал о том, что сказка Уилла действительно звучала здесь сегодня. Ганнибал попытался встать — с его спины сползли, недовольно ворча спросонья, а сам он больно ударился головой о скат потолка (он мог поклясться, что здесь его раньше не было) и, зашипев от боли, опустился обратно на своё место. Его шипение вызвало глухое карканье в ответ — Ганнибал поднял голову и в темноте с трудом разглядел сидящую на шкафу лохматую ворону, которую принял сначала за чучело. Не исключено, что это и было чучело… Ганнибал решил, что с него хватит. Он знал, что дверь должна быть была прямо за его спиной — и стоило попытаться выбраться ещё раз. Нужно лишь скинуть с себя голову Курильщика, незаметно отодвинуться назад — и… Кто-то схватил его за рукав и резко дёрнул на себя. — Не ходите за ним сегодня, — прошипели свистящим шепотом. — Если не хотите увидеть больше, чем сможете понять. Ганнибал оцепенел на мгновение, замерев на месте. А потом раздражённо рванул руку, освобождаясь из крепкой хватки, нащупал дверь — и провалился в кромешный мрак. В самый темный час перед рассветом в коридорах Дома не видно ничего — только тени ползут по стенам, провожают взглядами, клубятся под ногами. Ганнибал шел вперед на ощупь, широко раскрыв глаза, касаясь стен пальцами и тут же отдергивая их, едва только чувствуя холодные и липкие прикосновения черных теней. Он не мог сказать, сколько времени прошло, когда наконец увидел впереди слабый серебристый свет, льющийся из окна. Дом показал ему Перекресток этой ночью. А за Перекрестком начинался Лес. Ганнибал сделал шаг вперёд, к свету, и вместо света тьма обступила его со всех сторон. Откуда-то послышалось слабое журчание воды, воронье карканье, противный, режущий слух писк. Чьи-то цепкие когти впились ему в плечи, сквозь паркет проросла жёсткая, острая, как лезвие, трава, обвила его ноги, крепко оплетаясь вокруг лодыжек. Грудь сдавило что-то тяжелое, и его накрыло волной внезапного, душного страха. Он успел подумать, что в его бутылке с водой был подмешан какой-то наркотик и все это ему только кажется, конечно же, только кажется; но в тот момент теплая рука легла на его плечо, и сразу стало легче дышать. — Что ты тут делаешь? Ганнибал обернулся, втянув носом запах — странный, сладковатый запах гнилой травы и хвои, и замер, увидев перед собой Уилла. Или не Уилла. Он не мог сказать точно, потому что существо, стоявшее перед ним, только отдаленно напоминало человека. У него была черная кожа — абсолютно гладкая и абсолютно черная. Над лишённой волос головой поднимались оленьи рога. Зрачки отливали красным. — Мне всё это кажется… — Ты попал на Изнанку. Теперь она тебя заберёт. Ганнибал взглянул ему в глаза, чувствуя горячее дыхание на своем лице. Сквозь алое на миг проступила яркая, пронзительная, привычная синева, и он, судорожно вздохнув, протянул руку, осторожно касаясь гладкой угольной кожи. И отшатнулся, увидев, как черная маска сморщивается и сползает с лица, будто змеиная кожа. — Уилл… — Я не позволю, — прошептал Уилл и сделал шаг к нему. — Не отдам тебя Дому. Ты вовремя меня встретил. Удача помогла… Ганнибал отвернулся, не желая смотреть, не в силах наблюдать за трансформацией, но Уилл осторожно взял его лицо за подбородок и притянул к себе. — Тебе придется заплатить, чтобы выбраться с Изнанки, — прошипел он. …Ганнибал не помнил, как добрался до своей спальни. Он не помнил ровным счетом ничего, даже поцелуя и путешествия по ночным коридорам. Ничего, кроме обволакивающего голоса Уилла. Он подумал бы, что и голос этот ему приснился, но амулет на шее заставил поверить в обратное. Ганнибал так и не узнал, что в ту ночь он готов был поверить вообще во что угодно — и поверил, лёжа под телом Уилла на жёсткой траве, выгибаясь до хруста в костях и стискивая зубы от боли, когда принимал его в себя; втягивая носом и ртом дурманящий сладковатый запах, закрывая глаза и чувствуя, как горячее дыхание обжигает его губы. И если бы можно было вернуться назад, к тому моменту, когда он впервые переступил порог Дома, он бы точно не стал ничего менять.