обещая себе чуму

Здравствуй, луна, я дочь твоя, Я пришла положить тебе голову на живот. Не сложилась я копией твоей точной, Это меня изводит и — изживёт. Я пришла поотмалчиваться к тебе От ключичной выемки до колен. Видишь, стала вкрадчивая теперь, Когда вся история — в гобелен, Мне в досаду пестряще-вычурный, Когда я сама не была такой. Каждым словом стала преувеличена, Двоедушием искры языковой! Только я затем зарываюсь почвою, Чтоб в твоих руках отыскать просвет, Я же первая лунная дочь твоя, Я последняя из всех тщет. Оживи излюбленное бесстрастие, Пусть ещё повоспитывает мой слог. Помнишь, помнишь, я была громогласная? А теперь даже голос мой изнемог, Истаскался от вылганных он рацей, От любовий громких осел до донья. Ты вложи, приласкай меня помертвей В суховатую песню своих ладоней, В колыбель изрубленного нутра. Возврати меня в дом, в котором я не была, Ты же так опьянело теперь мудра, Ты же видишь, что я прихожу без зла. Видишь? Дай мне залечь в ухаб Мёртвым сердцем; пусть движется чередой Эта жизнь, где выданный голос — раб, А рабы лепечут наперебой. Разве так даруют надежду, ма? Поцелуем в лоб? Словно пулей в оный? Мои кости слишком легко сломать — Не понадобятся патроны. Поцелуем в лоб… Как он стал узорчат, На платках весны ремеслом обуздан. Даже я, тщета, его не испорчу, Даже мне ему не навеять грусти. Уложи меня под огромным древом, Я спокойна, как медуница в тени: Ни болезни нет, не осталось гнева. Я себе уже не ищу значений, И теперь в словах, что истлели в горле, Мочи нет на то, чтобы мне помочь. Ты — луна, я, стыдливо-чёрно, Признаю — последняя твоя дочь.