Агрессор

      Антон, быстро надев первое, что было под рукой, стремительно спускается вниз, неся с собой разрушительную силу. Дергает дверь тренировочного центра, и та на удивление с легкостью поддается ему.       Огромный, величественный зал с разными орудиями для убийства и мишенями. Канаты, брусья, дюжины манекенов и раза в три больше мишеней разных размеров. Аккуратный склад с холодным оружием, с луками и стрелами, с тяжелыми штангами. Посреди — огромное поле для боя. Антон смотрит на это с завистью, давясь вязкими слюнями восхищения.       Подходит к складу с холодным оружием, где в ровный ряд расположены ножи, один на другой не похожий. Антон с замиранием сердца смотрит на это великолепие, а потом с трепетом мягко оглаживает холод металла, внезапно чувствуя ясное желание убить Арсения в его же тренировочном центре. Мысль поначалу пугает, он даже резко одергивает руку от ножей, загнанно посмотрев по сторонам.       Разозлившись на себя за свою трусость, резко хватает первый нож и, прицелившись, метает. В яблочко!       Продолжает неистово метать ножи, с каждым разом делая замах резче и попадая мимо центра. Когда последний нож, резанув по ушам острым звуком, упал на пол, Антон с раздражением подлетел к манекену.       Ищет самую дерзкую, самую колющую и самую неожиданную фразу в безумном ворохе мыслей. Хочет выплюнуть её в лицо Арсению, чтоб тот не засмеялся над глупостью, а почувствовал лёгкий испуг, и даже панику. — Ну что, поиграем в мою игру? — кривится, презрительно щурится, а затем наотмашь бьет левой рукой. Боль растекается подобно плавленному свинцу по венам, отяжеляя кисть, и колющей болью проносится по плечу. Но Шастун, казалось, не чувствовал этого. С неистовой силой бьет, колотит, пинает манекен, выплескивая весь яд капитолийского змея, гниющий в собственной душе. Бьёт с криком, рычит, шипит что-то бессвязное. Мышцы ноют от острого и тягучего напряжения. Костяшки пальцев стерты в кровь и адски жгут, но он продолжает с остервенением молотить руками, не останавливаясь, не замечая что-либо вокруг. — Ненавижу! — обрушивает последний удар с криком, эхом отскочившим от стен.       Внезапно слышит присвист. Слегка вздрагивает, медленно поворачивается, тяжело глядя на фигуру напротив. Арсений стоит как-он-так-быстро-вернулся, хищным взглядом скользит по чужим бедрам и напряженным мышцам ног. Антон резко отворачивается, вновь начиная бить манекен напротив. — Знаешь, можно пользоваться перчатками. Или бинты хоть намотай, — усмехаясь, говорит Арсений, в упор смотря на мальчишескую фигуру. Антон, казалось, не слышит его, начинает лишь усерднее держать удар. — Игнорируешь меня? Что же, я все равно без тебя отсюда не уйду.        Мужчина вальяжно расселся на каком-то снаряде, продолжая в упор смотреть. Антон никак не реагирует, даже краем глаза не смотрит на него. Нервно дергает ногой. Опять неповиновение. Его не было где-то около двух часов, а мальчишка опять что-то задумал. Такого допустить никак нельзя. — Анто-он, — лениво тянет он, чувствуя наплыв раздражения.       Ноль реакции. Будто тут нет никого, кроме энергии и злости Шастуна. — Антон! — рявкает Арсений, и сейчас не замечая и малейшей реакции на своё присутствие.       Вскакивает, подлетает к мальчишке и резко дергает его за руку. Антон скидывает чужую руку с плеча, уже готовясь вновь ударить по манекену. Прикосновение разъедало кожу лучше любого яда. — На ринг. Живо. — Холод чужого голоса морозит, от чего сердце в небольшом испуге замирает, а по телу пробегается мелкая дрожь. Но Антон, как ни странно, готов. Готов дать отпор Арсению, потому что ярости и злости хватало сполна.       Мужчина небрежно бросает пиджак, идя в центр зала. – Думаешь, сегодня получится победить? – кривит в холодной усмешке лицо, обращаясь к подошедшему Антону. – Так и не можешь понять, глупый, что я – лучшее, что могло с тобой произойти. – Антон желчно усмехается и встаёт в оборонительную позу, чувствуя дикое желание стереть эту гордость и величественность с лица напротив, втоптать в грязь и утопить в море ничтожности. – Сегодня в последний раз видишь Капитолий, – едко бросает мальчишка, прожигая взглядом хищника напротив.       Оба выжидают, пока кто-то первый не обрушит удар. Антон знает, что Арсений сильнее его в несколько раз, достаточно ловкий для такого как он. Но скорость реакции у них разная. Шастун приручен играми, Арсений же – нет.       Рывком бросается в бок и в прыжке пинает Арсения в поясницу. Тот, как того и хотел Шастун, резко оборачивается.       Антон хочет неожиданно обрушить удар, но промахивается. Арсений уклоняется и резко бьёт по носу.       Острая боль в миг растеклась по лицу, заставив Антона болезненно зажмуриться. Несколько секунд не может вдохнуть и выдохнуть, так и замерев на месте.       Не глядя, машет руками, волей случая попав по крепкому плечу.       Арсений хватает руку и резко заламывает её. Антон скулит, зачем-то дергает другой рукой. И её заламывают. Пинком по голени Арсений заставляет мальчишку рухнуть на колени.

Проиграл, проиграл, п р о и г р а л.

      Разлепляет глаза и кожей чувствует хищный оскал на лице противника. С остервенением пытается вырваться, дергается, из-за накатившей ярости не замечая колющей боли в носу. Не может ничего сделать. Мякнет, разрешая поднять себя на ноги. — Малыш, давай я снова накормлю тебя теми конфетками с помощью той брюнетки, а ты будешь так же стонать подо мной? И все у нас будет хорошо, — мурлычет Арсений, мягко касаясь губами мочки уха, прижимается к мальчишке, крепко держа его в своих объятиях. В голове Шастуна внезапно что-то щёлкает. Антон для вида расслабляется, душит, душит, душит в себе ярость, пеплом оседающую на коже. Арсений чувствует, как покорно мальчик обмяк в его руках, самодовольно улыбается, чуть ли не урчит от терпкого удовольствия, спускаясь мокрыми поцелуями вниз по шее.       Антон резко, наотмашь, бьёт пяткой по паху, заставляя мужчину согнуться и проскулить от боли. Хлестким ударом бьет по уху, от чего оглушает растерянного Арсения. Рывком пинает в грудь, заставляя его упасть на спину. — По стояку гораздо больнее, правда? — в издевательской улыбке некрасиво кривит свое лицо Шастун. Арсений пытается встать, но Антон, не жалея, пинает в живот. Ярость плотным туманом окружила сознание, оставив лишь одну мысль, которая горячо билась, яркими буквами мелькала перед глазами: убей, убей, у б е й. — Сука! Как же я ненавижу тебя! Ненавижу-ненавижу-ненавижу! — яростно кричит Антон, срывая голос, и со всей гниющей внутри ненавистью пинает Арсения, топчет его, топит последние остатки всего человеческого, что было в душе, попадает в живот, в грудь, в лицо — не глядя, не жалея и не останавливаясь. Антон с яркостью выталкивает из себя воспоминания, вкладывая их силу в удар.       Пинок. -Что это? — спрашивает парень у какой-то невысокой брюнетки. — Попробуй, это называется "конфетки". Сладкие такие, — она с улыбкой заталкивает их в антоновский рот.       Пинок.       Антон чувствует тягучую слабость в теле и дикое, сладковато-кислое возбуждение. Он видит Арсения в компании каких-то капитолийцев, и его прошибает. Он мелко дрожит, чувствует, как сердце в сладостной неге замирает, а затем неистово начинает ломать ребра и дышать становится все труднее. Видит, как красивые, гибкие капитолийки извиваются вокруг жирных, избалованных хозяев. Видит, как чужие куклы кокетливо улыбаются, ластятся к Арсению. И он бы злился на этот хищный оскал мужчины, горделиво бы ушёл наверх, но не может почувствовать и толики отрицательной эмоции.       Медленно подходит, дыша через раз. В сознании сгусток тумана не даёт мыслить критически. Есть только страсть и возбуждение - дикие, животные, острые.       Запрыгивает на колени к Арсению. В синих глазах-кристаллах прыгают чертята. Арсений прижимает к себе мальчишеское тело, извивающееся, медленно плавящееся в его руках. Острый нос впервые изучает шею, медленно проходясь по ней замысловатым узором.       Рычание и пинок. Зажмуривает глаза до появления белых мушек. Отгоняй, отгоняй, о т г о н я й . Но он не может. Не умеет.       С неистовой силой пинает, кажется попав по носу. Арсений скулит и с силой зажмуривается. Но Антону п л е в а т ь. — Малыш, расслабься. Я не сделаю тебе больно, — шепчет Арсений, большими пальцами оглаживая лицо напротив. Прижимается лбом к чужому, заглядывая в изумрудные глаза напротив. — Доверься мне. — С детским трепетом аккуратно целует губы напротив, неосознанно прикрыв глаза.        И Антон глупо доверился. Пальцы сплелись, сжались крепко-крепко в замок. Губы Арсения горячо ласкали, с трепетной нежностью оставляли влажные дорожки на тонкой шее. Шастун выгибался навстречу редкостной нежности, искрящейся в каждом медленном, практически невесомом движении. Мягкие толчки — и громкие, крышесносящие, высокие стоны стали наградой, счастливой удачей для Арсения. Он чуть ли не урчит, практически теряет сознание, потому что не думал, что станет зависимым от этого, от самого Антона, от тех звуков, что он издаёт. Не сдерживается и сам громко стонет, делая резкий толчок. Антон в порыве странного, жгучего желания расцепил замок, обняв руками Арсения, прижав его ближе к себе. Оба чувствуют, что собственные сердца вот-вот остановятся.       Они высоко взлетали и падали в плавной гармонии тел. Арсений безумно долго, с небывалой нежностью ласкал Антона, дарил ему частичку собственного безумия и получал на это громкие, с легким подвыванием стоны и неразборчивый шепот.       Длинные пальцы впервые изучали лицо напротив, мягко проходились по черным, словно смоль, волосам, слегка сжимая их.       В тот день они впервые неотрывно смотрели в глаза друг другу, не находя в их общем шторме и толики отрицательной эмоции.       А потом Арсений взял и осквернил, уродливо извратил и всё безнадежно испортил одной лишь фразой, ехидно брошенной одному капитолийцу. И Антону тогда стало настолько противно от того, что он впервые почувствовал. Конфеты заострили желание, подчинив собственное сознание. И Антону было так стыдно за то, что он наивно поверил Арсению. И боль тогда свинцом растеклась по венам, заставляя мальчишку оседать под тяжестью реальности на пол. Он медленно развернулся и поплелся наверх, в собственную комнату, пока Арсений развлекался с капитолийцами.       Арсений сгнил от тех слов, пережил маленькую, но такую мучительную смерть.

Антон об этом никогда не узнает.

— Каждый раз друзьям рассказываешь о моих шлюкатских* стонах? — Шастун наотмашь пинает по животу, выбивая из мужчины болезненный вздох. Ненависть горячо билась в сознании, бурлила в крови до жгучего кипятка. Антон так давно мечтал растопить, сломать Арсения, сломить его гордость и навсегда стереть с красивого лица змея хищный оскал. И кажется этот день настал. Он смыл самодовольную улыбку кровью.       Шастун с безумным злорадством смотрит, изучает сморщенное лицо Арсения в крови и резко останавливается. Сгусток тумана начинает рассеиваться, и Антон вдруг осознает, что же он вообще наделал. Говорил, что Арсений ничтожный и больной ублюдок, а сам не лучше.        Антон в испуге шарахается, медленно начинает пятиться назад. Ярость ускользнула, остатками притаилась словно мышь. Антон чувствует колющий, жгучий холод, и его, словно эпилептика, прошибает крупная дрожь. Его неистово колотит от дикого, животного страха, что замер внутри, голодом вьедается в пустой желудок, скребет, царапает, пыхтит где-то сзади. Он неосознанно в немом крике открывает рот и тут же рукой заглушает вырвавшийся вскрик ужаса. В голове набатом "Беги отсюда!", а в ногах тягучая слабость, делающая ноги деревянными.       Он разворачивается и мчится со всех ног прочь. Крутит головой, стараясь отпугнуть воронов паники, что кучей окружили его. Не понимает, куда бежать, зачем и как скоро Арсений так же его отмолотит. Чувствует легкий приступ тошноты и головокружения, но сильнее всего — страх. Не думая, выбегает на улицу и, спотыкаясь, бежит глубже в лес.       Ветер хлесткими ударами окончательно отрезвляет Антона. Он вдруг понимает, что теперь, когда Арсений возможно умрёт, его продадут другому капитолийцу. И это в лучшем случае. Хуже всего будет наказание за убийство одного из главных чиновников Панема. Безгласый, сломленный и без семьи — всех убьют, никого не пожалеют. Шарахается от этой мысли как от огня. Он не разорвал этот адский круг, а лишь замкнул его, запер себя внутри него.

А если Арсений не умрёт?

      Тогда Антону придет тотальный пиздец. Арсений будет пятым, личным для одного лишь Шастуна всадником Апокалипсиса.       Антон от отчаяния рычит, душа в себе колючие слёзы паники. Резко останавливается возле какого-то огромного валуна, понимая, что путь вперед перекрыт. Не может толком ничего рассмотреть, задыхаясь тяжелыми вздохами. Перед глазами тонкая пелена слёз, делающая мир мутным, а из звуков он не слышит абсолютно ничего, кроме гулких, резких, не ритмичных ударов собственного сердца. Ребра нещадно ломит, в боках адски колет, а кожа горит подобно огню. Лениво поворачивает голову и тут же испуганно шарахается. Почему он не учёл этого?

Камеры.

      Как на арене. Только здесь, если не во всем лесу Арсения, их даже не старались прятать. Сердце Антона ухает вниз, и он чувствует, как вдруг внезапно холодит конечности.

А если эти камеры не принадлежат Арсению?

      Антон всем нутром понимает, что ему необходимо вернуться назад. Арсений, кажется, был прав насчёт того, что он — лучшее в жизни Антона после арены. Хотя бы симпатичный и не старый. И эти мысли подобно огромному шару с звоном разбивают на миллионы хрустальных осколков ту реальность, которую Антон придумал где-то у себя в голове. Арсений — не враг.

Капитолий — опаснейший всадник Апокалипсиса. Худший из врагов победителей игр.

      Арсений с ним был ещё аккуратен, вкалывал обезболивающие после их первого раза, лечил его ноги после многочисленных побегов. Никто больше так не поступит с ним. Ни один капитолиец не расщедрится на обезболивающие для золотого мальчика Капитолия. Его будут так же трахать, возможно даже чаще. А будут ли его еще трахать? Останется ли он вообще жив? Арсений хотя бы не убьет его и не отрежет язык — нравятся высокие стоны и унижение золотого мальчика. Нравится собственное превосходство. Арсений жадный и никому не даст собственную игрушку.

Другие же любят эксперименты.

      Антон задыхается от едкого осознания н а с т о я щ е й реальности. Ноги его подкосились, и он рухнул на колени, в немом шоке рассеянно глядя вперед.

Надо вернуться.

      Кажется Антон нашёл себе неправильного противника. Сам Капитолий — вот, что действительно страшно.