Serre-moi

Солнечное утро превращается в пасмурный день, который заставляет все здания покрываться сероватой дымкой на отшибе города. Мерзкий, пакостный дождик стучит по стеклам приоткрытого окна, принося с собой сырость и пробирающий холод. «Ты снова не закрыл окна» Капли становятся все крупнее, дождь усиливается, врезается в плотные серые шторы косыми стежками, что противно расползаются по ткани крохотными темными пятнами. Небо серое-серое, а в воздухе твой любимый запах: смесь свежести, мокрого асфальта и сочной зеленой травы. На часах час дня, и мне уже давно не спится, а вот ты все неподвижно лежишь на подушке, тихо дыша. И, увидь я тебя сейчас впервые, я бы подумал, что ты мертв. Такой бледный с сильно выделяющимися синюшными венами, что вдоль рук, и впалыми щеками. Такой болезненно тощий, маленький, хрупкий. Ты прям как шарнирная фарфоровая кукла Чаяна, особенно, с этим цветом волос — черным, который делает твою кожу еще светлее чуть ли не на целый тон. Единственное, что заставляет верить, что ты жив, это твое тихое сердцебиение. И я сейчас понимаю, что я так давно не видел тебя таким… Спокойной спящим (да и вообще, спящим) в ворохе из теплых одеял, которые, кажется, тебя вовсе не греют. Такого, как будто пригвожденного к одному месту, без снящихся кошмаров, без бьющихся о мебель конечностей, без криков и ропота, что сквозь зубы. Такого кроткого. Я глажу тебя по волосам, заправляю выбившиеся пряди из твоей «не прически» за ухо, слегка поглаживаю затылок кончиками пальцев согревшейся руки. Я почти не шевелюсь и дышу не громко, потому что боюсь тебя разбудить. Я смотрю на тебя со всей любовью и нежностью, как в последний раз. Я так тебя люблю, ты ведь знаешь, да? Пожалуйста, будь уверен в том, что я тебя под завязку. На небе рассеиваются грозные серые тучи, уступая свое место белым. Солнце озаряет комнату, высушивая слезящийся подоконник и плотные серые шторы. В воздухе теперь больше пахнет выпечкой и чем-то сладковатым, цитрусовым. Слышно, как кто-то бегает по улочке, смеясь и говоря на французском; как открывает балконную дверь наша соседка, что каждый день слушает Les Chauds Lapins, почему-то всегда начиная с «Cette Nuit-La», которую я теперь наизусть; как звенит своим звоночком велосипедист, извиняясь перед прохожими. И сейчас почему-то вспоминается наше знакомство, точнее утро после него. Ибо ни один из нас не помнит, как и где мы познакомились. Мы были слишком пьяны. Это был Пусан, август месяц. У меня каникулы, а у тебя, цитирую: «Заслуженный отпуск». Мне почти 23, а тебе уже 26. И мы лежали на односпальной кровати в моей общажной комнате, что была вовсе нам не мала. Проснувшись, ты посмотрел на удивленного меня так отчужденно, как будто ты привык вот так вот просыпаться: в чужой постели с чужим человеком. Но потом я увидел твой взгляд, который был таким грустным, подавленным, что ли. И я было уже хотел спросить как ты, но ты молча встал с постели, оделся и вышел из моей комнаты, несмотря на мой отчаянный крик, просящий остаться. Ты просто стремительно вышел, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Я тогда так обиделся на тебя. А через неделю ты веселый подбежал ко мне в баре, сказав, что ужасно рад встрече. Я тогда так хотел сказать тебе что-то вроде «отвали», но я и слова вставить не мог, ибо тараторил ты как заведенный. И вместо того, чтобы вырваться и уйти, я почему-то пошел следом за тобой под провожающие нас взгляды моих сокурсников, находящихся в недоумении. Ты привел меня в полупустой метрополитен и все говорил, говорил, говорил… А я все не понимал, что происходит. Какого черта с тобой творится? А какого черта со мной? Какого я все еще здесь? — … Так вот, представляешь? — ты смотрел на меня своим искрящимся взглядом и с силой сжимал край скамьи, на которой мы сидели лишь вдвоем. — Он пробыл на станции 438 суток. Это просто удивительно! Он поставил рекорд самого длительного одиночного пребывания в космосе. Ты бы так смог? Я бы не смог. Я бы там с ума сошел бы, — ты заливисто хохотал, переводя свой монолог на другую тему. И только спустя время я смог наконец-таки вставить слово: — Слушай, ты извини, но… Я не помню твоего имени, по правде говоря. Ты засмеялся: — По правде говоря, я тоже твоего не помню, — ты протянул мне свою руку и представился, — меня зовут Мин Юнги. — А меня Чон Чонгук, — я сжал твою руку в ответ, смотря на твою улыбку. Мы гуляли по ночному Пусану, поедая уличную еду. Ты мне рассказывал о ламантинах, Греции, важности комнатных растений и умении быть бесстрастным. Ты много смеялся и говорил, пока я пытался понять, что с тобой не так. Но вскоре я просто забил и стал наслаждаться твоей компанией. Ты очень интересно рассказывал и выдавал порою очень странные затеи, которые могли кончиться несколькими сутками в отделении полиции. — Давай, пойдем в этот музей, — ты бежал по ступеням к дверям национального музея современного искусства, — я давно хотел сюда сходить. — Ты сейчас хочешь пойти? — я неуверенно шел за тобой. — Ну, да. — Юнги-хен, но он сейчас закрыт, — я указал тебе пальцем на табличку с графиком работы. — Тогда… Давай, заберемся туда? — ты тогда смотрел на меня с таким неописуемым детским восторгом. — Хен, я не думаю, что это хорош… — Да чего ты? Давай же! Тогда я еле уговорил тебя этого не делать. На часах был первый час ночи, а мы все бродили по пустым площадкам у жилых домов на окраине города. По пустым паркингам и аллеям, где редко кто пробегал мимо. И спонтанно так вышло: ты, я и темный подъезд твоего дома. Ты одаривал меня грубыми поцелуями-укусами, крепко сжимал мои бока и цеплялся за темные волосы на моем затылке своими длинными и худыми пальцами. Я пытался тебе отвечать наравне, но у меня не выходило. Ты слишком спешил… Прям как при разговоре — ты ведь не давал мне и слова вставить, ну, практически. Так и здесь вышел какой-то «монолог». И вот уже светлая кабина лифта, чувство жара во всем теле, мои влажные ладони, цепляющиеся за кромку твоей футболки, твои губы блестящие и глаза безумные. Квартира с номером 351 и темный коридор. Мои руки на твоих бедрах, затем выше — под футболкой — ближе к лопаткам. Ты все кусался, а после неожиданно так нежничал, зализывая мои синяки, что фиалками распускались. Мазал руками по моим щекам, плечам и торсу. Исцеловывал мои ресницы, а затем терзал мои губы до металлического привкуса во рту. Ты запрыгнул на меня, сцепляя свои худые ноги, обтянутые джинсовой тканью, за моей спиной и сказал шепотом: — Прямо, а в конце коридора направо. Я быстро нес тебя, куда было сказано. Аккуратно положил тебя на кровать, начиная раздеваться. Но ты снова куда-то спешил, стремительно стягивая с себя и с меня одежу, практически рвя ее по швам. Я пытался быть аккуратным, но в этом не было никакого смысла: — Я люблю грубо. «Впрочем, я уже догадался» До тебя у меня никогда никого даже слегка похожего на тебя не было. Ты — грубый, знойный мужчина, который в ту ночь выжал из меня все соки. — Знаешь, такое ощущение, что не я тебя трахал, а ты меня, — я тяжело дышал, смотря в переливающийся серебром потолок. Ты только засмеялся, а после чего предложил покурить: — Хорошо, только дай мне минутку. Полежав еще немного, мы встали с кровати, закутавшись в мятые влажные от испарины простыни, и пошли на маленький балкон с красивыми белыми перилами. Теплая ночь давно уже упала на город. Обняла его сладкой морской пеной и соленым ветром. И все чудесно… Мы размеренно курили горькие сигареты, дым которых насильно загонялся ветром в твою просторную комнату. В ней пахло сигаретами, дымом от спичек и твоими духами. Резкими. Пылкими. Прям как ты. Ты сидел напротив меня на балконе и что-то мурлыкал себе под нос. Ты пил яблочный сок и смотрел мне прямо в глаза, улыбаясь. И так до тех пор, пока солнце не начало пожирать запад. После того дня мы виделись чаще. Сначала два раза в неделю, потом три, потом пять, а затем каждый день. Твой отпуск давно закончился, также как и мои каникулы. Но не смотря на занятость, мы находили время друг для друга: время для телефонных разговоров, переписок и личных встреч. Мы гуляли по парку, ходили в кино, мешая другим на заднем ряду, мы ходили к тебе, чтобы от поцелуев в лифте перейти к чему-то безумному на мягкой постели. — Знаешь, иногда я разрываюсь перед желанием нести нежность и романтику, и грубо тебя отрахать прямо здесь, на подоконнике, — сказал тебе я, целуя куда-то в шею. Ты тогда схватил мое лицо своими ладонями и, смотря в глаза, сказал: — Сочетание романтики и сексуального притяжения — это очень похоже на любовь, Чон Чонгук, — а после поцеловал так, как никогда прежде. И да, ты все еще иногда вел себя странно, а бывало пропадал из виду на несколько недель, говоря, что на работе завал, что ты не успеваешь редактировать тексты. И я на тебя не обижался, правда. Совсем. Я просто скучал. И вот однажды, когда на календаре было 10 декабря, на часах пять вечера… Ты тогда так сильно кричал, ты тогда так сильно плакал, а я ни черта не понимал. Я пытался тебя обнять, успокоить, но ты кричал на меня так сильно. — Уходи, я тебя ненавижу, ненавижу, — ты сидел на полу, схватившись за голову. — Юнги… У меня слезы тогда лились ручьем, и я не знал… Не знал чем помочь; не знал, что происходит; не знал, как унять твою боль, рвущуюся наружу. Я тогда себя во всем винил и со всем с тобой соглашался: что я и сволочь, и ублюдок, и тварь последняя, и что такого, как я, любить невозможно. — Прости меня, Юнги. Слышишь? Прости, — и снова руки свои к тебя тянул. Руки, по которым ты бил. — Уходи, проваливай, исчезни, — ты рыдал, задыхаясь, смотрел на меня как на чужого. — Уходи, иначе я что-то с собой сделаю. Ты вскочил на ноги и схватил с письменного стола среднего размера нож, которым мы обычно резали зеленые яблоки, и… Блять, я думал у меня сердце остановится! — Юнги… Я уйду, только, пожалуйста, я тебя умоляю, положи этот нож на место. Я всхлипывал, пытаясь быть степенным, но это так убого выходило, черт… Ты после моих слов начал рыдать с новой силой и метнул этот нож в меня. У меня тогда весь рукав футболки в районе плеча в крови был, хоть порез был и небольшим. — Ты хочешь уйти? Ты меня ненавидишь? Я настолько хуевый? Чонгук, блять, отвечай! Юнги, мне в тот день было впервые так страшно. Ты подошел ко мне на подгибающихся ногах с красным заплаканным лицом, а после просто упал передо мной на колени. Я сел рядом и крепко-крепко обнял. Ты очень долго извинялся, говорил, что ты ничтожество, а мои доводы, говорящие об обратном, ты пропускал мимо ушей. И все это длилось катастрофически долго. Это день, казалось, был бесконечным. В тот день, 10 декабря, ты очень быстро уснул, в то время как я не мог сомкнуть глаз, блюдя твой сон. А на утро… Ты был таким взволнованным и таким, ну, не таким, как обычно. — Черт, прости, Гуки, я… Господи, твое плечо, — в твоих глазах я видел страх и сильнейшее чувство вины. Ты тогда обрабатывал мое плечо, бинтовал его, и все это в полном молчании и жуткой неловкости, и это после всего того, что мы с тобой делали. Я не думал, что нам может быть с тобой так неловко. А затем твое «нам нужно поговорить», и у меня как будто почву из-под ног выбили. Мы сидели с тобой на кухне. Перед нами стояли чашки с горячим кофе, до которого никому дела не было. Ты нервно кусал губы, перебирал пальцами, ерзал на стуле, в то время как я неотрывно смотрел на тебя, боясь пошевельнуться. — Прости меня, — ты наконец-таки заговорил, тяжело вздохнув. — Я должен был рассказать тебе все с самого начала, с первой встречи, но… Я просто боялся, что, если ты узнаешь, то обязательно бросишь меня. Я просто хотел быть с тобой на подольше, Гуки, понимаешь? — я машинально кивнул. — Гуки, я болен. Я громко сглатываю: — Чем? — У меня биполярное аффективное расстройство. — Что это значит? — Это психическое заболевание, при котором чередуются депрессия и мания с промежутками нормального состояния. Сейчас у меня нормальное состояние, вчера была истерическая депрессия, а, например, когда я хотел забраться в музей или когда спонтанно купил 10 свитеров, или когда я говорил так, что и слова вставить поперек нельзя было, это все было маниакальное состояние. Я молчал. Ты тоже. Ты плакал, а я вытирал твои слезы своими пальцами. Ты тогда уснул на моих руках, пока я усиленно думал о сказанном тобой. Мы не виделись после этого три дня. Ты избегал меня, прячась за работой. Я ведь по голосу слышал, что ты лжешь. Боишься. Но, на самом то деле, бояться было нечего. Я принял решение быть с тобой до конца любого барометра. Когда мы вновь встретились, ты очень переживал. Ты все еще боялся. Спрашивал уверен ли я в своем выборе. Я был непреклонен. Я выбрал тебя вместе во всем твоим «багажом». Мы стали жить вместе. Я готовил нам завтраки, а ты ужин. Я занимался стиркой, а ты уборкой. Я поливал цветы, а ты вытирал с них пыль. Мы часто курили в окно, слушая Лесли Гор и запивая все это дело не слишком крепким пойлом, которое покупали в ближайшем алкомаркете. Джаз и блюз, сигаретный дым и ванильные аромосвечи, которых ты накупил однажды при очередном приступе мании, — все это было частью почти что каждого вечера. И все было замечательно до самого твоего двадцатисемилетия. Тогда тебе сорвало крышу. Спустя три дня после твоего дня рождения мы сильно подрались. Ты рассек мне бровь и чуть ли не пробил голову декоративным камнем, на котором сидела русалка. Мне снова было страшно. Истерзанные, в крови и синяках, с ушибами и дикой головной болью мы сидели в теплой ванной, пытаясь не разрыдаться. Тогда ты мне пообещал, что будешь лечиться. Но ты каждый раз срывался… И снова все по новой: истерики, сменяющиеся нескончаемой радостью; чувство ничтожности, сменяющееся завышенным ЧСВ; отсутствие аппетита, что сменялось на жор. А затем снова походы к врачу, разноцветные пилюли, полный отказ от никотина и алкоголя. В конце же срыв. — Чонгуки, — ты говорил очень тихо тогда, устало. «Еще бы, трое суток не спать» — Что, Юнги? — я гладил тебя по волосам. — Давай уедем? — Куда? — Во Францию. — Почему туда? — Ну, во-первых, тебе недавно предложили поехать туда по обмену; во-вторых, там очень красиво. Этого достаточно. — Откуда ты..? — Откуда знаю о предложении обмена? — я легонько киваю. — Когда тебя дома не было, твой куратор звонил нам на домашний. — Ох… — Почему ты не рассказал мне? Потому что ты бы сказал: «Дурак совсем? Езжай, конечно! Это такой шанс, малыш! Его нельзя упускать.» Ты бы улыбнулся так приторно, а я бы кричал, что никуда без тебя не поеду. Я просто боялся тебя беспокоить, я боялся тебя оставлять, да и вообще, без тебя мне никакие Франция, Исландия, Корея, Япония не нужны. — Хен, но как же твоя работа? — Милый, я могу редактировать тексты в любом уголке мира, — ты улыбался так сладко. — Давай, переедем? И вот через месяц мы оказались во Франции со всеми вещами. Ты все продолжал редактировать тексты научно-популярной и художественной литературы, а я все ходил на пары в университет Пьера и Мари Кюри, о котором взахлеб тебе рассказывал, пока ты слушал меня внимательно, снисходительно улыбаясь и кормя меня булочками с корицей. А когда у тебя снова был заслуженный отпуск, а у меня каникулы, мы поехали в Прованс — благодатное место среди пленительных холмов. Это место мы никак не могли воспринимать как реальность: все эти виноградники, оливковые рощи, кипарисы, поля пшеницы и лаванды. Ездя по разным деревушкам и городкам, начиная от Ла Гард-Адемар и заканчивая Карпантр, мы видели старинные крепостные стены, руины ренессансного замка и крепостных ворот, сад лечебных и ароматических трав, часовню Святого Михаила, которая знаменита редким скульптурным декором, совершенством линий и форм и многоугольной колокольней. Мы наблюдали прекрасный античный декор — богини ручья и плодородия, морские нимфы и много других римских мозаик, чуть дальше которых открывался замечательный вид на холмы и долину, где можно увидеть башню тамплиеров с бойницами и церковь Святого Михаила 12 века. Мы были на рынке трюфелей в Решеранше и гуляли по альпийским предгорьям. А под конец мы посетили  городок Трикастен, в котором была библиотека-музей. Я тебя тогда за уши оттуда вытаскивал.А после был кафедральный собор — строгая чистота линий, заимствованная из античной архитектуры, и древние капители. Тем же вечером мы гуляли, держась за руки, по старинным улочкам, на которых стояли прекрасные дома с фонтанами. А уже на рассвете любовались удивительным видом на долину Роны. А еще, что более важное, Прованс — то место, где мы впервые занялись любовью. Не тем грубым сексом, который нам обоим сносил крышу, а чем-то большим. Больше любви, нежности, тактильности, патетики в каждом движении пальцев рук. Поцелуи медленнее, тягучее, слаще. И все это на рассвете в доме почти у самых лавандовых полей. В воздухе витала сладость цветов и трав, доносились пение птиц и шелест зеленой листвы. Мы тогда почти до обеда лежали в постели, смотря друг другу в глаза, улыбаясь и напевая «Serre-moi».

Обнимать и кусать тебя одновременно, Впиваться ногтями в твою горячую спину, Умолять тебя вернуться ко мне и все сделать. О, все, чтобы увидеть, как ты уходишь и… возвращаешься. Увези меня туда, Дай мне руку, хоть я ее не принимаю, Оцарапай мне крылья, я улетаю. И дай мне покоя хоть раз. Тысячу раз мы взлетаем, Надоело исподтишка. Обними меня покрепче, обними, Чтоб задохнуться от тебя.

Это было последнее утро в Провансе. И я бы все отдал, чтобы вернуться туда снова. С тобой. Мы бы снова лежали в обнимку, пели и улыбались до ушей, греясь в лучах летнего солнца. Но по возвращении в Париж ты снова начал сходить с ума. И твои истерики приобретали все более ужасающий характер. В конечном итоге, тебя у меня забрали врачи. И я не видел тебя целых два месяца. Нам не разрешали видеться. Я тогда напивался, прогуливал пары, много курил и звонил на твой мобильный, который всегда был не в зоне доступа. Единственное, что я мог, это говорить с твоим лечащим врачом, который вешал лапшу мне на уши, говоря, что ты идешь на поправку. Он говорил мне это каждый раз, когда я ему звонил, на протяжении четырех месяцев. Ты «шел на поправку», но нам все также не разрешали видеться. Это меня медленно убивало: видеть тебя только на фото и слышать твой прокуренный голос только на видео, на которых ты громко смеялся и рассказывал мне о звездах. И я думал, что может быть хуже… Но один звонок… Он добил меня окончательно. Я тогда сидел дома и курил уже третью сигарету подряд, запивая едкий дым неразбавленным бурбоном. Было уже десять часов вечера, пятница, поэтому я очень удивился, когда твой врач позвонил. — Да? — Добрый вечер, мистер Чон. Мне очень жаль, но Мин Юнги… — Что с ним? — мое сердце билось как остервенелое. — Его больше нет. — Что? Вы несете какой-то бред, — а у самого слезы уже вовсю по лицу. — Сегодня ровно в девять вечера Юнги покончил с собой. Нам очень жаль. Дальше я уже ничего не слышал. Я просто смотрел в стену и беззвучно плакал. Эй, Мин Юнги, как ты мог? На следующий день я пришел к твоему врачу в кабинет: — Биполярное аффективное расстройство — действительно тяжелое заболевание. Однако следовало иметь в виду, что ранняя диагностика и правильно назначенное лечение могут затормозить развитие болезни и обеспечить качественную ремиссию. Но, к сожалению, лечения, как такового не было на тот момент, когда вы жили в Корее. — Он часто срывался… — Да. — Почему вы не разрешали нам видеться? — В первый месяц это было необходимо. В последующие месяцы его состояние ухудшалось. У него были практически не контролируемые истерики, вспышки ярости, затем резкое снижение энергии и апатия. Он мог сутками лежать на койке, вставая лишь для того, чтобы справить нужду и сделать пару глотков воды. Но самым тяжелым временем для него были последние две недели. У него были смешанные состояния. Он испытывал симптомы депрессии и мании одновременно. Обычно, пациент описывает симптомы повышенной активности, «взвинченности», одновременно с болью и отчаянием. Воспринимается все это пациентом как неприятное ощущение и предрасполагает к совершению суицида или принятию наркотических средств. Так было и с Юнги. Врач еще долго о чем-то говорил, но я не слушал. Я молча сидел с непроницаемым лицом, по которому катились слезы. А когда врач договорил… Ох, так я, наверное, никогда ни на кого не кричал. Я был в бешенстве. Я винил его во всем: в отказе на встречи, в плохом лечении, в том, что не уследили. Как можно было позволить стащить нож пациенту с таким диагнозом, зная, что у него в последнее время уровень суицидальных наклонностей просто зашкаливает? Я кричал, плакал, бил его в грудь, пока меня от него не оттащили санитары, что вкололи мне снотворное. А после я все сообщил твоей матери, которая тут же прилетела первым рейсом. Затем твоя кремация и прощальная церемония. Я после всего этого пытался ходить в универ, но я не мог. Я был слишком подавлен. Я забывался в алкоголе и табачном дыме, который ты так любил. Я слушал песни на твоем старом плеере, который мне оставила твоя мать. Прослушивание твоих старых треков, перелистывание стопок бумаг, которые уже как семь месяцев пылились на твоем столе, мальборо, белое сухое Le «G» de Chateau Guiraud, твоя большеватая одежда, висящая на плечиках рядом с моей в огромном шкафу, твоя зеленая зубная щетка, твой парфюм и твои любимые оранжевые простыни — это все заставляло мой шифер медленно, но верно ехать. Поначалу я просто не мог принять твою смерть. Это отражалось в том, что я все еще готовил на двоих, стирал твои вещи, просил тебя закрыть окно, писал тебе сообщения и записки дурацкие. Позже я стал видеть тебя в каждом прохожем, точно думая, что это ты только что зашел в ту булочную, которая почти у нашего дома, что это именно ты сейчас смеешься где-то в толпе, что именно ты чертыхаешься сейчас хриплым голосом, вытирая ладонью запачканные мелом брюки, и что именно ты будишь меня по утрам, нежно касаясь пальцами, а вовсе не ветер, что дует из постоянно открытого окна. А после все стало хуже: я стал тебя слышать. Я говорил с тобой часами напролет о каких-то несуразицах и более важных вещах. Рассказывал тебе все-все-все. А ты смеялся и звал к себе. Только вот, где это «у тебя», не говорил. В начале весны же я начал тебя видеть. Буквально. Тогда я начитался статей о галлюцинациях и купил в аптеке какие-то голубые капсулы, которые мне не помогали. Я пытался тебя не замечать. Но мой игнор доводил твою галлюцинацию до истерик. Прям как тебя при жизни. И тогда я перестал тебя игнорировать, начав жить, как прежде. Ну, если не считать универ, из которого меня отчислили. Пары по высшей математике я сменил на работу грузчиком в магазине, чтобы был в десяти метрах от нашего дома. И вот так я жил: просыпался рядом с галлюцинаторной версией тебя, завтракал, шел на работу, возвращался домой, ужинал, а после чего до позднего вечера говорил с тобой. Я говорил о том, как провел день, как у меня дела, как дела у твоей мамы, а после спрашивал, как провел день ты. А перед самым сном я всегда говорил тебе о вещах, о которых сожалею или которые хотел бы повторить. А ты обычно говорил о космосе, смешных собаках, роще Роны, сдержанности и красивых цитатах. А после дополнял все это абсолютно неподходящими фразами: — Мы всегда будем там, где живет романтика и умирает хороший вкус. И вот сегодня снова… Проснувшись, я вижу тебя, мирно спящего на второй половине кровати, пока солнечное утро превращается в пасмурный день и наоборот. И ты выглядишь так реально в свете весеннего солнца, что я уже почти совсем уверен в том, что выдумал твою смерть. Я почти совсем уверен, что не было никакой больницы и смешанных состояний. Я почти уверен, Мин Юнги. — Добро утро, — мурлычешь ты, просыпаясь. — Доброе. Сегодня выходной, теплая погода и приятный ветерок. В колонках играет «France Gall — Laisse Tomber Les Filles», которой ты подпеваешь, покачивая худыми бедрами в такт. В моих руках дымящаяся самокрутка. Я смотрю как ты танцуешь в мою сторону, падая на стул, что напротив меня. Ты болтаешь о чем-то своем, пока я смотрю вдаль. И вот ты все говорил о чем-то неважном, а затем снова позвал к себе. — Юнги? — М? — А «к тебе», это куда? — Гуки, малыш, ты ведь все прекрасно понимаешь, — улыбка твоя приторная съедает мое сознание. — Знаю… Я скоро буду, Юнги. — Здорово, — ты ударяешь ладошками и лыбу тянешь от уха до уха. С неделю я думаю, как именно к тебе прийти. И выбор неожиданно падает на «Донормил» и канистру бензина, потому что… Потому что. День «Х» попадает на холодный майский денек. Снова сыро, снова дождь вовсю. — Самое время разжечь костер. И вот десять таблеток снотворного запиваются тростниковой водкой, вот я, еле передвигаясь, разливаю бензин, а вот я ложусь на кровать и курю, слушая как ты поешь.

Я пишу открытку, отправляю тебе…  Она тебе пришла?  Я посылаю всю свою любовь тебе.  Ты — свет луны для моей жизни,  Каждую ночь.  Я отдаю всю свою любовь тебе.  Мое бьющееся сердце принадлежит тебе.  Я прошел много миль, пока нашел тебя.  Я здесь, чтобы чтить тебя.  Если я все потеряю в огне,  Я посылаю всю свою любовь тебе.

И вот недокуренная самокрутка летит на пол, заставляя бензин загореться ярким пламенем. Я вижу, как ты улыбаешься, сидя у моих ног, так искренне, так легко, что я сам не могу сдержаться. Я улыбаюсь, видя, как языки пламени охватывают мебель, и закрываю глаза. Последнее, что я слышал, это твое пение и звук трескающегося дерева.

С каждым вздохом, на который  Я способен  Здесь, на этой земле,  Я посылаю всю свою любовь тебе.  И если ты еще можешь сомневаться,  То будь же убежден:  Вся моя любовь — для тебя…