the worst feeling is

— Он смотрит на тебя, Чимин-и, — толкается локтем Тэхён, быстренько хватая за плечи. — Похож на того, от которого стоит ждать одни неприятности. В моём вкусе.  — Закатай губу, — смеётся Чимин, на одну секунду теряя в толпе чёрные глаза, проделывающие в нём с другого конца зала сквозные прострелы. — Или Юнги твои вкусы закатает в асфальт. Со мной вместе.  — А тебя за что?  — За то, что я твой лучший друг. Они просят у бармена еще две стопки чего-то достаточно крепкого для того, чтобы забыть счет времени, а еще счет за напитки. Благо Юнги объявляется вовремя, чтобы заплатить за двух подростковых взрослых, и забрать одного домой, а другого по пути забросить в кирпичную крепость из десяти этажей. На утро Чимин просыпается с похмельем и корявыми цифрами незнакомого номера телефона, нарисованного синим фломастером на внутренней стороне грязной ладошки.  — И ты не помнишь, чей это номер? — заканчивает вторую полуторалитровую бутылку минералки Тэхён, перелистывая на его расстеленной постели журнал комиксов.  — Позвал бы я тебя, если бы помнил? — злится мальчишка, продолжая третий час перечитывать цифры поверх своей кожи. От лучшего друга никакого толку. Тот тоже, как чистый лист бумаги.  — Спроси у Юнги, — пожимает плечами Тэхён, — он забирал нас из клуба прошлой ночью.  — Позвони ему, — просит Чимин, кидая тому на грудь свой телефон.  — Кому? Юнги? — уточняет приятель. Чимин выставляет перед собой руку, ладонью верх:  — Ему! Тому, кто оставил этот номер.  — Почему я должен ему звонить?  — Потому что ты мой лучший друг. Тэхён не знает, как поспорить с этим аргументом, так что поджимает губы и молча щурится, присматриваясь к цифрам. Чимин кусает ногти, когда Тэхён объявляет, что слышит гудки, а затем его большие глаза становятся еще больше, когда с той стороны ему отвечают разбуженным голосом, похожим на песню.

***

— У него есть имя, Тэхён, — укоризненно проговаривает Чимин, после долгой лекции на тему встреч поздним вечером с незнакомцами из ночных клубов. — Его зовут Чонгук.  — Ладно, — соглашается лучший друг, падая обратно в кресло с банкой вредного энергетика в одной руке, и джойстиком от приставки в другой, — пусть его зовут Чонгук, но ты ведь не собираешься всерьёз с ним встречаться?  — Почему нет?  — Он подцепил тебя обдолбанного в клубе.  — И чем это отличается от вашей первой встречи с Юнги? Тэхён закрывает рот, низко опуская мягкие брови, когда в комнату заходит Юнги с болтающимися на плечах огромными студийными наушниками.  — О чём спор? — спрашивает старший, легко помещаясь на ручке кресла, на котором Тэхён подтягивает под себя ноги, и целует своего парня в уголок сухих губ.  — Ни о чём, — врёт он, нажимая play на игрушке, прицеливаясь в первого врага на экране телика. Чимин делает также, игнорируя слишком внимательный взгляд хёна, который вообще-то очень сообразительный, но и слишком ленивый, чтобы что-то сделать со своими догадками.

***

— Это сумасшествие, — решает Чимин, вытирая потные ладони о руль чужого байка, то и дело скатываясь попой с водительского места. Чонгук твердо стоит ногами на земле сразу за ним, по обе стороны от своего излюбленного ретро Боббера, дыша горячо и медленно мальчишке в затылок. Это их третье свидание. Чимин не просил каких-то экстремальных ощущений, но, когда Чонгук засигналил перед его подъездом поверх железного монстра с лишним седлом, стало очевидно, что они сегодня не на пикник собрались.  — Расслабься, — смеётся младший, накрывая огрубелыми ладонями чимины побелевшие пальцы, сомкнутые на резиновой рукояти. Чимин собирается выплюнуть шутку, вроде: неужели он чувствует мой страх? Но Чонгук вдруг одним резким движением опускает пассажирские подножки и приземляется на сидение, плотно толкаясь бёдрами в мальчиковую поясницу.  — Что ты делаешь? — ему становится страшно, когда его пододвигают к самому рулю грудью, а одна чонгукова рука держит поперёк живота, избавляя крохотный промежуток между их телами от лишнего кислорода. Юноша снимает ручной привод передних тормозов и заводит дорогую игрушку, пробуждая все ближайшие кварталы рёвом двигателя. Чимин не знает, что ему делать, когда Чонгук возвращает ладонь с его живота обратно на руль, поверх его дрожащих. И они едва ли не вдвое больше его собственных, а еще такие горячие, как будто только-только побывали в печке. Чонгуку приходится сильно согнуться в плечах, чтобы положить подбородок на чиминово плечо и пообещать:  — Не бойся. Я никогда не позволю, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. И только шумно сглатывая, встречая встречный ветер всем своим нутром, вжимаясь в Чонгука позади лопатками, Чимин решает, что самое плохое с ним уже случилось. Сидит сразу за его спиной и принимает необдуманные решения за двоих. Чимин уже знает, что так будет не только сегодня, а всегда. И быть может однажды ему захочется что-то поменять, но только не теперь. Пока что ему это необходимо для того, чтобы не загнулся в безвкусной обыденности. Ты не узнаешь город, пока не прочувствуешь его каждой вскрытой порой на теле. Пока не испытаешь то до одури страшное, болезненное ощущение, когда в легких заканчивается воздух, и ты глотаешь его, как рыба, выброшенная на берег, хлопая плавниками по мокрому песку, пытаясь доползти обратно до своей стихии. Чимин открывает глаза, стряхивая с прилипших друг к дружке ресниц солёную влагу, а зрачки расширяются от того, что всё это время бояться было нечего. Потому что город перед ним похож на смазанную фотографию без фокуса, а люди — мазки толстой кисточки, которым художник забыл нарисовать лица. Чонгук сжимает коленками худые бёдра мальчишки, сбавляя скорость на спидометре. За следующим поворотом их встречает пустая детская площадка и звенящие в ушах акварельные сумерки. Чимин едва не валится на асфальт, как кусок пластилина, когда ему помогают слезть с байка. И Чонгук смотрит на него, ждёт чего угодно, а немного пришедший в себя мальчишка неожиданно бросается на него с кулаками, отбивая высокие плечи. — Никогда так больше не делай! — предупреждает, хватая ногтями рваную футболку под толстой кожанкой с цепями. А затем поднимается на носочки и с силой нажимает на шею, опуская ахуенно довольное лицо на свои губы. Это всего лишь один поцелуй с языком, а Чимин больше не знает, как собрать себя заново. Чонгук — это то, что вредно для здоровья и никогда не посоветуют, если только ты не ищешь быстрого способа разрушить свою жизнь. Чонгук — это гигантский, пахнущий истинно-мужским, а не приторно-сиропным ком из дебильных клише старших классов. Но Чимин всё равно мажет пальцы в жажде прочувствовать на себе переживания какой-нибудь девочки-подростка, чтобы потом однажды найти себя в наполненной слезами ванной, в косых осколках зеркала и переоценённых отношений. — Вызови мне такси, — шепчет Чимин, слегка оторвавшись от ласковых, влажных губ, которые всё равно слепо пытаются найти его, и вернуть на место. Чонгук разлепляет тяжёлые веки, фокусируя неясный взгляд на говорящем.  — Зачем? — спрашивает, находя свои обе руки на мальчиковой талии, сминая на боках краешки светло-голубого свитера. — Ты мне не доверяешь? Чимин кусает свою нижнюю губу, собирая с неё вкус мятной жвачки, которую младший выплюнул еще до поездки. Снимает с боков сильные ладони, признаваясь больше самому себе, чем ему:  — Я не доверяю себе.

***

Есть такие собрания одинаково-одиноких людей, на которых принято говорить о проблеме, а не молчать о ней до тех пор, пока та не отболит. Так вот, если бы Чимин попал на одно такое, его ознакомительная речь состояла бы их следующих слов: — Здравствуйте. Меня зовут Пак Чимин. Мне девятнадцать лет и пять месяцев. И моя проблема в том, что я смертельно болею Чон Чонгуком. Их отношения не похожи на те, которые можно поставить в пример. О них не расскажешь родителям. Не поставишь в рамочку над письменным столом. С ними нужно работать, как с глиной — вымазывать руки по локоть в густом и липком, терять себя в процессе и собирать обратно, пока еще не поздно. Пока глина не остыла, и не застряла комками под кожей. — Чонгук, ты под кайфом, — мальчишка отбивается от длинных пальцев, легко проникающих под майку, опускаясь лицом обратно на подушку, жалея, что когда-то позволил младшему сделать копию его ключей от квартиры. Чонгук не спорит, а только задирает лишнюю одёжку до ключиц, сухо целуя в округлые, чистые плечи на вкус, как мыло с топлёным молоком и мёдом.  — Из-за тебя, — невнятно проговаривает парень, стягивая узкую резинку спортивного белья с собственных тазовых костей, торчащих из-под кожи. — Всегда только из-за одного тебя. Чиминово рвётся от того, как сильно Чонгуку не терпится достать до упругих ямочек на подтянутых ягодицах. Развести их в стороны и обработать двумя пальцами — самыми длинными на руке. Чимин ощущает резкий, сладкий до противного земляничный запах, которым младший пачкает руку, чтобы забраться в узкое кольцо мышц и не навредить. Пытается отодвинуться подальше. Промычать что-то неясное в треугольное ушко подушки, но Чонгук забирается указательным почти до пястной кости, вылизывая шею горячим языком.  — Малыш, выдохни, — просит он, борясь с нетерпимой теснотой внутри сонного, разваренного тела. Чимин делает, как просят только потому, что внизу живота ноет и царапается уродливое желание подчиниться. Пять минут назад он не хотел ничего, кроме десятичасового сна и мёртвой тишины в себе и в своей комнате. А теперь толкается на чонгуковы скользкие пальцы, и мажет слюной недавно постиранную подушку, позволяя грубо трахать себя ими в начале третьего утра. И Чимин знает, что приблизительно треть Чонгука не в себе. От него за метры несёт дешёвой травой, а слова, слетающие с языка, не фильтруются. Но это они. Такие, какими их придумали наверху. И ни Чимин, ни Чонгук не в праве влиять на задумки природы. Им только можно научиться с ними как-то жить.

***

— И как? Чимин в чонгуковой тяжёлой кожанке поверх абсолютно голого тела сидит за его стареньким пианино в большой, но почти никогда не используемой квартире, и играет по нотам что-то, что легко даётся одной рукой. Чонгук глядит на его розоватую кожицу бёдер, где до сих пор ярко блестят неглубокие следы от зубов, и отвечает со счастливой улыбкой, не сводя глаз с того, кто настежь проветривает чонгуковы внутренности, выпуская изнутри весь дух:  — Восхитительно. Они никогда не говорили о своих семьях. Чонгук никогда не спрашивал, а Чимин боялся узнавать. Секреты не делали их недоотношения крепче, но оставляли некую шероховатость, позволяющую спустя полгода всё ещё переживать друг с другом всё, как в первый раз.  — Твоя очередь, — зовёт Чимин, пододвигаясь на стульчике в сторону, чтобы по уши влюблённый Чонгук поместился рядом. — Сыграешь? Позже, когда они вернутся в постель, юноша расскажет о том, что эта песня называлась его именем, и что он придумал её на утро после того, как они впервые занялись любовью. А еще, переплетаясь пальцами на ногах и тёплыми языками, попросит, чтобы ни случилось, какую бы глупость он не совершил, никогда не переставать верить в них. Даже если покажется, что держаться больше не за что и не для чего. Не сдаваться.

***

Ответственность за первое «я люблю тебя» ложится на тугие, стянутые пергаментной кожицей плечи Чимина. Он не планировал этого. Оно само собой получилось. Просто момент был хрупким и рассыпчатым, как песочное тесто, а Чонгук в своём дурацком, синем комбинезоне таким до боли родным, что внутренний ребёнок в мальчишке сильно зарыдал вовнутрь от нестерпимого желания остановить землю и это самое мгновение. Переживать его по молекуле. И больше ни за что не возвращаться туда, где всё ремонтируется завтрашним днём.  — Я скучал, — низко урчит сломанным голосом Чонгук, снимая чиминов рюкзак с его плеча и целуя в макушку ярко-рыжих волос. Чимин наблюдает за тем, как тот заводит свой олдскульный Боббер, а сухожилия на предплечьях растекаются между толстых, жилистых вен, набухая и часто пульсируя. И кажется, протяни ладонь, они станут частью твоих, а вам с ним больше не придётся расставаться даже на один день. Мальчик жмётся котёнком к спине, выстраивая кольцо рук вокруг чонгукового пояса. От комбинезона в носу горчит машинным маслом, но Чимин дышит полной грудью, травясь ядом, но ощущая себя самым живым существом во вселенной. — Я люблю тебя, — говорит не для того, чтобы его услышали, а потому что молчать об этом больше невозможно.  — Я тоже тебя люблю, малыш, — отзывается Чонгук, помогая усадить мальчишку позади себя и обязательно проверив, чтобы тот крепко держался за него в поездке. И, наверное, правильно, что на этом не заостряется внимание. В конце концов это стало понятно не только что, а еще в самый первый день, когда Чимин бы готов разбиться насмерть, только чтобы Чонгук ни за что не избавлялся от набранной скорости. Умные люди обзовут их глупыми детьми, а Чимин только молча согласится и попросит Чонгука подвезти его к звёздам. И тогда казалось, что это будет длиться вечность. Тогда казалось, что быть детьми — совсем не плохо.

***

В начале апреля 2017-го, Чимин смывает с волос грустный, мандариновый, и крадёт из ванной Юнги чёрную краску. Сердце с кровью болит… остывает, а мосты горят синим пламенем. От неумного Чонгука приходят ежедневные смс. Однажды Чимин разбивает телефон о плитку в душе, а потом долго плачет, собирая острые уголки конструктора, но ничего не выходит. Приходится купить новый и поменять номер. Смс-ки больше не приходят. — Я совершил одну ошибку.  — Именно эту… ты не имел право её совершать.