Silentium Amoris

Стас и не заметил, когда перешёл ту самую грань, после чего ему в голову вдруг взбрела идея идти в школу, несмотря на рези в животе. Отчего-то он решил, что хотя бы сегодня выйти из дома стоит, да и имел он на это ряд причин, к тому же, боль была не такая уж и сильная. Во всяком случае, так казалось. Так что, вот он, сидящий за кухонным столом, глотает горсть таблеток, предварительно осмотревшись по сторонам, дабы проверить, не палит ли маман. Если мать поймёт, что сын уж больно плох, то придётся Конченкову ещё неделю дома сидеть. И это как минимум. Раньше парень думал, как бы отмазаться от школы, выуживал различные предлоги, много-много симулировал. Сейчас ему достаточно не выйти из комнаты утром, и все и так всё поймут, позволят ему никуда не идти. Вот он и допизделся. Причём, опять-таки, сейчас Стас даже не симулирует, ибо ему бывает реально хуево. Однако пока школьники сачкуют, стараясь всё-таки остаться дома, он делает вид, что всё у него в порядке, дабы дома не сидеть. Блестяще. Просто дома неимоверно скучно. Нет, конечно, ему вполне есть чем заняться, но в том году, к примеру, он был привыкший к тому, что как дома, так и в школе он один. Он приспособился к этому, зная, что ничего веселого и здоровского в школе с ним уж точно не произойдёт, однако теперь всё было немного иначе. Пожалуй, даже совсем иначе. Мать предлагала остаться, но Стас был непреклонен. Он кивнул ей, прощаясь, после чего покинул квартиру, даже как-то нездорово радуясь. На улице стоял ноябрьский мороз, а в душе у Конченкова — весна. Возможно, такой трепет перед школой он испытывал впервые, хотя, по сути, подобному и быть не с чего. По сути… Ещё вчера вечером Стас подумал, что не нравится ему сидеть дома, в то время как Лавров преодолевает себя и наверняка мучается там, в школе. Не нравится ему и то, что загадал желание он, а наблюдают сей эксперимент люди совсем другие. Единственное, что ему перепало, — пара часов вчера вечером, которые Конченков и показателем-то не считал. Ему хотелось увидеть всё: как Игорь ведёт себя на публике, как сдерживает порывы посылать всё и вся. Когда они были вдвоём, Лаврову, наверное, было куда проще, чем в школе. Но, несмотря на это, вчерашний вечер всё-таки был хорош. Игорь плакался ему лишь первые два дня, потом отвечая, что всё прекрасно, но Стас и понимал, что это пиздеж полный. «Легко и просто» для Лаврова, быть может, и наступило бы, но не так скоро. Посему Конченков был обязан наблюдать это хотя бы один день. Субботы в школе — дни, когда можно всё. Можно забить нахрен на форму, можно попросту не прийти, ибо завуча в субботу в школе нет. Так что и Стас решил немного дать себе волю, придя в любимой серой толстовке и таких же спортивках. Удобно, а ещё — стильно. С Лавровым он сегодня не списывался, да и вчера тоже, ибо Игорь и сам не писал, как-то выпав из сети. Стас бы обязательно задумался и заволновался, однако, в какой-то момент осознал, что стал слишком зависим от торчания в интернете с целью «поймать Игоря онлайн». Поймать не пойми зачем. Да, это был единственный способ связаться с парнем и поговорить, но ведь когда-то ему это вообще не нужно было. Стас имел друзей и раньше, но тратить время на бессмысленный трёп в интернете и обмен не настолько уж и смешными фото ему не хотелось, зато сейчас он, как ему казалось, вкладывал в это слишком много. Лавров, чтоб его! Внутренние часы Игоря Стас отчего-то легко изучил, так что, нечаянно придя немного раньше, уселся на скамью на первом этаже, кинув рюкзак рядом. Он откинулся назад, даже сквозь толстую ткань одежды ощущая, насколько холодна стена позади. Прикрыв глаза, парень глубоко вдохнул, а после медленно выдохнул, разгоняя мурашки по всему телу — не то от холода, не то ещё от чего. Конченков просидел с закрытыми глазами пару секунд, пока не почувствовал звонкий щелчок чужих пальцев на кончике своего носа. Он подумал, что Игорь пришёл сегодня довольно рано, и уже мысленно расплылся в улыбке, внешне всё же хмурясь, однако стоило лишь поднять веки, как улыбка вмиг потухла. — Братишка, ты же Стас? — парень напротив говорил низко и по-ублюдски ухмылялся, склонившись к Стасу настолько близко, что последний даже чувствовал его запах. Конченков, глядя на его морду, лишь кивнул.  — Говорят, ты Игоря в свою секту втянул. Что же творится в твоей ебанутой голове, раз ты пацанов нормальных такими же даунами делаешь? — продолжил он. Стас этого парня знал, но лишь понаслышке. Вечно лысая башка, пара броских тату на руках и неизменная бандана на шее, висящая там без какой-либо надобности — то был один из ебанутых на всю голову хулиганов с большой буквы «Х». — Чего молчишь? Стас шумно выдохнул, глядя в глаза напротив. — Знаешь, в каждом классе есть тупой дрыщеватый долбоеб, которого все дружно опускают. Как часто тебя опускают? Конченков, слушая этот бессвязный бред, изо всех сил старался держать морду кирпичом, однако не выдержал и улыбнулся, а после и вовсе заржал. Их школу однажды окрестили цирком уродов, так теперь её как прокляли. Внезапно забавные персонажи так и тянулись сюда: кто-то переводился, как Стас, а кто-то просто менялся. Взять, опять-таки, Конченкова. Его половина школы знает: некоторые считают его на голову обиженным, другие — сектантом, однако знают далеко не единицы. Была в школе и дама с бородой, а точнее, девятиклассница с усами, да такими, что трудовик позавидует. И вновь небезызвестная личность — стебали её направо и налево. Был низкий парень с писклявым голосом, была пара неформалов, которых тоже любили травить. А ещё был один парень — так называемый Богомол, считающий себя далеко не клоуном, коим он и являлся, а кем-то вроде конферансье. Богомол смотрел в упор и, услышав задушливый смех, вмиг разгорелся. Он ощетинился, широко распахнув глаза, а после, быстро оглянувшись, резко замахнулся и зарядил Стасу прямиком в солнечное сплетение. Всё, больше Конченков не смеялся. — Я что, на клоуна похож? — прошипел парень, крепко схватив Стаса за плечо. Конченков хрипло выдохнул, согнувшись пополам. Ударили на удивление метко. Он зажмурился, уже даже не слушая этого уебка, думая лишь о том, есть ли жизнь после смерти. Тошнота подступила к горлу за доли секунды, но Стас сдержался, сжав челюсти. — Да такого даже бить стрёмно, — решил Богомол. — Слабый дерьма кусок. Стас бы определено вновь рассмеялся, если бы не был занят тем, чтобы удержать в себе завтрак. Но, что бы Богомол ни говорил, а хватка на плече Конченкова слабее не становилась. Парень по-прежнему держал его, смотря сверху вниз, будто что-то ожидая. Стас же вообще не понимал, какого чёрта происходит. Богомол нёс полнейшую хуйню, при этом подошёл к нему совершенно безосновательно. Лично Стас обоснуя так и не увидел. Зато он прекрасно почувствовал силу его кулака, который, как и всё остальное, врезался в Конченкова по непонятным причинам. О любви Богомола к «доебаться» разве что песни не писали. Этот говнюк докапывался до всех, кого он считал слабее себя. Что-то вроде способа самореализации. Только вот он не учёл один момент: Стас не был слабее, хоть таковым и казался. Собравшись, Конченков резко выдохнул, отрывая руку от живота и нанося точно такой же удар. В яблочко. Вышло быстро и неожиданно, как он и планировал, так что Богомол невольно вскрикнул, привлекая ненужное внимание. Стас хрипло хихикнул, ногой подсекая его чуть дрожащую ногу, заставляя парня маневрировать на пол. — Паскуда! И вот здоровская картина: Богомол валяется на холодном полу, Стас, по-новому ощутив прежнюю боль, упал в бок, тихо постанывая. В чем смысл перепалки? Загадка. Происходящее, естественно, не осталось незаметным, так что толпа набежала сразу, но Конченков на неё болт клал. Ему было хуёво, даже очень хуёво, так что он ничего и не слышал, пытаясь хоть как-то перетерпеть, пока не отпустит. А потом он почувствовал на своём плече огромную тёплую ладонь и в этот раз уже напряг слух, различив среди монотонной болтовни знакомый голос. — Ебаный Конченков!

***

Услышав слово «драка», Игорь в последнюю очередь подумал бы о Стасе. Однако подойдя к толпе чисто из любопытства, обнаружил он именно его. — Стас, блять, ты куда вляпался? В ответ — неизменное молчание. Вопрос был, скорее, для отвода внезапно накатившей злобы, которая смешалась с переживанием в нереальный коктейль. Парень лежал бочком на скамейке и шумно дышал, жмурясь, так что Игорь решил, что тому сейчас не до него. Ну, ничего, они об этом ещё поговорят. Или, точнее, Игорь его доебет кучей вопросов, услышав тишину. Плавали уж. Зато, опять-таки, подойдя сюда, Лавров нисколько не удивился, увидев Богомола. Правда, тот пришёл в себя куда быстрее, но был тут же отведен одним из учителей в сторону кабинета директора. Лазарет, что очень кстати, по субботам не работал. Но, уведя зачинщика непонятного конфликта, преподаватели разогнали ребят, после переключившись на Стаса. Тому уже стало лучше, но не настолько, чтобы кузнечиком скакать. — Жить будешь? — осторожно спросил Лавров, на что Конченков закивал. Учителя начали расспрашивать его, хоть и знали, что хрена с два они услышат какой-либо ответ. И Игорь знал о том, как Стас относится к чрезмерной заботе, посему лишь тяжело выдохнул, звонко хлопнув парня по спине и садясь рядом. — Да ничего с ним не сделается! Не сахарный же! — ответил он за него, мысленно отгоняя назойливых учителей. Конечно, он их понимал, но вся эта чересчур обострившаяся шумиха неслабо так давила. — Врача не надо? Можем скорую вызвать… — предложили они, на что Игорь начал потихоньку закипать, а Стас, сев ровно, попросту мотнул головой. Оставили их не сразу, но всё-таки потом все ушли. Конченков сидел ровно и смотрел куда-то в стену перед собой, по-прежнему держась рукой за живот, но уже просто так, не убирая её. Игорь сидел рядом и так же молчал, лишь сейчас вспомнив, что говорить ему, вроде как, нельзя было, но понимая, что ситуация вынудила. — Ты. Надавал. Богомолу. Пиздюлей, — медленно проговорил Лавров, не веря даже в свои слова. Стас, услышав его, тихо хихикнул, но тут же застонал. Рано пока смеяться. — Фадеев охуеет, когда узнает, — решил Игорь, удивленно качая головой. Вновь наступило молчание, из-за чего Лавров позволил себе ненадолго уйти в себя. Он в очередной раз вспомнил, что теперь ему грозят штрафные дни, и, кажется, наговорил он оных недели на две. Все ушли по классам, так что в коридоре было тихо-тихо. Игорь слышал лишь свои мысли и тяжёлое дыхание Стаса. — Тебе, может, принести чего? — Игорь подумал, что хуже не будет, и решил ещё раз заговорить. Стас отрицательно мотнул головой. Они просидели так с минут пять, и Лавров, решив последовать его примеру, уткнулся взглядом в стену. Его излюбленная атмосфера опустилась лишь спустя несколько минут, даря тот самый блаженный покой, однако отчего-то ему не сиделось на месте. — Блять, я уже развязал на сегодня свой язык, так что иди на хуй! — внезапно решил Игорь, вызывая у Стаса лёгкую улыбку. — Я наверняка на месяц наговорил, но всё-таки спрошу. Сколько дней ты мне накинешь? Лавров посмотрел на Стаса, пока тот задумчиво вскинул взгляд к потолку, а после махнул рукой. — И что это значит? Конченков закатил глаза, в жесте скрещивая руки. — И что это значит? — повторил Игорь, но уже чуть выше. И тут Лавров ощутил, как же он чертовски соскучился по такому. Даже недели не прошло, а казалось, что подобных моментов не было несколько месяцев. Он, как всегда, пытается понять хоть что-то из немых жестов, проклиная этот заёб Стаса, после, таки догадавшись, ликуя — вот она, идиллия. Что ж, придётся гадать и сейчас. — Это типа мне месяц молчать? — сделал попытку Игорь, щуря один глаз. Конченков громко ударил себя ладонью по лбу. Окей, ещё попытка. — Ты мне разрешаешь говорить? Стас, округлив глаза, театрально захлопал в ладоши. — Да ладно? Игорь заулыбался, поняв, что ответил правильно со второй попытки, решив, что это более чем неплохо. Всё-таки мастерство не пропьешь. Однако если раньше молчание Конченкова его бесило, то сейчас оно стало чем-то нормальным, тем, без чего никак нельзя. Чем-то таким близким. Игорь почувствовал себя до странного счастливым, увидев эту идиотскую улыбку и дикие фейспалмы, эти огромные глаза и эти нереально длинные ресницы. Он ощущал себя до одури счастливым, хотя ему всего лишь разрешили говорить. А потом, взглянув в его глаза, Лавров вспомнил о трёх диалогах, из-за чего в груди моментально потеплело. Но что-то подсказывало, что дело далеко не в разрешении говорить.