Инь и Ян

Lady Gaga — Bloody Mary

      Поздняя осень превращала город в памятник невечному богатству. Золото сыпалось, сыпалось, скукоживалось и превращалось в ничто. Тем не менее, они все еще обсуждали финансовую целесообразность… Франция отвел от окна глаза и тяжело вздохнул, отвлекая взгляд Германии от экрана компьютера.              — Я просто думаю, — прозвучало обвиняюще, и Людвиг повел плечами. — Полагаю, это могла бы быть осенняя депрессия, но в свете происходящего сомнительно, — он надул губы, потянул за волнистый локон, пока тот не натянулся струной. — Что ты чувствуешь, Людовик?              — Ты ведь слышал, что произошло на похоронах, — тот даже не пытался затрагивать тему душевных состояний, и на время Бонфуа отпустил. — Россия не в игре, и ты понимаешь, что это значит, что Англию все устраивает. Нас это не касается. Разве что нужно подумать, что именно получили Штаты из новых возможностей, и что из этого может быть использовано против нас. И чем нам защищаться в ответ.              — Это пока не наша забота, — отмахнулся Франциск. — Евросоюз способен предложить очень много решений, и наши аналитики уже точно работают над этим. Если не будет войны — во всяком случае, масштабной — как странам нам и беспокоиться не о чем. Нам с тобой уж точно, — он асиметрично изогнул губы в красивой ухмылке. Глаза Германии опять скользнули к его лицу.              — Ты сейчас про Россию? — какое-то время они молчали, потом Бонфуа медленно кивнул. — Ван и Кику могут пытаться сколько угодно, — сумрачно проговорил Людвиг. — Стоит Брагинскому только заподозрить — и всей их возне конец.              Бонфуа поднялся и пошел к комоду налить себе вина, что стояло там в окружении двух прозрачнейших бокалов. Людвиг заранее покачал головой с выражением терпеливого ожидания. Франциск молчал, хотя Германия нарочито взял резкий тон, чтобы можно было возразить даже тому, кто по существу согласен — даже тому, кто в последнее время всегда согласен по существу. Но Франция не спешил, потому что разговор ушел прочь от его возможности выговориться, и продолжился в пользу сверки их позиций. Опять. Дела-дела, проклятые дела.              — Иван многое не может толком заподозрить уже долгие годы, — сев на место и отпив вина, он наконец заговорил. — И я, с моей стороны, даже не сомневаюсь в успехе предприятия. Скорее уж вопрос в том, сколько мы можем выручить для себя, если помочь им, — в ответ на приоткрытый рот и сдвинутые брови Германии он снова усмехнулся. — Не думай обо мне плохо. Можешь обсудить то же самое со своим братом, Родерихом. Я совершенно убежден, что он не только согласен со мной, но и уже продвинулся значительно дальше в своих размышлениях.              Германия поднялся и заходил по гостиной, где они с Францией с комфортом разместились не далее двух часов назад. Его твердые набойки на туфлях стучали по паркету, как дамские каблучки.              Франция безмятежно и беззвучно зевнул, потянулся и подпер подбородок пальцами. Щетина сухо хрустнула, и на секунду он услышал глубоко в голове пару ласковых о своей «колючей мочалке», произнесенных с безошибочным чувством стиля человека, который свободным художественным блузам предпочитал жилеты поверх рубашки. И которому это шло. Бонфуа снова тихонько вздохнул, невольно делая ГЛОТОК вина.              — Мы начинали разговор с Альфреда, как я помню, — Германия сделал еще пару шагов-щелчков и остановился около кресла Франциска, положив ладонь на витую спинку. — Но расстроен ты не из-за него.              — Это что, нотки ревности в твоем голосе или ты все же хочешь выпить? — чуть нахмуренные брови могли относиться к поблескивающему багряным бокалу, но Франция знал лучше. — Последнее пиво, которое было в моем доме, было выпито и разбито… merde, — он осекся, и чуть не выругался снова, потому что этим выдал себя куда вернее.              Людвиг шумно выдохнул, и Франциск не оборачиваясь знал, как обмякли и обвисли его широкие плечи. От этого было чуточку мерзко. Не та предсказуемость. Не то, не то, все не то. Но никто из них не виноват в том, что они — кто-то столетия, кто-то тысячелетия — живут всегда не так, как хотелось бы на самом деле, и настойчиво практикуются в самообмане. Чем старше — тем лучше. Германия был еще так молод… Он не заслужил подобной проницательности и отсутствия навыков самовыражения. Бедный мальчик.              — Знаешь, — низким, тихим и чуть ли не по-детски надломленным голосом произнес Людвиг, — мы ходим по кругу сейчас, потому что ты не говоришь, о чем думаешь. А я и так это понимаю. Я разговаривал с Австрией — не об Иване и тех вещах, о которых ты упомянул, а о вас, — из груди Бонфуа воздух вырвался прерывистыми толчками. — Ты боишься сделать мне больно, Франция? Но я ведь уже давно в курсе, что ты хочешь любить не меня.              — Je ne…              — Нет, не нервничай, Франциск, пожалуйста, — Германия обошел кресло и опустился перед ним, положил ладони Франции на колени. Его кожа ровно и сильно грела сквозь ткань брюк. — Ты многое сделал для меня за мою жизнь, и простил мне очень многое, и я хочу хотя бы выслушивать то, что тебя беспокоит, — его глаза, такие чистые, прозрачно-голубые в свете окна напротив, смотрели снизу-вверх, пока Бонфуа оправлялся от мысли, что бедным мальчиком с проблемами самовыражения он сам является не в меньшей степени. — Bitte.              — Прости меня, Людовик, — Франция нежно сжал его запястья и отвел в стороны, потом обнял лицо, такое молодое и серьезное. — Прости, — он наклонился и прильнул к губам Германии в самом мягком и любящем поцелуе, который мог совершить под таким углом. Шея протестующе заскрипела.              Людвиг отодвинул его за плечи, и теперь в его глазах был застекленевший блеск. Он точно не хотел плакать, но это была обида, разъедающая заживо изнутри, и Франция ничуть не удивился когда увидел, что в правом глазу капля запуталась в ресницах, посверкивая. Он соскользнул с кресла на колени и обнял Германию, пряча его лицо на своем плече. Скрывая сам от себя. Пусть плачет, даже если это всего одна слеза.              — Это не то личное, что ты хочешь знать, — сказал он, и был совершенно убежден, что это правда. Но себя, к сожалению, было невозможно убедить в том, что он не хотел высказать Германии свои чувства. Просто Англия… Глаза Франции метнулись по стене к шкатулке, которую вернул ему Шотландия.              Просто сейчас он вновь жалел о том, что не убил его тело и не спрятал туда его душу, пока мог.              Merde.

***

      Будильник Брагинский сломал, не успев проснуться, и сразу же выругался. Он с недавних пор испытывал хроническую усталость по утрам, и поэтому его утренние мелодии были средним между звуками разверзшегося ада и воплями бабки со двора. Что-то из современных исполнителей. В итоге телефон оказался куда более плоским, чем должен быть согласно модели, а Ваня — полон чувства вины.              — Утро вчера мудренее, — обреченно соврал себе он, и поднялся, собираясь на встречу с Китаем. Тот затребовал ее по горячим следам, хотя сейчас Брагинского хотели получить все, кому не лень — благо хоть репортерам нос совать не разрешали. В итоге те решили, что на нет и суда нет, и ожидаемо сорвались с цепи.              «Неоправданные заявления…», «необоснованные угрозы…» и даже «ложные надежды…» шипели со строк новостных изданий. В то же, что писал простой народ, даже вчитываться не хотелось, но России и не надо было — он чувствовал все внутри. Хотелось точно так же, как выбрало правительство, в очередной раз за последние годы отойти. Сделать вид, что не участвуешь. А потом тихо и злобно пойти крошить хлебальники, в ответ на возмущение вежливо разводя руками. Только это был другой уровень и сложность ситуации, и Америка — по какой бы причине он ни прекратил свару — теперь будет готов ко всему. Подлодки он, правда, все еще не обнаружил…              Зазвонил его старенький неубиваемый мобильник, который он использовал для разговоров между странами. С учетом его древности, прослушку никто туда засунуть не мог. Зато и расплющить его было намного сложнее — если вообще возможно, так что Иван с тяжелым вздохом ответил. Украина.              — Хэллоу, — это не было шуткой. Он всерьез не решался больше говорить с ней на русском — не знал, какое у нее будет настроение. Они в принципе не очень много разговаривали, так почему?.. — Какие-то новости?              — Мне нужно уведомить тебя, — нужно. Кому — нужно… — что я подаю на тебя в суд. Прими к сведению, Россия, — он чуть не навернулся на ровном месте, ухватился за придорожный знак.              — Чего? — с губ неудержимыми конями рвался нервный смех. — Тебе не надоело, Ольга? Что еще я сделал вообще? На каком основа…              — Спрашивай у своих… — она не запиналась, не плакала, а точно подбирала что пообиднее, и Брагинский с тяжелым сердцем сбросил звонок. Он ведь не смог бы промолчать в ответ.              — Молодой человек, — чья-то рука крайне нерешительно потянула его за рукав пальто, и обернувшись, Россия увидел бледную, решительно поджимающую губы бабку. Он улыбнулся ей, вызвав эффект, обратный чем для его иностранных собеседников — старушка расслабилась и, разомкнув губы, указала почти не дрожащим пальцем. — Ты шо, этот, супермен?              — Ну уж хрен! — очень категорично отозвался Иван, и старушка шарахнулась прочь, бормоча себе что-то испуганно-детективное под нос.              Обернувшись, Ваня увидел знак, который согнулся вокруг его руки, как обморочная дама в объятиях кавалера. Когда он поспешно отдернул ладонь, на железе остались отпечатки. Брагинский злобно ругнулся. Отчасти из-за будущей отповеди («Россия, не порть имущество, нам и так бюджетов не хватает!» — «Ага, потому что тырят все, кому не лень!» — «Россия, рот закрыл и молчи, пока не посадили!» — и так далее, и тому подобное). А еще из-за того, что в родной стране суперменом обозвали. Америка, сукин ты сын. Гм. В итоге оскорбление вообще досталось Англии, но не суть. Сукой его Брагинский и в лицо бы назвал.              В ходе лирических отступлений и наступлений в глубинах собственной головы, Россия обнаружил, что не только прибыл на место, а еще и почти дошел. Ему бы порадоваться, но оставшийся коридор оказался прискорбно коротким для того чтобы продумать линию поведения с Китаем. Брагинскому стоило заняться этим раньше, но он был занят. Вначале дремал, потом злился, потом ел, потом опять злился, потом все по кругу… как-то и время скоротал. Коридор закончился, и все, о чем в итоге успел подумать Россия — стоило думать раньше. Впрочем, ничего нового в этой мысли не было.              Он угрюмо предвкушал, как Яо будет злиться на него и смотреть с холодным презрением. Как его изящные пальцы будут покачивать чашечку своей водки, после того как прозвучит вежливый отказ от российского угощения. Как ресницы не позволят золоту глаз пробиться и добавить в их беседу тепла, которое России было на вес золота. В итоге когда он вошел в двери небольшой залы в восточном стиле, которую посольство КНДР отвело для беседы, то на его лице уже была маска «идите в жопу, я сам знаю».              — Здравствуй, Ваня, — тонкие губы Вана раздались в искренней — ни на волос фальши — улыбке. Брагинский срочно принялся лепить на своем лице полумесяц, что у Яо вызвало серебристый смех. Ни тени презрения, недовольства или разочарования. Россия мог вечно удивляться тому, насколько иначе Китай вел себя с ним и, например, с Америкой. И вечно попадать впросак.              — Гхм, приветствую, — со всей солидностью произнес Россия, наконец приблизившись и пожимая протянутую руку. Теплая кожа успокаивала. — Я вот, принес, — второй рукой он извлек бутылку водки. Китай ее любил. Они оба ее любили, в конце концов! — Будешь?              — Конечно, — безмятежно отозвался тот, отходя к низкому столу и присаживаясь на подушечку. — Садись.              Руки ловко расставляли маленькие чашечки — Китай не особенно любил пить из стакана. Его с такого, грубо говоря, выносило вперед ногами, и он начинал либо вспоминать что-то из времен, когда Япония был младенцем — что последнего приводило в такое же состояние растерянного бешенства, как и Америку, когда… Иван тряхнул головой. Либо Китай начинал петь. Но сейчас Брагинский не мог рассчитывать на подобное; у него в голове Яо тихо тикал, потирая поясницу с захоронениями ядерных отходов.              Почему он даже не пытался показать недовольство? Оно ведь было в нем, внутри, разъедало как и всех остальных… Россия вроде как безумно хотел поверить, что кто-то действительно относится к нему хорошо — искренне — но внутри все сжималось от собственного виноватого страха, что этому рано или поздно придет конец. Так же внезапно, жестоко и бесповоротно как с сестрой, как практически со всем миром теперь…              — Ылуосы, — свое имя, мягко произнесенное на чужом языке, дернуло как поводок, и Брагинский обнаружив, что все еще стоит, поспешно плюхнулся за стол. — Не беспокойся так, хорошо? Поговорим о наших с тобой делах, как старые добрые друзья, — это было (почти) именно то, что хотел услышать Россия, и у него аж бабочки запорхали в животе — бабочки френдзоны, очевидно, но ничего страшного.              — Столько всего навалилось, ты даже не представляешь, — вздохнул он, и разлил принесенный подарок. Крошечные чашечки всегда вызывали у него смех, но сейчас Россия без труда превозмог — многотонные плиты печали любой смешок давили на корню. — Я очень рад видеть, что у тебя все в порядке.              — Спасибо, да. Я надеюсь, Иван, так и останется для нас обоих, — эти слова Китая были как салфеточка, поданная к тарелке дерьма — вроде и приятно от хорошего отношения, но с ситуации в целом тянет тошнить. — Что ты планируешь делать? — и от таких вот вопросов тоже, пусть деваться и некуда.              — Наверное, приостановлю дипломатическое сообщение с Штатами и Британией, но это и так ясно, — он угрюмо хмыкнул. — Постараюсь снова собрать Совет Безопасности. Еще… Выражу озабоченность, как пить дать, — Ван спрятал улыбку за чашкой. — Ты? — резковато спросил Россия.              Китай неспешно допил, острым кончиком языка провел по узким губам, придавая им кукольный красный оттенок и блеск. Брагинский сам машинально облизнулся, тихонько доливая себе и хозяину водки. В обычной обстановке на деловую беседу их хватало ненадолго, а потом, подписав пару бумаг, Иван радостно вовлекался в дружеский обмен мудростями и человеческим теплом. Иногда документов было больше, чем хотелось бы, но Брагинский обычно подписывал почти все. Сейчас на краешке стола он видел целую стопку.              — Что касается озабоченности и новой встречи членов Совета, я полностью солидарен. В правительстве уже согласовывают заявление, — Китай снова как бы успокаивающе кивнул. — Мне же нужно заняться Японией, а то он оказался, пока что, единственным пострадавшим. За это Штаты в любом случае должны будут расплатиться, — из уст Яо это звучало не как угроза, а скорее как описание будущей статьи дохода. — Кстати, сердечная благодарность тебе, что приютил у себя его людей, — Ивана вдруг окутало мягким сиянием, когда Китай взглянул на него из-под ресниц.              — Д-да пожалуйста, конечно, — пробормотал он. — Тем более, мне несложно, я рядом живу, — говорить о своей надежде, что Япония гостеприимством злоупотреблять не станет, Брагинский счел неуместным. К тому же, это должно было быть очевидно. — Он недавно приезжал, я почувствовал. От тебя?              — Да, часть населения у меня, конечно, но ты понимаешь, площади у нас разные… — Китай замялся. Россия вздохнул. На эту тему они могли говорить бесконечно, а сейчас все еще больше обострилось. Но он не мог просто так взять и подарить землю, это нелепо и вредно для здоровья.              — Увы, — сухо сказал он, чуть резче обычного поставив пустую чашечку на стол и красноречиво наливая себе стакан.              — Ты будешь развивать мою программу*? — неожиданно спросил Яо. — Как у тебя сейчас с самоконтролем? — будь это кто другой, Россия бы решил, что спрашивают из опасения, но только не Китай. Скорее уж, ему было интересно.              — Там, где разместили Японию, полная свобода, — улыбнулся он. — Пока что-то получается организовать немногое, и только в центре. Денег мало, — да ему не очень-то хотелось. Очень не хотелось, если точнее.              — Я ведь могу одолжить, в благодарность за гостеприимство, — Китай тоже улыбался, весело и открыто. — Даже не обязательно именно под этот проект, можем оформить как хочешь.              — Правда? — сегодняшний приступ «любви» к боссам, в ручках которых деньги таяли на глазах, припомнился с новой силой. Брагинский столько всего на самом деле хотел бы изменить — но в итоге получалось не совсем (совсем не) то, чего он ожидал. — И как же лучше? — а еще внешние потоки, даже обговоренные им самим, часто отбирались без права на контроль. Это ужасно бесило.              — Арендой, конечно, — несколько документов наконец были разложены между ними. — Смотри — срок всего пять лет, так что суть именно в том, как проводить средства. А так деньги пойдут именно через тебя — за плошадь, ресурсы, саму землю… — Китай говорил вдохновенно, и Россия даже и не хотел спорить. Немногие готовы были ему помогать сейчас чем-то большим, чем словами, и деловитое беспокойство Яо вызывало у него умиленное спокойствие. — Россия?              — Звучит здорово, — искренне недослушав, одобрил Иван. Во-первых, сам он все равно полностью вопросы не решал. Зато начальство, может, оценит его способности нарыть еще бюджета в закрома. А во-вторых, за пять лет и с помощью Китая Япония мог свой остров хоть заново построить, так что о том, что он не свалит, Брагинский не волновался. Не свалит, так прогонит — не впервой. — А моих куда? — почему-то он не сомневался, что и об этом Китай подумал.              — Либо ты сам перевезешь в другие регионы и обустроишь, — Ваня чуть поморщился. — Либо я могу определить семьи к себе и Японии на строительство. Думаю, им нужна работа, — и он был прав. — Вот, ознакомься, — еще часть бумаг разлеглась на столе двумерной обнаженной информацией.              Увидев, сколько именно Брагинский должен был получить в качестве выплаты сразу и сколько ежегодно, он в принципе был морально не готов о чем-то спорить, подписывая с вдохновением новоявленной звезды на автограф-сессиии. Китай, радостно напевая Катюшу, убрал все документы и облегченно придвинул к себе второй стакан. Намечался интересный вечер.

***

      — Ж-жонс! Иди-к ты… в джоопу, — в двенадцать ночи иногда нужно сделать срочный звонок. Например, когда осознаешь, что кто-то остается в страшном, непростительном неведении насчет твоих чувств. Еще удобнее, если кто-то звонит тебе сам. И готов слушать.              — Я хочу тебе морду набить, — трезво и мрачно ответил США. И тут же, без перерыва. — Брагинский, у тебя было такое, что тамагочи просто берет и подыхает, хотя ты вокруг него чуть ли не пояшешь? Ночами не спишь, кормишь, поишь… — он хрипло и прерывисто вздохнул. — А он просто подыхает, — Брагинский несколько протрезвел — ему между лопаток будто кто-то ткнул кусочком льда.              — Ну и кто подыхает? Котик, песик? Или этот твой, орлан, хах? — Джонс угрожающе шмыгнул носом, но Иван не прервался. — Эй, Америка, а эти игрушки не должны уже давно в музеях валяться? У них же давно батарейки сели — или детали слишком старые… Чего это ты?              — Я не знаю, как мне доказать, что во всем виноват ты, — у Брагинского отвисла челюсть, и он начал хихикать.              — Что, русские хакеры не дремлют, и добрались до классики? Ты что, совсем дурак?              — Сам дурак! — отрезал Америка абсолютно чужим манером. — А еще говоришь, что я намеков не понимаю, — Иван слегка обиделся.              — Так не я говорю, а Англия!.. — он резко замолчал. — А-аа. К вопросу о тамагочи… Ты не думал, что его вредно бросать о стенку? От такого они могут сломаться, и потом кормить и ухаживать бесполезно. Но ты ведь не про игрушку меня спросить хотел, да? Боюсь, ничем не…              — Шотландия полностью выздоровел, — монотонно произнес Альфред. — У Ирландий за два дня исчезло огнестрельное ранение в челюсть и в плечо. Уэльс отрастил заново глаз.              Он не продолжал. А Иван не спешил прерывать молчание, потому что он больше не мог оставаться заинтересованным в острове, расположенном через всю Европу. Особенно если правители острова этого не позволяют. Америка сам не готов был молчать — судя по тому, что он дозвонился до Ивана, отсыпающегося после делового общения с Китаем. Нет, если Джонс хотел что-то сказать, то заткнуть его не удалось бы никому. Тем не менее, чтобы поторопить события, Россия всхрапнул в трубку.              — А Англия, хотя я пальцем к нему не притронулся за последние дни, не восстановился нихера! — пронзительный голос Америки высунулся из динамика и пырнул Ивана ножом в барабанную перепонку. Тот скривился. Новость его не удивила.              — Может, ты просто перегнул палку, — ровным голосом предположил он. Пока можно пинать Америку в чувство вины, тот будет злым и постоянно нервным. Злой и спокойный Америка этому миру был противопоказан. — Раньше думать надо было, я тебя предупреждал, — Джонс рассмеялся, как-то совершенно искусственно.              — Я ему как-то полвека назад руки оторвал, — сказал он. И тут же добавил, словно Брагинский его о чем-то спросил. — Он думал, что это предполагалось как фигура речи.              — Так, — тяжело брякнул Россия.              — Что? — вскинулся Америка. — Ты ведь даже не заметил!              — Но догадываюсь, когда это произошло, с точностью до года. Скорее уж я не думал о тебе в таком ключе, даже после Японии, — это мог бы быть комплимент, но времена взаимной симпатии у них не задерживались. — Так, а что сейчас? — если дубль мертв, то возможно, Англию вернуть не выйдет никому и никогда.              — Он в коме, — рассеянно ответил Джонс. — Сотрясение мозга, обширный инфаркт, перитонит — и все это не лечится, нихуя не лечится! — неожиданно из динамика донесся стук и грохот, а потом ничуть не запыхавшийся Америка продолжил. — Я ведь знаю, что это ты! Что ты сделал?!              — Надоел, — процедил Россия. — Пластинка заевшая, — он потянулся к кнопке завершения.              — Иван! — голос Америки прозвучал как-то отчаянно. — Я читаю его дурацкие магические книги, но их слишком много. Я не знаю ни что произошло, ни сколько у меня времени. Но я знаю, что должен что-то сделать! Я же Герой, — последние слова Брагинский сказал одновременно с ним. — Мудак! — немедленно взорвался Джонс.              — А ты не думал — после того, что ты рассказал — что Англии не особенно хочется быть с тобой? — Россия не собирался спрашивать, случайно вышло. — Ну там, руки никто отрывать не будет, и прочее… — он ждал ответа, но в итоге раздались только гудки. — Гм, — глубокомысленно резюмировал он, и попытался обратно уснуть, надеясь, что снов ему не приснится.              В итоге ему приснился Пруссия с оторванными руками и зашитым ртом. Канарейка сидела у него на голове и пела гимн СССР, пока Брагинский не сбил ее с двухсот метров из винтовки.

***

      — Почему ты до сих пор не спишь? — полусонно пожаловался Германия, не двигаясь под теплым одеялом.              В спальне уже было довольно холодно, и и наверняка скоро придется снова рассыпаться в благодарностях перед Россией, с готовностью согреваясь его ресурсами. Сам Франция сидел в кресле в пижаме, укутавшись в свой халат и надев сверху огромный салатовый халат Людвига. Так у него хотя бы не дрожали пальцы. Теперь он отвернулся спиной к настольной лампе, отчего Германию полностью накрыла его тень, и извиняюще улыбнулся.              — Нужно кое-что прописать, мой милый, — он постучал кончиками пальцев по листам. — Россия точно соберет нас снова…              — Это другие «нас», — возразил Германия, усаживаясь в постели и набрасывая одеяло на плечи. Его светлые волосы естественным пробором спадали по сторонам лица и на лоб, а губы выглядели пухлее после их совместного вечера. — Я бы предпочел, чтобы ты так засиживался ради нас, Европы, а не ради новых кровавых игрищ этих идиотов, — Людвиг нервно реагировал на чужие политические амбиции.              — А у нас все хорошо, Людовик, — вопреки своим словам, Франциск вздохнул. — Америка оплатил Брексит, Англия не потребует… ничего, думаю, не потребует. Бюджет можно планировать куда спокойнее. Спи, пожалуйста, я хочу сформулировать свои мысли, если можно, — раздражение едва ли вышло бы найти и предъявить, но оно здесь было. Германия повел плечами.              — У нас должна быть единая позиция, так что ты только зря тратишь время, — пробормотал он, ложась и укутываясь практически с головой. Так свет больше не падал ему на глаза. — Утром поговорим, Франция, спокойной ночи.              — Да-да, спокойной ночи, дорогой, — отозвался Бонфуа, глядя в бумаги. Он еще раз обернулся на Германию и потянулся в карман своего халата за телефоном, поджал под себя ногу, набирая сообщение.              «Дорогой мой мальчик, я надеюсь, что ты скоро получишь мое письмо. К сожалению, мне не очень удобно предпринимать что-либо значительное — по ряду причин, но ты умница, так что догадаешься сам. В письме я описал, как вижу ситуацию, и надеюсь, тебе это поможет. Целую.»