the worst feeling is

«будь проще» Чимин включает блокировку экрана на телефоне, скрывая входящие. Рядом с ним потягивает молочный коктейль из трубочки близкий друг, и лучше бы ему не знать, от кого младший получает советы на свой мобильник.  — Так что, идём? — спрашивает Сокджин, облизывая блестящие в мороженом губы. Чимин едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, когда вибрация проходится по бедру, на выключенном от звука андроиде в штанах.  — Куда?  — Ты меня вообще слушал? — возмущается старший, брызгая каплями с трубочки на свой воротник. Чимин наблюдает за тем, как голубая рубашка впитывает густой сахар, думая о том, чтобы ему и правда нужно научиться простоте. Или хотя бы перестать загоняться о том, кого даже нет в этой комнате. «я приеду» Не выдерживает, и всё-таки читает последнее, скрипя пальцами по тонкому защитному стеклу экрана. Печатает ответ слабыми пальцами, кивая на каждое громкое слово Сокджина, который кажется произносит «коньяк» и «Юнги» в одном предложении. «нет»  — Сегодня в семь, — сокджинова здоровенная ладонь накрывает лопатки. Чимин сгибается над столом, едва не роняя под ноги телефон. — Не забудешь? «это был не вопрос»  — Юнги проставляется? — интересуется, даже приблизительно не врубаясь в то, на что только что согласился. Сокджин кивает, допивая отвратительно-приторный, закоревший в уголках губ коктейль. Создаёт эти ужасные звуки, хлюпая остатками трубочкой по самому дну стакана, а Чимин стискивает зубы во рту, нажимая яркое и зелёное «отправить». «я останусь у друга» Встаёт из-за стола, забирая со спинки стула тёмно-зелёный бомбер, пропахший насквозь вишневым табаком Хосока, с которым еще час назад зависали в его тесной общажной комнате, курили и переслушивали альбомы Guns N’ Roses.  — Кто бы там тебе ни писал, — вдруг говорит Сокджин, бросая чаевые из бумажника рядом с пустым стаканом, даже не пересчитывая, — ты сегодня с нами.  — Я понял, хён, — отвечает младший, разглядывая пустые стены за плечами приятеля, — я приеду. «я заеду в шесть» Чимин выходит на улицу, задыхаясь от тяжести мартовского воздуха, застревающего кислородной пылью между зубами. Нестерпимо хочется напиться и проспать эту весну. А лучше целый год, и чтобы проснуться лучшей версией себя. Той, которая будет учиться на своих ошибках, а не повторять их раз за разом, падая мордой в болото собственной недостаточности.  — Будь проще, Чимин, — говорит своему отражению в окне чужого припаркованного Хаммера. А оно растекается по стеклу, становясь таким уродливым, что мальчишка просто смеётся, быстро реагируя на очередную дрожь под курткой. «в половине шестого»

***

— Ты рано, — заявляет на пороге Юнги, поглядывая на стрелки часов вокруг своего бледного, костлявого запястья. Из его прихожей несёт чёрным кофе и бессонницей. Под глазами хренова Марианская впадина. Две штуки. А губы белее зубов между ними. Те совсем немножко потемнели из-за сигарет. Чимин знает, что припёрся за два часа до начала. Ему стрёмно признаться даже самому умному из всех его недоразвитых друзей в том, что он бежал из собственной квартиры от того, с кем не получается. Не что-то конкретное. А вот просто не получается. И всё. Юнги молча пропускает внутрь, и подтягивает капюшон толстовки на грязные волосы, выкрашенные на прошлой неделе в ебучий мятный. Тэхёнова идея. А своему парню сложно отказать, когда танцует на коленях под Дрейка, и слышно только как рвутся трусы и терпение. — Тэхён здесь? — за минуту обходит все две комнаты младший, возвращаясь на остроугольную кухню. Пустую и холодную, как ветер из раскрытой форточки, задёрнутого тонкими шторами окна. Юнги болтает короткими ногами с подоконника, ёрзая по нему своей тощей задницей. Между ног пепельница и прошлогодняя газета, на которую удобно выбрасывать косточки от арбуза. — Еще в универе, — отвечает хён, откидывая затылок на запотевшую поверхность окна. Смотрит куда-то мимо Чимина, жуя безвкусный шнурок от кофты. Из пальцев в пепельницу сыплется крошка от ломкого, вонючего пепла. Чимин думает: еще пара лет, и лёгкие старшего также слабо раскрошатся по его желудку. И ему становится вдруг очень тоскливо от этой мысли. Юнги — пассивный и острый на язык, но самый надёжный из всех чиминовых знакомых. Без него пришлось бы туго. — Ну падай уже куда-нибудь, — просто говорит тот, выжигая кончиком сигареты заголовок газетной статьи о президентских выборах. Как однажды было им же и сказано: «В жопу политику. Мне и в собственной жизни хватает яда» — Поделишься? — кивает на смятую пачку Мальборо рядом с миской сырных крекеров по серединке обеденного стола, за которым никто никогда не обедает. Пьют — обязательно. Разговаривают — почти каждую ночь. Едят — только не в грёбанной комнате, которая именно для этого и построена. — Не опаздываешь, куришь, — перечисляет Юнги, салютуя пальцами в согласии. Достаёт из кармана зажигалку, подбрасывая её в воздухе в направлении младшего. Сухо хмыкает, когда тот не успевает среагировать и шепчет короткое и злое «бля», подбирая её с пола, — ругаешься. Раскрывает форточку еще больше, вспоминая, насколько сильно Тэхён не терпит, когда курят в их квартире, а не хотя бы на балконе. Спрашивает, дрогнув в плечах от сквозняка: — Расскажешь? Чимин прикуривает от слабого, синего огонька, мотая рыжими волосами из стороны в сторону. — Как-нибудь потом, хён, — и прикрывая глаза после самой первой затяжки, по которой так сильно скучал за два года передышки, добавляет, — сегодня я не хочу разговаривать. И только себе одному, хрипло и шёпотом: — Сегодня мне хочется забыть.

***

С жёсткого синего дивана в гостиной удобно наблюдать за тем, как его друзья друг от друга отличаются. Вот Хосок пьяно разглядывает в зеркале свою невидимую трёхдневную щетину, выслушивая, как Сокджин где-то по близости треплется о проблемах в универе, а еще о том, как в какой-то стране погибли люди, и вообще учёба не главное, а главное, чтобы все были счастливы. И бухой Сокджин смешнее тупых американских комедий, но Хосок почему-то поддерживает его монолог, приплетая к нему скорое будущее и то, что его телефон следит за ним по ночам. Тэхён и Юнги снова ссорятся из-за мелочей. Точнее ссорится Тэхён, а Юнги просто стоит рядом и зачем-то читает ту самую продырявленную газету с подоконника уже в жирных пятнах от чипсов. Чимин их не слышит, и, по правде, слава Богу, потому что Тэхён — грёбанная дива и королева драмы в одном чертовски привлекательном лице. Рано или поздно перестанет брызгать слюной, а наполнит ею рот своего парня, прогоняя лишние морды из их спальни. А Намджун… Намджун пропал. И Чимин не находит в себе силы подняться с дивана, чтобы отправиться на поиски. Вместо этого он по глупости включает выключенный пару часов назад мобильник, привычно здороваясь с рядом пропущенных и четырьмя входящими. «я у твоего подъезда» «лучше тебе прятаться от меня у себя дома, чем у какого-то друга» «я не знаю его адрес, но я знаю тебя» «ты вернёшься» — Ебучие наркоманы, — ржёт объявившийся Намджун, падая на подушки рядышком с Чимином. — Веселишься? — бросает пальцами знак в сторону телефона, на котором все сообщения на показ, и мальчик слишком подозрительно заталкивает его под своё бедро, надеясь только на то, что приятель слишком пьян, чтобы задавать вопросы. — Не больше, чем они, — отвечает он, глядя на Хосока с Сокджином, теперь бурно обсуждающих новых Могучих Рейнджеров, только вышедших в кинотеатрах. Намджун опускает голову на чиминовы колени и закрывает глаза, слегка улыбаясь: — Фильм — дерьмо, — достаточно громко, чтобы Сокджин глянул в их сторону, вскидывая руки над головой, становясь ярко-розовым от недовольства. — Это называется детство, тупые вы кретины! Чимин начинает смеяться также громко, как и Намджун, удобно устроившийся щекой на его бедре. Впервые за вечер ему кажется, что он сделал правильный выбор, придя сюда. И пока Сокджин представляет себя красным рейнджером. Пока Хосок держится за живот, задыхаясь от смеха, а Намджун тихонько признается одному Чимину в том, что смотрел только трейлер, мальчишка расслабляется и дышит. Мобильник между подушками дивана загорается заставкой со строчками их любимой песни того, кто её поставил недели назад «this shit’ll be fucked for days and weeks and months, but…», и Чимин настолько же сильно хочет прочитать, насколько и безвозвратно удалить всю историю сообщений. Стереть контакт из памяти телефона. Из его собственной памяти тоже.

***

Юнги предлагает остаться до понедельника, а Тэхён кутает голые плечи в серых простынях, затвердевших от спермы, и Чимин врёт, что у него домашняя работа. Вообще-то говорит правду о том, что она есть. Врёт только в том, что собирается её сделать. Намджун подвозит до соседнего дома, не заезжая во двор. Еще не совсем трезвый, но стопроцентно уверенный в том, что ремень безопасности спасёт от всего. Чимин замерзает, кусая синие губы. Поднимается на шестой этаж по лестнице, выдыхаясь слишком быстро. Думает, что пора прекратить пропускать тренировки. Еще думает, что бояться там встретить конкретного человека — недостаточная отговорка для того, чтобы потерять гибкость стройного тела. Не глядя спотыкаясь о рыжие тимберленды на самых верхних ступеньках, самую малость не дойдя до двери, Чимин роняет ключи из ладони. Глядит вниз на того, кто закрывает игрушку в телефоне и отряхивает колени, захватывая с собой наверх ещё и блестящие ключи с брелком-подарком, который однажды Тэхён привез ему из Парижа. Чимин пытается забрать из длинных, сжатых в кулак пальцев свою собственность, ту, что позволит попасть в безопасное место, но не получается, когда тот, кто посмел её отобрать гораздо сильнее и настроен так пугающе серьезно. Мальчик рычит в себя, представляя что бы стало с Чонгуком под дверями его квартиры, если бы он принял предложение Юнги остаться с ним и Тэхёном до понедельника.  — Нагулялся? — спрашивают у Чимина хриплым, простуженным голосом. И тому совсем немножко стыдно. Непонятно за что, но стыдно. Просто потому что они с Чонгуком — тупой и еще тупее друг для друга. Им нельзя быть вместе, но по раздельности почему-то тоже не выходит. — Уезжай, — просит, потянувшись за ключами еще один раз. И Чонгук ловит его пальцы своими, с теми, в которых заветные металлические крючки и Эйфелева башня. Обнимает за пояс, и лицо старшего уже дышит ему в марку модного дома на груди толстовки. На верхушке маленького носа складываются гармошки от сильного запаха туалетной воды, которой тот сегодня забыл воспользоваться, но она так далеко застряла в чиминовой памяти, что он представляет её на месте, кривясь от резкости эфирных масел и чёрного перца. — Куришь? — роет носом на макушке апельсиновых волос, задевая горячим дыханием кончики ушей с одной серебряной серьгой. — Снова? А Чимин только толкается лицом ему под сердце, признаваясь себе в такой простой и первобытной истине: скучал. До крови, выпущенной зубами из дёсен. До дрожи на кончиках пальцах. До восхитительной боли в паху. Скучал по нему, как будто не виделись годы. А ведь, в реальности, около пяти с половинкой дней. — Я устал, — говорит Чимин, оставляя влагу с ресниц на значке Lacoste. — Давай, не сегодня. Всё-таки забирает ключи у отвлёкшегося младшего, и выбирается из рук, что слабеют от того, как ему отвечают на его попытки сблизиться. — «Не сегодня» что? — задаёт ему один вопрос в спину Чонгук, шагая следом. — Тебе даже не интересно, зачем я здесь. Зачем прождал всю ночь, заработав блядскую простуду. Зачем надеялся, что в кои-то веки ты окажешься не слишком усталым для того, чтобы наконец-то поговорить о нас! Ключ от двери остаётся в замочной скважине, повёрнутый только на градусов тридцать. Чимин отпускает ладонь вниз, сдерживая смех из пересохшего горла. — Нас? — переспрашивает, опуская плечи. — Нас?! — на этот раз разворачивается лицом к тому, на которого смотреть почти физически больно. Кривится от того, что видит. От того, что ему кажется, что он видит. Потому что не может быть такого, что Чонгук здесь не для себя, а для кого-то другого. — Нет больше никаких «нас», безмозглая ты сволочь! И плевать, что соседи могут не спать, а этажом ниже живут маленькие дети. Чимину вдруг захотелось выговориться, и не дай Бог его кто-нибудь попробует теперь остановить. — Ты «нас» просрал! — толкает обеими руками Чонгука в грудь, едва не сталкивая с лестницы.- Ты меня унизил! Растоптал! И скажи мне, это стоило того? — облизывает губы, обезумевшим взглядом глядя на то, как трескается чонгукова мужественность на его смазливом лице. — Он стоил того, Чонгук? Ответь, — почти умоляет, едва держась на ногах. — Он стоил «нас»? А когда тот ничего не отвечает, и только вдруг опускается одним ботинком вниз на ступеньку, мальчик как-то вымученно улыбается, глотая раздёртым горлом ржавые гвозди и шестерёнки, слыша внутри себя, как они звенят по стенкам желудка, заполняя пустоту. Хоть так, но даже самые грязные чувства будут получше жрущего с костями, кровожадного «ничего», которым Чимин кормился последние недели.  — Как я и думал, — отвечает он за младшего, отступая обратно к запертой двери, за которой не терпится спрятаться. — Я не хочу тебя видеть, — признается, отворачиваясь. — И получать от тебя звонки и сообщения тоже. Прежде, чем закрыть за собой дверь и построить между ними железные мосты в километры, мальчишка последний раз оборачивается через плечо, чтобы оставить за порогом еще одну попытку помочь, перед тем, как время заберёт у них прошлое:  — Ты потеешь. У тебя температура. Не будь еще большим идиотом. Сходи к врачу. Закрывается, не хлопая дверью. Это ни к чему. Всё равно Чонгук не услышит за шумом в собственной голове и вдребезги разбитой надежды когда-нибудь всё исправить.