Кровь Севера

***

Несмотря на хищную улыбку, играющую на губах, похожую на оскал насытившегося волка, руки Сансы вспотели и тревожно плясали. Это была не первая смерть, на которую ей приходилось смотреть. Но это была первая смерть, на которую ей смотреть понравилось. И именно этого Санса так отчаянно испугалась: того, что, проведя столько времени в обществе Рамси, дикого животного в человеческой плоти (оттого еще более устрашающего), она сама стала диким животным. Девушка зашла в свои покои на подгибающихся ногах — чугунная дверь гулко захлопнулась за её спиной, обдавая Сансу порывом холодного зимнего ветра, который она даже не заметила. Просто прошагала к своей огромной кровати, знакомой с детства, до боли родной. Рамси запрещал Сансе выходить из их общих покоев, и она так ни разу и не навестила ни старых, помнящих её служанок, ни запустелые и заросшие паутиной родительские покои, ни свою маленькую, уютную комнатку на вершине одной из утыкающихся в небо башен. Взгляд девушки, наконец сфокусировавшись, наткнулся на замершую темную фигуру. Она показалась Сансе чужой в картине родных покоев и всё же, почему-то, родной в равной степени. Джон. Сидел среди устланной мехами постели, спрятав лицо между колен. Её брат. На нее накатила неожиданная волна нежности к сгорбившейся на бархатном покрывале фигурке, совсем маленькой без привычной меховой мантии, накинутой на плечи. Волосы Джона были распущены и разбросаны по плечам и лицу. Взгляда не было видно, но почему-то Сансе показалось, что он был точно такой же — отчаянный, почти по-детски испуганный — как и у нее самой. — Джон, — негромко окликнула она, спуская свою новёхонькую черную мантию вниз по узким плечам. Сноу мгновенно поднял голову, обнажая испуганно-тревожный взгляд темных глаз. Санса подняла мантию с пола и слабо улыбнулась. Того, кто в свои неполные восемнадцать лет уже познал предательство и смерть, лучше не пугать неожиданными звуками. Бастард чуть выдохнул, слабо улыбнулся и похлопал рукой место около себя: садись, мол. В воздух тут же поднялось облако пыли, скромное, почти незаметное. Но сердце девушки сжалось от дряхлой неухоженности их родного дома. Воспоминания о днях, когда во дворце горел каждый камин, а изо всех комнат доносились громкий смех и песни, кажется, захлестнули их обоих, и они подарили друг другу по еще одной горьковатой улыбке. Санса села возле напряженного плеча брата, легонько прижавшись к нему своим. По телу пробежала дрожь от тепла, от жажды жизни, которая чувствовалась в Джоне даже сейчас, даже сквозь одежду, согревая его кровь, а заодно и Сансу. В последнее время любые прикосновения стали болезненно даваться девушке, раньше так любившей и горячие объятия матери, и сдержанное похлопывание отца, и дружеские толчки братьев. Каждый раз, когда кто-то ненароком касался Сансы, нутро её сжималось до размера горошины и побуждало спрятаться или обороняться. И за это она ненавидела Рамси больше всего. За то, что он доказал ей: бывают мужчины похуже самых бешеных собак. От всплывшего в памяти ощущения его жесткой руки на своих оголённых лопатках девушка съежилась и почти неосознанно плотнее прижалась к Джону. — Как ты? — с полузабытой заботой спросил он, кажется, по-волчьи учуяв её волнение. Санса молча покачала головой. Она не сможет объяснить — ему придется самому понять её. Понять, что в борьбе с этим гнусным щенком она потеряла самое важное — саму себя. Ту мечтательную, смеющуюся девушку, какой она была, когда в последний раз покидала эти стены. Облачившись в броню из своей боли по совету своего мудрого первого мужа, девушка решила, что никто теперь не сможет ранить её. Никто не сможет добраться до тех глубин её души, куда когда-то проникал любой желающий. И никого она теперь не сможет полюбить.

***

После победы над Болтонами жизнь в Винтерфелле будто бы стала возвращаться в прежнее, ещё не совсем позабытое русло. В короткие сроки Санса избавилась от всего, что напоминало о Рамси, в том числе и от его собак. Пристрелила их всех из тонкого отцовского лука, обычно висевшего в тронном зале. «Несет быструю смерть» было вырезано ловкой рукой мастера на внутренней стороне изгиба. Сансе нравилась эта фраза. Джон с любовной усмешкой наблюдал за тем, как сестра бегает, громко раздавая приказы и отчитывая неспешно идущих крестьян. Он часами сидел на вершине одной из небольших смотровых башен, следил за пышными поварихами, стройными конюхами и могучими кузнецами, которые радостно возвращались к своей работе. Каждый из них расцветал на глазах, чувствуя возвращение хозяев, возвращение холодной крови Старков в каменные жилы Винтерфелла. Джон получал невыразимое наслаждение каждый раз, когда стайка ребятишек, все ещё напуганных, но более жизнерадостных с каждым днём, пробегала мимо него с громким смехом, догоняя один другого; когда старый хозяин псарни с довольной улыбкой вёл на поводке только что купленную, визгливо лающую гончую; когда знакомая с детства молочница проходила мимо и кричала ему своим звучным, почти мужским голосом: — Вы бы поостереглись, маленький господин, больно высоко падать. Джон получал удовольствие каждый раз, когда не замечавшая его раньше прислуга, низко кланялась и дарила ему благодарные улыбки. И каждый раз, когда в обеденное время по всему дворцу разносился запах пекущегося теста. Тогда Джон, принюхиваясь, принимался гадать, какой пирог сегодня будет ждать их на столе. Всё это возвращало его в детство, не такое уж и счастливое, но принесшее много волнительных воспоминаний. Согревало его закованную в горький опыт, но еще такую мальчишескую душу. Вызывало улыбку на ссохшихся губах. И всё же больше всего его согревал вид проносящихся по площади огненных волос, развевающихся и путающихся от быстро шага, и чуть заметного облака пара, вылетающего из её приоткрытых губ. Из приоткрытых губ его сестры — хранительницы Севера, Сансы Старк.

***

— Почему бы вам не пожениться? — спросил их однажды за обеденным столом новый мейстер, дожевывая сочный пирог из куриных сердец, которым Санса тут же поперхнулась. Джон поставил только что поднятый кубок с вином обратно на стол. Уловить ужас, промелькнувший в глазах его сестры успели и он, и мейстер — рука девушки задрожала. Она попыталась скрыть это, постучав тонкими пальцами по лакированной поверхности красного дерева их обеденного стола. Тут к столу подбежала полная повариха Вера, схватила мейстера за длинный рукав его одеяния, неопрятно смоченный красным вином и потянула за собой к веселой танцующей толпе, оставляя во главе стола двоих смущенных молодых и как струну натянутую атмосферу. Пальцы Сансы заколотили по столу с пугающе частой периодичностью. — Этому не бывать, — металлическим голосом выговорила она, отхлебывая вина и с силой опуская серебрённый бокал. Стул с грохотом отодвинулся под её синим платьем, которое, как считал, но не успел сказать Джон, так хорошо подчёркивало синеву её глаз. Санса спешно протерла рот салфеткой, сделала для Джона приличествующий реверанс и ушла, шурша своим ситцевым подолом.

***

Идея разлетелась по замку с обычной для таких идей скоростью — за одну ночь. Уже на следующий день по всему Винтерфеллу не смолкали разговоры о том, как хорошо бы смотрелись вместе молодые и прекрасные Джон и Санса, как счастливы бы они были в браке, и как невероятно это укрепило бы весь Север и династию Старков. Две фигуры — воинственный, благородный, молчаливый Джон и нежная, энергичная и женственная Санса — соединялись в умах большинства в одну гармоничную, идеальную картинку. Картинка эта была будто бы вырезана из любимых старых книжек Сансы: красивая, мечтательная барышня и рыцарь, пришедший спасти её. Вот только мечтательности в ней больше не было, да и рыцарь немного опоздал. В жизни сказок не случается — это Санса уяснила в какой-то из множества моментов насилия над ней, морального или физического. Были и противники этого союза. Старые люди, ещё помнящие горести своей жизни при правлении Эйегона Безумного, говорили с опаской, что кровосмешение, пусть и не самый худший его вариант, до добра не доведет. Но кто станет слушать ворчание стариков, когда так хорошо смотрится картинка? Санса начала избегать Джона. Обходила стороной ту башню, на которой он привык сидеть, за столом ела быстро и молча, чаще обычного запивая пищу вином. Её тонкие руки подрагивали каждый раз, когда Джон садился рядом с ней на собраниях или совете, и он начал избегать её в ответ — только для её спокойствия. И всё же мысли его не могло оставить осознание того, что идея их женитьбы не лишена здравого смысла. Джон начал невольно присматриваться к Сансе и еще более невольно — сравнивать её с Игритт. Воспоминания о ней, запрокидывающей свою огненную голову в заливистом смехе, о ней, приглаживающей его спутанные ветром волосы, о ней, прижимающейся к нему своим горящим телом, отдающей ему себя всю, сбивали Джона с толку, расстраивали, и на лице его чаще обычного стала появляться отцовская угрюмость, однако всё еще немного детская. Каждый раз, когда он пытался представить себя с кем-то другим, Игритт хохотала в его голове, сверкая своими зелеными глазами: — Ты не смог покорить дикарку, Джон Сноу, — говорила она звучным насмехающимся голосом, — Так что же тебе остается, кроме женитьбы на беспомощной барской голубке? Но чем дольше Джон присматривался к Сансе, тем больше он замечал, как она изменилась, практически во всем. Беспомощности в этой девушке, прошедшей через жестокость, насилие и унижение, через предательство и через страх, такую гору страха, что даже ему было трудно представить, беспомощности в ней не было ни капли. В глазах стальным цветом блестела решимость пройти через всё ожидающее её впереди, ни разу не склонив головы, ни разу ни перед кем не склонившись. Блестела готовность переломить через колено любую судьбу, которая была ей уготована, и создать новую, свою. Джон восхищался этим возрожденным человеком, сильной женщиной, которой она стала, и не мог не испытывать к ней самых нежных братских чувств и самых глубоких чувств взявшейся непонятно откуда преданности. Нет, она не была похожа на Игритт. Во всех её движениях скользила такая грация и изящество, которых в дикарке никогда не было и не могло быть. Каждый сестринский наклон головы напоминал Джону о прошлом, которое он так старался оставить позади, став стражем Ночного Дозора. Каждый взмах её руки будто бы рисовал в воздухе давно забытые картины детства рук его названной матери, ненавидящей его, но не ненавидимой им. Она не была похожа на Игритт. Огонь её волос был чем-то спокойным и сильным, осенним дуновением ветра, вальсом опавшей листвы. Бледность её кожи была чем-то домашним, хрупким и родным. И Джон не мог не любить её. Любить совсем не так, как он любил Игритт, а так, как будто бы уже давно велело ему его сердце.

***

Санса зябко куталась в шерстяное покрывало, связанное когда-то её матерью, покрытое ярким цветочным рисунком. В детстве девушка не расставалась с ним не на секунду: оно завораживало своей красочностью и будто бы раскрашивало неуютный серый пейзаж Винтерфелла в сказочные цвета. А еще оно навсегда сохранило чуть уловимый запах матери, который для каждого из детей Старков был чем-то своим. Они проводили холодные вечера в каминной комнате отца, споря о том, чем пахнет мама. Арья гордо заявляла: пряностями и прелыми опавшими листьями. Бран — тогда еще высоким, совсем мальчишеским голосом — говорил про молоко и заботу, и сколько бы ему не объясняли, что у заботы запаха нет, он упрямо стоял на своем. Но теперь и Санса это чувствовала — давно позабытый запах родных рук, так просто ассоциирующийся с заботой. И всё же для нее Кейтлин всегда пахла счастьем. И если бы мать оказалась сейчас рядом, то Санса непременно спросила бы, в чем же секрет этого счастья, которое та, словно сияющая водная гладь, отражала от окружающего мира и дарила всем своим близким. Огонь в камине Сансы вспорхнул в последний раз и затих, оставив комнату в пустой, холодной темноте. Девушке не спалось. Слишком многое волновало её, тревожило и путало мысли, не давало покоя. Санса опустила ноги в мягкие бархатные туфли, пропустила кисти сквозь рукава расшитого мехом багрового халата и поднялась. Воспоминания о старой отцовской комнате, где он читал детям истории про древних людей и отважных рыцарей, переполнили её. Она взяла висевший на стене факел и, освещая им дорогу, направилась вниз по крутой винтовой лестнице. Девушка долго бродила по пустующему замку. Из холла все еще доносились звуки затухающего гуляния, которое они с Джоном устроили своим людям в честь успешного завершения сбора урожая. Служанки, припечатанные к стене любвеобильными пастухами и поварятами, стыдливо хихикали при виде идущей Сансы и убегали, игриво увлекая своих кавалеров за собой. Старки ушли с пира раньше всех. Джон, удрученный своими мыслями, ел совсем мало и уже вскоре встал из-за стола, поклонился всем сидящим и ушел, чуть растрепанный и растерянный. Санса покинула празднование почти сразу после него. Проходя мимо покоев Джона, девушка не услышала ни одного звука и решила, что тот уже смотрит известные лишь старым Богам сны. Сноу всегда был для неё загадкой. Его серые глаза, с самого детства смотревшие на нее прямо и нежно, ещё тогда ставили её в тупик. В конце концов она просто переняла ненависть матери, которой так восхищалась, чтобы не разбираться в паутине своих чувств к этому кудрявому черноволосому мальчугану. Позже она узнала, что Джон не является её родным братом, и ненависть сменилась презрением: мужчины не королевских кровей мало интересовали ту горделивую, высокомерную девчонку, какой Санса была. Когда он ушёл в Ночной Дозор, не простившись с ней, Санса не почувствовала ровным счетом ничего — была уверена, что никогда в жизни больше не увидит его глаз, смотрящих на нее с надеждой, а позже — со смирением. Она верила в начало новой, прекрасной жизни. Однако, чем менее прекрасной оказывалась её новая жизнь, тем чаще она вспоминала о своей семье. И чем больше членов её семьи лишалось жизни, тем чаще она вспоминала о Джоне. Но лишь в первую ночь с Рамси она впервые испытала то обжигающее чувство вины, которое преследовало и угнетало её до сих пор. В ту ночь, когда поняла: Джон — ее последняя и единственная надежда. Роли поменялись в мгновение ока — Сноу уже не был тем беспомощным маленьким мальчиком, а во рту Сансы давно уже не было серебрённой ложки. Чуть запыхавшись, девушка, наконец, добралась до верхушки башни, где находилась каминная комната. Она взялась за холодное железное кольцо и потянула на себя тяжелую дверь. Та отворилась почти бесшумно, обдавая Сансу струей горячего воздуха, пахнущего искрами. Камин здесь по её приказу зажигали каждую ночь — в память об отце. Девушка переступила невысокий деревянный порог и захлопнула за собой дверь. За эти годы комната ничуть не изменилась: все так же стояли высокие дубовые шкафы, набитые старыми, пыльными книгами, все так же трещали полена в каменном обрамлении камина и все такими же уютными казались обитые ситцем диванчики, повернутые к огню. Санса потянулась за книгой к полке над креслом, заглянув за спинку дивана, и книга тут же вывалилась из её рук — прямо на голову мирно дремлющему Джону. Тот подскочил, словно его хлестнули плетью, рука рванулась к пустующим ножнам, и он начал сонно и встревоженно озираться, пока не увидел перед собой не менее напуганную Сансу. — Прости, — пропищала она, прикладывая руки к губам, подаваясь к нему, словно желая погладить ушибленное место, и тут же отступая. Джон опустил взгляд на лежащую на полу толстую «Историю древних племен и народов», перевел обратно на Сансу, в глазах его что-то засветилось, и они оба одновременно покатились со смеху, хватаясь за животы. — Если уж ты хотела убить меня, то могла бы придумать менее жестокий способ, — говорил Джон, заливаясь громким хохотом, — Тупым предметом всегда больнее. Санса хихикала, как девчонка, смотрела, как блестят на свету его растрепанные волосы и удивлялась, почему она вообще избегала этого смешного и любимого мальчишку. — Уже ухожу, — сказал Джон, всё еще ухмыляясь и поднимая руки ладонями к ней. Интересно, шершавые они или гладкие? Эта мысль, совершенно неожиданно родившаяся в мозгу Сансы, тут же смутила её и вызвала легкий румянец. — Нет, что ты, — сказала девушка, подаваясь к нему еще ближе и выразительно смотря в глаза — Прошу, останься. Джон недоверчиво осмотрел её с ног до головы и, встретившись с уверенным взглядом, неловко кивнул и сел обратно на диван. Санса, шурша подолом халата, укрывавшим под собой легкое ночное платье, подошла к дивану и устроилась рядом, оставаясь, однако, от брата как можно дальше. Они оба уставились на обугливающиеся поленья, каждый в своих мыслях друг о друге. Сноу повернул голову к сестре и увидел, как на щеках её и на фигуре танцуют огненные блики, раскрашивая весь силуэт девушки в теплые цвета. Джон не мог оторвать глаз от этой грациозной пляски, зажигающей в глазах Сансы чуть нахальный блеск и создающей с её цветом волос не виданую им никогда прежде гармонию. Он думал о том, как часто в детстве ему хотелось провести рукой по таким длинным, гладким локонам, погладить и пощупать каждый из них, узнать, как и чем они пахнут. Не по её волосам, о нет — по волосам единственной известной ему матери, Кейтилин Старк. По её лицу, всегда такому собранному и холодному с Джоном и такому солнечному с другими детьми. Как ему хотелось, чтобы её длинные сухие пальцы с нежностью провели по его макушке; чтобы сжатые в презрительной усмешке губы распустились и оставили на его лбу влажный, теплый поцелуй. — Как же удивительно ты похожа на мать, — сказал Джон чуть охрипшим, тихим голосом, завороженный своими детскими воспоминаниями. И струны его души, порванные много-много лет назад, будто бы снова издали звук. Одну короткую, надрывную ноту где-то на краю его сознания. Санса повернулась к нему и, сама того не желая, улыбнулась: столько в глазах его было любви — не к ней и не к матери, а ко всему миру. Улыбка переросла в шуршащий смех, который коротко прокатился между ними и исчез в бушующей тишине. Джон неуверенно, робко протянул свою руку, всю в шрамах и порезах, и аккуратно накрыл ею девичью ладонь. Шершавые, подумала с улыбкой Санса и накрыла его руку сверху своей. Они просидели так, в полной тишине, пока за окном не показались первые признаки рассвета — небо посветлело и послышались звуки по-осеннему угасающей природы. Огонь в камине давно потух, но им не было холодно, ведь они наконец-то, впервые за долгие-долгие годы чувствовали себя дома. Но чем светлее становилось в комнате, тем заметнее была стена, разделявшая их. Атмосфера теряла свои тепло и уют, напряжение ощущалось ими всё больше и больше, и, наконец, Санса отпустила руку Джона и сложила свои на коленях. — Думаю, начать следует мне, — сказала она полустальным тоном, обхватывая себя пальцами и впиваясь ноготками в бархатный халат. Джон кивнул, хоть и знал, что она этого не увидит. — Нам стоит пожениться через два месяца, на день отцовских именин. Стол будет готовиться в любом случае, а так мы сэкономим бесценные в преддверии зимы ресурсы. Также нам не нужно будет через силу выдумывать свадебные речи — каждый из нас упомянет отца, то, как бы тот прореагировал, будучи живым, и на этом можно закончить. Кроме того, Карстарки и Гловеры согласились в честь подарка предоставить нам дичь со своих лесов… — Санса, Санса, подожди, — воскликнул совсем сбитый с толку Сноу, снова ухватив её за руку и смотря на девушку большими удивленными глазами, — О чем вообще ты говоришь? — О нашей с тобой свадьбе, Джон, — сказала она, не вырывая руку, но чуть морщась от принужденного прикосновения, — Я думала, ты понял. Сноу ошалело смотрел на нее несколько секунд, а затем вскочил и начал нарезать спешные круги по комнате, теребя обернутый вокруг его талии кожаный пояс. Санса спокойно наблюдала за его передвижениями со своего места. Глаза девушки приобрели холодный блеск, и Джон снова увидел в ней Кейтлин — такой, какой тот слишком хорошо её знал. — Ты вполне можешь выразить свои возражения, если тебе угодно, — сказала Санса, утомившись от мельтешащего в глазах образа брата, в котором явно накипало то ли возмущение, то ли бессильная злость. — Возражения? О, я выскажу тебе свои возражения, сестра, не сомневайся, — почти закричал он, останавливаясь и вглядываясь в нее, — Три недели, три! Ты ведешь себя так, будто меня не существует, будто я для тебя меньше, чем пустое место. А потом ни с того ни с сего заявляешь, что через два месяца мы свяжем наши жизни навсегда? Так расскажи, сделай мне милость, как именно я должен реагировать на такое известие? Санса вздохнула и взгляд её немного потеплел. — Прости меня, Джон. Мысль о нашей женитьбе тогда явилась для меня совершенной неожиданностью, и я долго не могла совладать с собой. Идея еще одного брака казалась мне страшнее любой, даже самой кровавой войны. После того, что было в этих стенах, я… — её голос дрогнул, и она сжала свои колени еще сильнее, — Однако, обдумав все, как следует, я осознала, что наша с тобой свадьба — единственное правильное решение всех существующих и возможных проблем. И ты это тоже знаешь. Девушка подняла на него тревожный, но уверенный в своей правоте взгляд и не моргала, дожидаясь ответа. Но ответа не последовало. Джон лишь стоял, глядя на нее в полнейшем смешении чувств, по-настоящему желая лишь одного — подойти и обнять её, забрать с её груди всю боль и разочарование, защитить эту маленькую испуганную девочку от всех бед, которые были и которые ждут. Возможно, в их мире мужской удел отличен от женского, и его боль показалась бы кому-то острее её боли. Но сам Джон так думать никогда бы не посмел. И каким бы извращенным это не казалось, он не мог не признать — они оба сломаны в одном месте, и нуждаются именно друг в друге. Кто знает, быть может она послана ему — а он ей — одним из Старых Богов, как подарок, чтобы заглушить все былые печали. — Ты уверена? — спросил он спустя долгие минуты молчания. Девушка вздрогнула и, помедлив ещё мгновение, словно мысленно прощаясь со своими светлыми детскими мечтами, навсегда оставшимися в этих холодных каменных стенах, встала и кивнула головой. — Уверена.