Последняя ошибка

      Прохладные порывы ветра ударяли прямо в лицо, заставляя почувствовать свежий весенний запах, что окутал весь город с головы до ног. Даже несмотря на то, что вокруг было сыро и промозгло, в воздухе отчётливо ощущалась весна, долгожданная и желанная весна. Слонявшиеся по улицам люди шли уже не так быстро, как раньше: они будто пытались надышаться свежим воздухом и впитать в себя тёплое весеннее солнце, что в Питере выглядывало не так часто, как хотелось бы. Со стороны разводного моста доносился восторженный детский смех, что моментально разлетался по округе и гаснул за шумом проезжих машин. Весна в Питер приходит столь же незаметно, как и уходит зима — тихой поступью и на цыпочках. Весну в Санкт-Петербурге нельзя назвать яркой и головокружительной, но даже этих едва заметных изменений петербуржцы ждут с нетерпением. Твёрдые и решительные шаги Карелина сопровождались самодовольной ухмылкой, что вкупе лишь дополняло его образ, заставляя таких же прохожих невольно оборачиваться, хмуря брови к переносице. Предвкушая сладостное ликование, парень, казалось, в сотый раз пробежался взглядом по сообщению, что получил накануне вечером. Карелин буквально чувствовал этот «ветер» перемен, что мягко ударял в лицо всё новыми и новыми порывами. Тот компромат на Фёдорова, что ему должны были передать, был «волшебной палочкой», орудием управления, проще говоря — орудием шантажа. Как только плотный чёрный конверт упал на стол, сердце пробило барабанную дробь, заставляя парня нервно сглотнуть и с сомнением взглянуть на человека, что только что открыл ему дорогу в светлое будущее. В реальность происходящего верилось с трудом, а посему Карелин не побрезговал распечатать конверт прямо за столом. Его глаза лихорадочно блестели. Каждый снимок в руках Славы мог бы стоить Фёдорову не то что карьеры, а даже жизни. Слишком ценным был компромат, слишком значимым. Ему позвонили накануне вечером, назначили встречу в каком-то левом, совсем неприметном пабе на окраине Питера, заведомо предупредив, чтобы он приходил один. Чувство интриги и любопытства перебороло, но всё же самым весомым аргументом были слова «доброго» анонима: «Сделай свою работу, Гнойный, докажи, что ты стоишь своего никнейма. Растопчи жида». Эти слова вертелись в голове Карелина вплоть до того момента, пока он не оказался за кухонным столом в собственной квартире. Руки сами потянулись к конверту, сами вытащили глянцевые снимки, сами разложили их по всей поверхности стола - всё это, казалось, происходило само собой, без его участия. Яркие и чёткие снимки передавали всё то, что происходило в тот или иной момент. Самое первое фото было каким-то сжатым, практически не содержащим ничего такого, что могло хоть как-то повлиять на Фёдорова, за исключением того, что ладонь Жигана лежала на ширинке жида, чьё выражение лица было по меньшей мере прискорбным. На другой же фотографии он лежал на кровати, бесстыдно разведя ноги в сторону, пока Рома растягивал его. Сердце забилось чаще, а кровь в жилах, казалось, закипала. На этих фотографиях Мирон выглядел слишком… Просто слишком. Казалось, Карелин мог слышать, как громко Мирон стонал, когда в него входил Жиган. Об этом Слава мог судить и по другой фотографии, на которой Мирон, изогнувшись ужом, уткнулся лицом в подушку, выпячивая зад и дозволяя мужчине брать его. — Двуличность твоё всё… — едва слышно пробормотал Карелин, попутно протягивая руку к самому примечательному снимку, на котором Фёдоров сидел сверху Жигана, пошло закусив нижнюю губу и едва запрокинув голову, и смотрел, казалось, прямо в объектив камеры. Шумно и глубоко выдохнув, Слава смёл глянец одним движением руки и убрал фотографии обратно в конверт, за исключением одного снимка, того самого, который он предпочёл убрать в другое место. Эта навязчивая мысль поселилась в Славиной голове в тот самый момент, когда ему на глаза попался тот особенный снимок, снимок, что всплывал в сознании каждый раз, когда до его слуха доносилось что-либо, что было связанно с Фёдоровым. Мысль о том, как Мирон будет точно так же извиваться и стонать лишь под ним и лишь для него.