Агрессор

      Антон нервно, до легкого хруста трясёт руками, видя на горизонте величественно возвышающийся особняк Арсения. Останавливается, в нерешительности шаркая ногой. Стискивая зубы, судорожно думает, окончательно решает: стоит ли это всё его возвращения? Один шаг либо разрушит всё основательно, запрёт крошки надежды под амбарный замок самой дальней двери сознания, либо построит хлипкую, деревянную дружбу между хозяином и куклой.       Мышцы ног горят от напряжения, и Антон, зажмурившись, шагает вперёд, готовясь упасть в бездонную пустоту.       Дом встречает его мрачной тишиной. Лишь откуда-то из ванной с перебоями слышится негромкое журчание воды. Сердце екает, а затем болезненно ухает вниз. Антон не может сделать и шага, так и топчется в колючей нерешительности на месте. Видит дорожку алой крови на дорогом паркете и чуть ли не теряет сознание, чувствуя ярый приступ скрипучей паники. Его передергивает, прошибает воспоминаниями, которые он отчаянно закапывал в себе всё это время. И так на репите.       Кровь. Много крови. Антон не понимает, что вообще произошло. С рассеянной тревогой смотрит на труп своей союзницы, секундой раннее услышав два выстрела пушки. Её и профи из первого. Поворачивается к нему, с какими-то отставанием замечая, что и тот весь в крови. Антон смотрит на себя и резко дергается. И на нем кровь. Испуганно шарит по телу, ища рану, и мысленно считает секунды до остановки сердца и выстрела пушки в третий раз. В собственный день рождения. Но этого не происходит.       И тогда Антон с колющим ужасом осознает, что это не его кровь. Замирает, подобно птице, неверяще смотря на бледное лицо девочки. Стеклянные карие глаза смотрят прямо на Антона, увековечивая в мальчишеской памяти болезненную беспомощность.       Слышит грохот, резанувший по ушам, и вмиг отмирает. Хватает серебряную статуэтку, прилично отяжеляющую руку, и медленно ступает с пятки на носок, стараясь идти бесшумно. Холодный, липкий страх сковал всё внутри, пóтом прилип к крыльям острых лопаток. Осадком осел в лёгких, распирая изнутри ребра, ломая их под собственной тяжестью.       Осторожно заглядывает и, вскрикнув, с тяжёлым грохотом роняет статуэтку. Чувствует, как тонкие переплетения нитей нервов рвутся, и его оглушает. К горлу подкатывает тошнота, желчной виной оседающая на языке.       Арсений не обернулся, лишь слегка вздрогнул, продолжая дрожащей рукой осторожно примачивать кровь с лица. Аптечка была отброшена в сторону, а по кафельному полу были разбросаны разные медикаменты.       Антон так и продолжил в испуге смотреть на мужчину, не решаясь шагнуть на помощь. — Пришёл добить меня, малыш? — не оборачиваясь, прерывает тишину скрипучим хрипом Арсений. В его голосе дрогнула, а затем утонула в журчании воды легкая усмешка. Антон ничего не ответил, продолжая загнанно смотреть на медленные, дрожью пропитанные движения. — Что ты делаешь? — тихо спросил он, наблюдая, как Арсений, кое-как дотянувшись до какой-то ампулы, тянется за шприцом. — Что это? — уже громче добавил он, подбирая шприц. — Морфин. — Сердце Антона екнуло, а затем колющая боль горячо растеклась под ребрами. Он кое-как сглотнул, чувствуя неприятное першение во рту. Будто наждачная бумага вместо языка, которую бесконечно тянут-тянут и тянут. Дрожащей рукой отобрал из слабых пальцев ампулу и прежде чем Арсений вновь потерял сознание, набрал в шприц жидкость. А куда её вкалывать и как много Антон до пугающей пустоты не знал абсолютно, поэтому стоял в тревожной растерянности, непонимающе смотря на ампулу и шприц.       Медленно переводит взгляд и понимает, что не чувствует и капли настоящего — не картонного — сожаления. С садистским восторгом замирает, жадно сканируя помятую фигуру напротив. Несмытая кровь гармонично оттеняла бледную кожу лица, создавая поистине великолепный контраст. С голубыми глазами Арсения это смотрелось бы еще прекрасней. Кровавый закат победителя голодных игр — так бы он назвал картину, если бы смог перенести этот образ на холст. Этюды золотого мальчика Капитолия на красивом лице падшего капитолийца.       Отмирает. С ощутимой растерянностью на кончиках тонких пальцев, с липким, мерзотным отвращением растегивает ремень на брюках, тут же чувствуя тягучий ком тошноты. Приспускает штаны и на несколько секунд прикрывает глаза, успокаивая головокружительную карусель отвратительных и топких воспоминаний. Раз. Два. Три. Резко дергает брюки, ожидая увидеть боксеры и оголенную часть бедра, но вместо этого видит лишь кромку боксеров. Отвращение к себе настолько сильное, что на секунду перед глазами всё рябит и темнеет, а комок тягучей тошноты переходит в рвотный рефлекс. Не может себя побороть, не умеет. Стереть бы этот позор, но не знает, как.       Арсений крепко держит мальчишку за корни волос, сжимая непослушные локоны до побеления костяшек. Пыхтит и резко толкается, плотнее прижимая голову. Толкается полностью, слепо, не щадя связанного Антона.       Шастун задыхается, больше не видит перед глазами черно-белых очков. Лишь копоть, осадком чернильной паники оседающую на коже, слепящую глаза лучше любого ядовитого газа. Рвотный рефлекс не даёт расслабить горло, от чего внутри всё стягивает, першит, болит до мерзотного отвращения.

Опять ослушался. Опять получает.

      Прикусывает почти вытащенный член, и тут же чувствует острый, нереально жгучий удар пощечины. Хочет сжать зубы, но не может. Арсений второй рукой, больно надавливая пальцами на впалые щеки, широко раскрывает чужой рот, а затем вновь толкается. Искусно кукловод управляет податливой игрушкой. Антон мычит от дикого, рвотного отвращения к себе, задыхается от клокочущей где-то под ребрами ненависти, не в силах больше сдерживать серые слёзы обиды.       И Арсений, конечно же, бурно кончил на чужое лицо, навсегда смывая подростковую невинность Дистрикта-5.       Антона передергивает. Где-то на грани сознания он понимает, что для многих победителей вот это всё — сочные, полевые цветочки, потому что с вещами хозяева обращаются по-разному. Он прекрасно это понимает, но не может побороть в себе те чувства, которые вызывал в нём Арсений. Тяжело, с легким присвистом вздыхает и аккуратно стягивает штаны.       Не зная, что и как делать, просто тычет иглой в бедро, вливая морфин. А вливает ли? Не знает, не может понять. Как бы его ни пугала холодная реальность, заглядывающая в пыльные окна его маленького домика-сознания, понимает, что по сути плевать. Плевать на того, кто сейчас беспомощно лежит прояви-хоть-каплю-сочувствия в воде, окрашенной алой кровью и болезненной немотой. Но не может убежать навсегда от этого всего, не имеет права. Капли запредельно громко барабанят по керамической белизне ванны, стреляя рикошетом боли в височную часть.       Смотрит на ванну и не хочет даже крохотной мысли воспоминания. И морщится, некрасиво кривит детское личико и отворачивается. Не хочет даже краем глаза смотреть на Арсения, потому что опять же не может прогнать воспоминания. Раз. Два. Три. Вновь чувствует, как вода обжигает стенки лёгких. В горле дико першит, хотя, казалось бы, от чего? Антон не может себя сдерживать и в приступе животного страха орет, выпуская вместе с последними пузырьками воздуха мизерные шансы на жизнь. Его собственное море разливается внутри него, сливаясь с водой этой, казалось бы, маленькой ванны. Раз-два-три. Вцепляется мертвой хваткой в руку, царапая, щипая, сжимая со всей силой. Чувствует воду везде и не может совладать с собой. Брыкается, с ощутимой паникой на кончиках пальцев дергая Арсения за волосы на себя, чтоб тоже утопить. Раз. Два. Три. Это было наказание в один из первых дней его каторги. Пятый день птичка билась в золотой клетке, нервируя этим хозяина. Арсений не умеет сдерживать свой гнев, а Антон не может укротить ветреные порывы свободы и собственный язык не может держать за зубами — расплачивается чем может. А может лишь своим телом — Арсению этого хватает сполна.       Неуклюже поднимается, чуть завалившись на бок. Все силы были потрачены на очередную драку и очередной побег. Зато единственный раз вышел победителем в вечном игрушечном бою. Только вот последствия от него настоящие — настолько реальные, что режут холодом карающего острия плавящееся от торжества сознание.       Подходит сзади — медленно, опасливо, осторожно, будто страшась чего-то. Наклонившись, просовывает ладони под плечи, обхватив широкую грудь плотным кольцом. Хочет поднять, да вот не может — слишком уж тяжело. Тужится, зажмуривает глаза и тянет, тянет Арсения на себя, мелкими шажками пятясь назад. Множество раз пожалел уже о том, что связал себе руки вот этим вот всем, но даже доли права не имеет отступить назад — поздно.       Медленно, рывками тащит мужчину из ванной комнаты, мысленно проклиная себя и весь Капитолий с президентом Сноу. Вертит головой, ища безгласых слуг, но те, словно мыши на корабельном крушении, разбежались и спрятались по углам. И тут Антона внезапно осеняет — он чуть ли не роняет Арсения, грозясь заработать ему сотрясение мозга. А вдруг уже заработал? Охранников у мужчины нет, кто же тогда дом охраняет? Мысль судорогой прокатилась по мышцам, непроизвольно сжимая и разжимая их. Антона пробрало диким, остервенелым холодом — будто зима в двенадцатом. Он смотрит иным взглядом на кровь, нескончаемо идущую из носа, стершую красоту капитолийского чиновника, на припухлость лица и — Антон правда надеется, что ему кажется — синяки под глазами, и всё вдруг становится настолько страшно, что даже плохо. Не хочет находить взглядом камеры. Антон уверен, что они есть, иначе и быть не может.       Скрипя зубами, начинает волочить мужчину по лестнице. Вкладывает последние силы, которые судорогой напряжения проходятся по тонким рукам. — Сука, лучше бы ты сдох, — через силу шипит парень, обреченно останавливаясь. Он не жалеет о своих словах, разве что чуть-чуть и где-то в самом дальнем, самом тёмном уголке своей необъятной души. Легкие горят огнём, и Антону кажется, что он сейчас захлебнется воздухом, утонет в своей усталости и озлобленности и больше никогда не всплывёт. Одеревеневшими пальцами хватает мужчину и с титаническим трудом тащит его дальше.       Когда они доползли до комнаты, Антон еле-еле уложил Арсения на кровать. Хочет одновременно поесть чего-нибудь, пока гордость спит сладким сном, а Арсений в отключке, и рухнуть на кровать — да хоть с Арсением рядом, плевать уже. Но тут раздается громкая, классическая мелодия дверного звонка, и Антон шарахается. Во все глаза смотрит на следы крови, на помятого Арсения, который, кажется, начал приходить в сознание, и в панике мечется по комнате. Смотрит на кровывые носки некогда зеленых кед и судорожно сбрасывает обувь, пиная под кровать. А одежда, с одеждой-то что?! Чувствует жгучую растерянность на кончиках пальцев, слышит тихие, болезненные стоны мужчины и замирает, смотря прямо на дверь. Он и представить не может, кто там мог прийти — в такой-то момент. Глупо стоит, не найдя и крошки мысли о том, что нужно хоть что-то сделать. Но уже поздно. Дверь плавно открывается, и Антон чуть ли не оседает на пол, ловя в накаленном от собственного напряжения воздухе нотки истерики. — Здравствуйте, — холодно и сдержанно улыбаются Антону, прожигая его лицо многозначительным взглядом. Антон медленно кивает и просто смотрит в ответ, внутри крича от ужаса и умирая от пестрящей перед глазами паники. Это явный к о н е ц.