Бога нет, по крайней мере, он не с нами.

«Лишь те способны ощущать жизнь, кому часто случается быть на краю смерти.»

Джавахарлал Неру

Бога нет, по крайней мере, он не с нами. Сегодня был мой первый день в качестве волонтёра в хосписе. Скажу так: я раньше мало думал о смерти до того момента, пока не попал сюда. Но сейчас я не жалею, что мне довелось поработать здесь. Это был опыт, огромный опыт, не скажу, что приятный, но уж точно незабываемый. Об этом буду помнить всю оставшуюся жизнь. Та неделя изменила меня, сорвав все маски и разбив скорлупу, которой оброс каждый из нас. Теперь я никогда не стану прежним, эту боль пронесу через многие годы, словно самое важное сокровище, потому что только тогда я был по-настоящему живым. Это место напрочь убирает амбиции и притворство, полностью обнажая душу, и ты становишься тем, кем должен был быть, без всей мишуры и напускного безразличия.

***

Я тихо отворил дверь в палату, и в глаза сразу бросилось шесть коек, сиротливо ютившихся около стены. Комната была очень маленькой, но безумно уютной, здесь ты чувствуешь себя комфортно, а маленький телевизор в самом центре придает ещё больший шарм. Огромное окно, почти на пол стены, было приветливо открыто, где прохладный ветер играл с лёгкими, как перышко, занавесками. Оглядев всё вокруг и убедившись, что не ошибся палатой, я прошёл в комнату, прикрыв неплотно дверь. Меня ждал мой первый пациент и нужно было выяснить: где его кровать, поэтому пришлось нарушить мирное молчание, царившее до этого в комнате. — Стайлз Стилински, — немного надменно выпалил я, за что был награждён испуганными взглядами мальчишек, которым от силы было не больше пятнадцати лет. В сердце неприятно кольнуло, когда я заметил сходство между ними. У всех была боль в глазах, такого не должно быть у почти еще детей. Это неправильно. До этого показавшаяся уютной спальня начала вызывать омерзение. Кое-как справившись с рвотными позывами, я вымученно улыбнулся, стараясь немного сгладить нарастающее напряжение. — Это я, — подал голос паренёк на самой дальней от двери кровати. Подойдя к нему ближе, мне пришлось покрепче ухватить свой журнал, чтобы дрожащие руки не подвели. Мой первый день, это всё нервы. Если бы не это долбанное стечение обстоятельств, то я никогда бы не попал в хоспис, а мирненько сидел в фирме за кипой документов и знать не знал о человеческой боли. До этого погребённые чувства сострадания и жалости стали вырываться из плотно сплетенного кокона, словно гусеница, готовая вот-вот стать бабочкой. Но я не мог позволить этим чувствам поглотить себя. Не мог пустить долгие годы борьбы на самотёк из-за больных детей, коих было просто уйма. Если каждому отдать частичку себя, то что от меня останется? Нет, я с самого начала знал, что мне нужно отключиться, ни в коем случае не привязываться к ним. Кто знает, может, завтра их уже не станет, так зачем лишний раз травмировать душу, ведь их привезли сюда умирать. Я осторожно присел на край кровати и попытался разглядеть мальца. Но почему-то в память врезались шоколадного цвета глаза, полные надежд. Мне стало любопытно: на какое чудо может рассчитывать этот юнец, находясь в паре дней от смерти? Наверное, нам, здоровым людям, не понять то чувство веры, пусть и неоправданной и немного глупой, но это единственное, что у них осталось. Последний огонёк, что теплит в них жизнь, последняя искра, что не угасла, тот корабль, что держит их над водой, спасая от неминуемой гибели. Теперь вопрос времени: как долго они смогут прожить, пока тьма окончательно не поглотит их маленькие, еще неокрепшие, тела. — Дерек, — представился я и тут же поспешил задать очередной вопрос. Голос мой был сухим и безэмоциональным, словно перед тем как придти сюда, кто-то нажал кнопку «отключить чувства», но только я знал, с каким трудом держал себя в руках, с каким упорством душил в себе болезненное сострадание. Внешне я снова облачился в одну из своих масок, которую люди часто надевают, стараясь скрыть от посторонних свои хорошие качества. Никто не может объяснить зачем, просто, так нужно. Кажется, что так будет менее болезненно, если взять и отключиться от происходящего вокруг. Глупо, знаю, но другого способа нет, нужно продолжать делать вид, что всё хорошо, даже если это совершенно не так. — Итак, что тебя беспокоит? — будничным тоном спросил я, словно находился в обычном месте со здоровым человеком и спрашивал про погоду. Моя манера, кажется, пришлась Стайлзу по вкусу, видимо, людям с особенностями приятно, когда с ними обходятся как с нормальными. — Спасибо… — Ты можешь называть меня просто Дерек, — помог я ему. — Хорошо, — дрожащим голосом ответил парень, слегка улыбнувшись. Хотя стало ясно, что любое движение давалось ему с большим трудом. — Я отлично себя чувствую. Но вопреки его словам предательская дорожка крови, пробежавшая от носа к подбородку, выдала Стайлза с головой. Я машинально опустил руку в халат и протянул белый платок, которым он поспешил воспользоваться. В ту же секунду бордовые пятна изуродовали до этого девственную ткань, и мысли о не сочетании цветов посетили мою голову. — Спасибо, Дерек — протянул парень, возвращая мне уже розовую тряпочку. — Оставь себе. Тебе нужнее. Не в силах больше смотреть на мучения парня, я поспешил выйти из палаты, так и не сделав нужные записи. Хотя кому они нужны?! Ведь после смерти мальчика это будут всего-то жалкие исписанные бумажки, которые станут пылиться в картотеке. Медсестра, что до этого стояла возле входа в палату, оживилась, когда я наконец закрыл за собой дверь. — Ну что, вы заполнили бланки? — вежливо поинтересовалась она и даже протянула руку, чтобы забрать у меня бумаги. — Нет, извините, — как нашкодивший подросток ответил я. Ей понадобилось пару секунд, чтобы понять в чём собственно обстоит дело. — Оу, вы же новенький, — теперь её тон стал более снисходительным. И словно зная о моих внутренних монстрах, продолжила. — Вы привыкнете. Она развернулась на каблуках в обратную сторону, но прежде чем отойти на пару шагов, я всё же спросил. — Зачем? Зачем всё это? Они ведь умирают. Так к чему эти мучения? Девушка слегка повернула голову и начала молчать, обдумывая вопрос. Я уже не надеялся услышать ответ, но она сказала: — Мы делаем их смерть менее болезненной. Эти шесть слов надолго впечатались в мою память и каждый раз, когда мне приходилось видеть смерть, я снова и снова повторял их.

***

Утро выдалось серым и пасмурным, что отразилось на моём настроении. Промокший и злой, я вошёл в больницу, на ходу стряхивая ещё не успевшие впитаться капли дождя, но стоило посмотреть вокруг, как на душе сразу потеплело. Больные дети, чьи дни состояли из боли и мук, счастливо улыбались, бегая по коридору. От такой картины оттаять может самое ледяное сердце, и моё не было исключением. Немного отойдя от увиденного, я поспешил нацепить на себя халат и приступить к выполнению своих прямых обязанностей. Сегодня мне поручили «тележку радости», где разместились всякие вкусности, которые я ни то, что не пробовал, а даже видать не видывал. Конечно, были тут и банальные крекеры, шоколад, мармеладные мишки и прочая «детская еда». Как мне объяснили, всё это жертвуют обычные люди или родители пациентов, стараясь хоть немного скрасить последние дни больных детей. Кто я такой, чтобы осуждать их. Моя обязанность — разнести всё это по палатам, что я и поспешил сделать. Столько радости я не видел за все прожитые годы. Действительно радости, искренней и безудержной, всё это было в новинку для меня. Они словно заново учились жить и наслаждаться каждым прожитым днём, заражая окружающих. А всего пару лет назад я закатил истерику своим родителям, когда они отказались купить мне айфон, хотя у всех моих друзей он имелся. В те минуты я чувствовал себя самым несчастным, самым обиженным ребёнком на земле, а сейчас становилось противно от самого себя. Те проблемы были настолько надуманны и неправильны, ведь в тот самый момент другие просто мечтали жить. Так мало, но в то же время, так много, как всё-таки бывает несправедлива судьба по отношению к другим.