Похищение века

Первым, что Чуя начал осознавать, приходя в себя — чужой голос. Интересный, полный глубокими звуками, по-своему мягкий, кажется, таким говорил один из любимых актеров в далеком детстве. В одном из фильмов, где бухали и куражили почти столько же, сколько Чуя привык сейчас в реальности. Только вот, иногда в таких фильмах кончалось все плохо, но, разумеется, и не без этого: — Я убью вашего Чую, — сладко произнес находящийся совсем рядом голос, — если вы не заплатите… Медленно и разборчиво прозвучало число, вполне пригодное, чтобы обозначить расстояние от планеты Земля до какой-нибудь соседней. Дерзкая цифра, прямо как в тех киношках. Чуя машинально попытался повторить ее в уме, но такая большая сумма лишь тупой болью отдалась под недрами черепа. Черт возьми, неплохой куш за чью-то перспективную тушку, Чуя сам бы не спросил меньше. Хотя… стоп, но Чуя — это же он сам, разве нет? По крайней мере, он вроде считал себя Чуей, когда вчера в баре, празднуя очередной маловажный повод, заказывал водку с текилой. И потом что-то еще, чтобы запить, сладковато-фруктовое, хмельное. Совсем как запах, окутавший теперь пеленой сквозь алкогольные пары. Чуя сделал глубокий вдох и открыл глаза. Зрение его медленно обретало четкость, фокусируясь на гладких темных стенах, на высоком потолке, каких-то ящиках, на полу, совсем не напоминавшем дорогой паркет, длинной лестнице, ведущей куда-то вверх, видимо, из какого-то незнакомого подвала, куда Чую попутным ветром занесло. Похожий был у его другана по попойкам, но тот мудро уже сто лет назад переделал его под вполне годный для длительных посиделок погреб. На этом желание осмотреться покинуло Чую, и снова стал мучить сушняк, такой, словно вместо всего выпитого вчера он умудрился поужинать целой горстью свежих чили. Того гляди, сам собой подохнет, если не удастся найти в ближайшее время водички. При мысли о приятной прохладе, наполняющей горло, Чуя поежился, потянулся, намереваясь собраться с силами и встать. Но воспользоваться руками у него почему-то не получилось. Человек, чей голос слышался все это время, наконец-то умолк и, как показалось Чуе, даже слегка растерянно. Целиком его пока что не было видно: по телефону он разговаривал, сидя на самом верху той самой лестницы с широкими, гладкими на вид ступеньками. Видимо, именно там, в отличие от подвала, вообще ловилась связь. А иначе как бы еще драгоценная матушка Чуи узнала о «внезапном похищении»? Да и — сам Чуя тоже. Ведь еще ни один омега не пытался таким экстравагантным способом затронуть его интерес! Нет, ну, было, конечно, несколько весьма симпатичных и осведомленных, с которыми Чуя задержался аж на целую ночь. Но наутро, как примерный холостяк, поспешил сунуть ноги в брюки и вернуться обратно в обжитое, восхитительно пустое жилище. В котором его матушка уже сколько времени пыталась увидеть ну хоть кого-то еще. И желательно на постоянной основе. Кто бы мог подумать, что она вообще решится подослать кого-то к Чуе прямо в его любимом баре? В момент, когда он будет наиболее счастлив, расслаблен, разговорчив — какое вообще нужно иметь коварство, чтобы пойти на такое! Но, зная свою матушку, Чуя был готов дать руку на отсечение, что подобный хитрый план принадлежал именно ей. Как и предложение действовать дальше по сложившейся схеме, ну, право, не будет же подосланный ею омега пытаться продать Чую на какой-нибудь черный рынок. Тот же, уже успевший спуститься с лестницы вниз и усесться напротив Чуи, таким стечением обстоятельств, кажется, совсем не был доволен. Но это именно он и сейчас, и вчера пах настолько вкусно. Чуя отчетливо припоминал и его яркие, уже ставшие привычными вспышки света, и игривые интонации, и пухлые губы, мягкие, удивительно нежные. Счастливый от количества выпитого Чуя сам прихватил их вчера своими, не слишком озаботившись разглядыванием своего нового знакомого, его бедноватой одежды, не смутившись его высоким ростом, не удосужившись даже спросить его имя, прежде чем перейти к серьезным действиям! Кажется, тот был более чем доволен произошедшим поцелуем. И после — сам предложил поиграть. Предложил, уселся Чуе на колени, лицом к лицу, обнимая ногами, и так потрясающе прижался, что Чуя чуть в штаны не кончил. Кто бы мог подумать, что их игра приобретет эдакий пикантный поворот! Чуя перевел взгляд с загадочного похитителя на свои руки, увидел цепочку, достаточно толстую, но и вполне себе подходящую для ролевых игрулек — да такие мотками таскали из ближайшего сексшопа, Чуя сам видел, когда… да, просто мимо проходил! Может, вчера, развязавший язык Чуя в пылу страсти и признался тому высокому омеге, что любит старое кино про мафиози и гангстеров. И… такие вот омеги, как он, Чуе тоже очень даже по вкусу! Даже если тот и был подослан мамашей, которая возвела в манию Чую женить… — Дай мне… — хрипло попросил Чуя, прикидывая, чего лучше спросить — воды либо сока, но отвлекся и застыл, не докончив фразы. Ощущения собственного тела наконец-то вернулись, и стало ясно, что-то порядочно закоченело. А еще — куда-то пропали штаны, хорошие, надо бы сказать, штаны, из дорогой, качественной ткани! Явление не вот тебе прямо необъяснимое, тем более Чуя до сих пор находился в компании очень даже симпатичного омеги, явно верящего, что и самому Чуе придутся по вкусу игры погорячее и без тех самых штанов, но… Что это вообще за нелепости! Омега, получив свое, стопроцентно удерет на все четыре стороны, а простудившемуся Чуе потом еще придется терпеть заботу матушки аж в тройном размере. — Ну нет, — ответил омега и странно, почти что кокетливо поджал ноги, будто разыгрывая спектакль, чтоб его подольше поуговаривали «отдаться». Не в том, правда, смысле, но Чуя только сейчас понял, как многозначительно выразился. Понял, но продолжал пялиться на очертания весьма соблазнительных, надо бы сказать, ног, на которых, в отличие от бедного Чуи, штаны таки имелись! А еще Чуя со всей возможной четкостью разглядел, что омега, опять же, в отличие от него самого, сидит на матрасе, расстеленном прямо на полу. Продавленном, правда, но накрытым сверху довольно чистым тряпьем, какими-то лоскутами, яркими, разномастными, и черт, такими теплыми с виду! Особенно после того, как на них посидел кто-то другой! — Молчи лучше, не то я… — добавил этот другой и поднялся на ноги. Его красивое лицо напряглось, кулаки угрожающе сжались, и Чуя тут же забыл про холод. И о желании бурно возмутиться тому, что сидит на какой-то картонке, считай вообще на голом полу. И в одной лишь рубахе, едва прикрывающей тело. — Продолжай, — Чуя вновь потянулся, с удовольствием ощутив, как слюна, наполняя рот, гонит прочь его жажду. Он уже неприкрыто разглядывал омегу, с внимательностью, которой вчера недоставало. И только сейчас заметил, как тщательно была перебинтована шея омеги. Так, словно он прикрывал поставленную уже кем-то метку. Чуе почему-то ужасно захотелось немедленно сорвать эти бинты с кожи и посмотреть, проверить свои подозрения. В этом не будет ничего неприличного, тем более учитывая, что омега-то этот — большой любитель нестандартных развлечений, и довольно жестко обошелся для первого раза с добросердечным Чуей! У того-то вон и руки уже начало ломить, и не покуришь, даже если сильно вывернуться. И не схватишь замершего впереди за задницу, чтобы… Странно, но Чуя никогда еще не помнил себя таким заинтригованным. Да и вообще не помнил, чтобы кто-то из подосланных матушкой пассий вообще зашел настолько далеко. Но Чуе все-таки всегда нравились немного сумасбродные. Ожесточенность тона вовсе сошла на нет, когда Чуя спросил: — Убьешь меня? — и тут же нагнул голову, цепко всматриваясь в чужое лицо. — Ты… да ты… слишком дорогой, чтобы… — невнятно ответил омега, снова растерянно, немного даже испуганно, словно окончательно растеряв все признаки постановки. Он сделал в сторону Чуи осторожный шаг, будто не решаясь на что-то. Но как же от него пахло! Как Чуя вчера не заметил? Тогда бы ему и выпивка не потребовалась, это же чокнуться можно, как офигенно. Может, Чуя и правда чокнулся, весь отдаваясь внезапному возбуждению, мгновенно усилившемуся, ведь омега уже признался, что Чуя ему чем-то дорог. Из чего следует, что Чуя ему вполне нравится, а значит — ну совсем не станет возражать, если Чуя, уже протрезвевший, подомнет его под себя и… В конце концов, он сам виноват, что Чуя промерз и теперь желает согреться о его кожу. И о горячую, наверняка, смазку. Ведь пахнуть так завлекательно от омеги может только лишь если он — течный. Значит, только рад будет, если они поиграют еще немного и теперь по правилам Чуи — чуть нежнее, чем до этого, больше не используя цепи и фишки из фильмов о криминальных ублюдках. Больше ни о чем не спрашивая, Чуя потянулся еще разок, напрягая разом все мускулы. Раздался треск, и опора, за которую была закреплена его цепь, обломалась. Чуя выставил все еще несвободные до конца руки перед глазами. Осмотрел красноватые ссадины на запястьях, а затем снова взглянул на омегу. Тот попятился, схватил с пола какие-то книжки, видимо, пытаясь изобразить из них что-то наподобие снарядов. Одна из них, похоже, самая тяжелая, полетела в Чую, и он неловко отбил ее, звякнув цепью. Ах, как же все-таки играет! Актерское мастерство — просто чудо! Может, порекомендовать его потом знакомому с телестудии? Только вот батарея, к которой он Чую приковал, оказалась слишком хлипка. Но так даже интереснее — меньше вышло возни перед тем, как Чуя… — Ты что-нибудь слышал о том, что можно умереть от оргазма? — заискивающе протянул Чуя, пытаясь подражать злодеям из фильмов. И снова улыбнулся, широко, зловеще, как если бы специально для подобного момента много раз репетировал перед зеркалом. Кажется, его вопрос вызвал должную реакцию полнейшего ужаса. И следом же полетела новая, потрепанная временем и таким обращением книжка — Чуя специально поймал ее прямо у самого лица и, перевернув, всмотрелся в истрепанный корешок. — Ну надо же, неплохой вкус, — удивившись отсутствию омежьих примочек про моду, фитнес и прочую лабуду, похвалил он. И мельком подумав о том, что у самого-то дома собрана неплохая библиотека, куда можно при случае и пригласить сразу после сего спектакля, снова двинулся на омегу. Тот улепетывал так, что только пятки сверкали. Немного чумазые, голые, но все равно весьма симпатичные пятки — Чуя был совсем не прочь ухватить за одну из них! Но, да, сначала надо было добраться до их обладателя. Минуя поток мусора, который тот не преминул швырнуть в сторону Чуи, явно надеясь, что это хоть немного его задержит. Он явно мог бы добиться большего успеха, были бы там безвозвратно утерянные Чуей штаны. Но нет, даже спустя пару кругов по небольшому подвалу среди припасенного хлама Чуя их не обнаружил. Зато, к удивлению, заметил какой-то мешок крупы, несколько кочанов капусты, початую упаковку дешевой лапши… бляшку с собственного ремня, отложенную, видимо, на совсем уж черный день… Они, что ли, случайно вторглись в чье-то потайное жилище? Бункер на случай нашествия инопланетян? О, или по их сценарию те уже заявились на Землю и теперь развращали местное население? Засмотревшись на обнаруженную вещицу, Чуя едва не упустил омегу, неожиданно прыткого для своего деликатного положения, но с эдакой длиной ног одни марафоны бегать! Он рванул к лестнице с такой скоростью, что Чуя уж решил — передумал, точно-точно передумал или слишком вошел в роль, раз не допустил и одной осечки, позволяющей его поймать. Хотя, нет, кажется о последнем омега все-таки вспомнил аж на середине лестницы. И якобы случайно оступился, запутавшись в отяжелевших от усталости ногах, благо успев ухватиться за поручень, иначе вместо пикантной интрижки в подвале Чую явно бы ждало не слишком веселое путешествие в ближайший травмпункт. — Ну куда же ты? — ласково позвал Чуя, неторопливо наступая следом и цепко смыкая руки вокруг удивительно тонкой под слоями ткани талии. — Не бойся, сладенький, я буду нежен. Кажется, именно эти слова обычно говорили серийные маньяки, прежде чем приступить к торжественному раздеванию обреченной жертвы? Частенько и с применением различных режущих средств, чтобы ускорить процесс. Но подобного у Чуи под рукой, конечно же, не было. Зато — был омега, возмущенно и часто сопящий, еще и пытающийся каким-то образом лягнуть Чую по ногам, отпихнуть от себя, чтоб, видно, кубарем скатился по высоким ступенькам вниз. Ну уж нет, Чуя твердо решил сегодня потрахаться как следует! А этот омега сам виноват, раз поверил матушкиным сладким речам, что ее единственный сынок — буквально ангел во плоти, только и ходи за ним следом да подбирай упавшие с крыльев перья. — Успокойся, — буркнул он и, несильно встряхнув все лежащего лицом вниз омегу, потянул его на себя, помогая снова подняться на ноги. — Может, тебе даже понравится, а? Тем более, вон, дверь-то захлопнулась и… — Как захлопнулась?! — омега в его руках встрепенулся. Дернулся, вскинув голову и едва не заехав кудрявым затылком Чуе по носу, грозясь испортить весьма неплохой профиль. И тут же с таким мучением застонал, что Чую в очередной раз прошило дрожью возбуждения — не только от звуков чужого голоса, но и от запаха, обильного, сильного, идущего прямо от растрепанных, немного спутавшихся волос. О, Чуя был бы совсем не против запустить в них пальцы, приласкав и разгладив. Может быть, тогда омега стал бы хоть чуточку податливее? Но тот и так стал, будто бы это маленькое, совершенно незначительное, по мнению Чуи, замечание выпило из него последние силы. Он затих, отяжелел, позволяя себя нести. О, будь побольше пространства, проще было бы взять его на руки, чем тащить фактически волоком, плотно прижимая к себе. Но, несмотря на эту внезапную вспышку апатии, Чуя хорошо чувствовал, как непокорно и встревоженно у омеги сейчас бьется сердце. Словно он все еще быстро бежит от Чуи, петляя точно заяц среди запасенного на случай апокалипсиса барахла. Нормальная реакция организма, ведь из их странной парочки не одного только Чую должны будоражить чужие феромоны. На течного омегу запах альфы-то уж конечно воздействует своим, специфичным образом. Если только этот парнишка не закинулся чем-нибудь из лекарств, хотя сомнительно. Да и к чему, если уж он собрался иметь на Чую далеко идущие планы? Идущие далеко за секс на матрасе, столь странно устланным покрывалом из лоскутов. — Две-ерь… куда-а… — снова уныло проныл омега, безропотно позволяя взять себя на руки, как только стопы коснулись пола. Кажется, если Чуя вообще не лишился вместе со штанами и совестью памяти, то это вообще был для него первый раз, когда приходилось нести омегу на руках. Все остальные, кого он сумел бегло припомнить сейчас, обычно бежали к кровати сами, инициативно, прытко, да еще и медленно, завлекающе разводили ноги на ширину шпагата, будто готовясь уже на следующий день ехать на какой-то там чемпионат. Этот же омега, похоже, слишком вжился в роль. Но все равно нервно подрагивал, когда Чуя подгибал ему коленки и продевал под них все ноющую после залома руку. Цепи снова зазвенели, напоминая приказать, чтобы омега их снял. Если, конечно же, не желает в полной мере испытать их на своих ягодицах вместо легких, кокетливых пошлепываний. Чуя, знаете ли, вообще склонен увлекаться по складу характера! Особенно когда в непосредственной близости находилась такая отличная задница, на удивление объемная и, как не казалось со стороны, мягкая. — Дверь прикрыта, нам не помешают. А если и да — то пусть… — поспешно заявил Чуя и со странной, переполняющей его гордостью заспешил обратно к месту своего удержания. Совсем незначительный вес омеги приятно ощущался в руках. Влекущий запах обострился и опьянил уже настолько, что окружающее пространство немного размылось, будто в разгар хмельной пирушки. Или же — совсем как когда Чуя потерялся в африканском сафари и долго брел до ближайшего… чего-то. Он и сам уже толком не помнил. Зато помнил, как оголтело на него смотрели местные туземцы и через каждые пять минут подходили с просьбой потрогать за широкую, порядком промоченную потом футболку с каким-то дурацким принтом. Но как же странно — сейчас одно лишь только ощущение этого омеги в своих руках будто бы делало того принадлежащим только Чуе. Они же наверняка переспали уже, разве нет? А если и нет, то это их общий косяк. А, может, Чуе дали промерзнуть лишь из мести? Но к чему эта дрожь, эти разговоры про дверь? Ну словно их в постановочной порнушке снимают, ей богу! А хотя, к черту, пусть это даже и так, и фильм потом даже увидит матушка, может даже на экранах закрытых кинотеатров, ведь уже ступивший на театральные подмостки Чуя не намерен останавливаться! Без всяких промедлений он прошел к матрасу, словно тот был им лично тут расстелен, и, пытаясь быть как можно более осторожным, спустил на него ношу с рук и сам присел рядом, с наслаждением вытягивая ноги. Увидел бутылку минералки, поднял, свинтил крышку, приложился, боковым зрением следя за омегой. За его комично, учитывая то, что прямо сейчас ему предстоит неплохое развлечение, сосредоточенным лицом, за блестящими глазами, за нервными движениями длинных тонких кистей, которые он то соединял замком, то вновь разводил в пространстве. Прохладная водица толчками расширяла глотку, своей свежестью разгоняя последствия вчерашней попойки. Жажда и тяжесть в голове — обе отступили, но головокружение — вовсе нет, и неутоленное желание к соитию с омегой осталось на месте. Чуя отшвырнул пустую бутыль прочь, и та запрыгала будто мячик по какому-то хламу. На звук этот омега обернулся, встревоженно, словно рядом взорвалось что-то. И крупно вздрогнул всем телом, когда Чуя, словно покойник из классического ужастика, позвенел уже сроднившейся с его руками цепочкой. — Сними уже, а? — попросил Чуя. И, немного подумав, добавил: — Сними или тебе же хуже будет! Давай-ка, поторопись, моя конфеточка. Ласковое обращение прозвучало издевательски, угрожающе. Хотя произнося его, Чуя лишь преследовал цель смягчить немного свои слова, заиграть, напомнить о выбранном когда-то там сюжете. Ведь если они обговорили все заранее, то наверняка же отрицательная роль была не у Чуи. Иначе зачем ему дрыхнуть с похмелья прикованным к батарее? Но, может, потому омега растерялся и теперь не спешил радостно отдаваться Чуе? Хотя… что поделать, если они уже столь успешно произвели обмен позициями? Столь… плодотворно в плане новых, острых ощущений, обещающий всего через пару минут стать лишь только ярче и полнее. Их слегка обостряло даже то, что Чуя вновь выражался как маньяк из фильма. Может, тоже вжился в роль? Может, в нем все эти годы гиб талант, а теперь встреча со своим собратом, живущем в незнакомом омеге, побудила эту сволочь недобитую стараться изо всех сил? — Сниму, — вздохнул омега. — Сейчас. Только… не трогай меня, ладно? — Смотря в каком смысле трогать, — усмехнулся Чуя. — Но если не желаешь лишней боли — шевелись. Кажется, он становился все более грозным, хотя что уж кривить душой: эта ролевая игра распаляла его. Особенно тем, как омега послушался, подчинился, принимая приказ Чуи и тем самым разбивая все сомнения в том, что не готов играть дальше. Он потянулся к шее, подцепил веревку с тонким ключом. Медленно стащил через голову, взлохмачивая и так перепутанные кудри. Протянул небольшой, с монету, ключ Чуе на своей открытой ладони, мягко, словно пытаясь ласково коснуться рукой руки. И в груди у Чуи от этого незамысловатого жеста шевельнулось нечто теплое. Он, не торопясь принять подношение, сблизил их руки так, что кончики пальцев едва не соприкоснулись, и между ними родилось осязаемое, почти ласкающее тепло, от какого Чуя бы сейчас не отказался по всей поверхности голой кожи. Уже даже не перепих стал во главе желаний, а обычное соприкосновение, которое… Омега ударил его, неожиданно и резко, под дых, вкладывая все силы. Будь он сильнее — мог бы надолго вывести из игры. Но его отчаянный удар Чуе не слишком-то навредил. Только вот невинные, по-омежьи розовые мысли мгновенно испарились. Действуя по инерции, Чуя, занимавшийся в свое время по желанию матушки единоборствами, среагировал ну прямо как киногерой. Мигом контратаковал, подмял под себя, натягивая неснятую цепь чуть ниже чужого горла, чтобы обездвижить предплечья. И, словно всадник, оседлал бока омеги, крепко сжимая его бедра своими коленями. Теплое и живое тело слегка тряслось, и зрачки у омеги то расплывались по радужке, то сокращались до точки. Дышал он скачками — но поверхностно, сипло, словно какой-то обиженный ребенок. Чуть приоткрытые его губы приглашающе шевелились, оставляя меж собой такой притягательный для введения меж них собственного языка зазор. Чуя и сам дышал не лучше, видимо, слишком переволновался. Ух, жесткий какой. Может, этот любит, чтобы было много борьбы и боли? И потечет лишь сильнее, если Чуя сам его ударит? Ведь сейчас же, стоило с грубостью вжать в матрас, потек еще как, Чуя это сразу же ощутил. Аж член подергиваться начал. Впрочем, это омега сам хорошо ощущать должен. — Не смей делать резких движений, — процедил Чуя, присматриваясь к бинтам на чужой шее, которые давно пора было сорвать для собственного душевного равновесия. Ну надо же, какого фетишиста ему матушка подыскала! Эдак она своими заботами из Чуи неизлечимого извращенца сделает! А потом будет сетовать, что тот имел наглость забить на ее воспитание! А ведь то не его вина, а лишь ее, подстроившей, чтобы Чуя забил в такого странного… Когда тот едва уловимо кивнул, Чуя чуть ослабил нажим. Скользнул к неплотно прилегающему сверху, ослабшему во время движений омеги массиву бинтов, сдвинул его. На нежной, очень приятной на ощупь коже темнел синяк. Чуя даже нахмурился, вжимая в него пальцы, ощущая, как под ними все сильнее и бешеннее бьется артерия. Видимо, омега из тех, кто любит, когда его душат. Вообще — любитель грубости. А Чуя еще обещал ему постараться нежнее быть. Видно, зря, трагическим шепотом подсказал ему обретенный талант. Видишь, как у него встало, когда ты толкнул его? Думаешь, так стояло раньше? Давай, еще раз ему тресни! Но Чуя не спешил следовать его увещеваниям. Он уж как-нибудь сам, раньше ж никаких проблем со слабым полом не было, почему они сейчас-то должны возникнуть? И этот сейчас поломается вволю, а потом еще телефончик попросит — ну, а кто еще, кроме Чуи, с таким удовольствием еще поваляет его по матрасу? Довольный этими мыслями, Чуя повел рукой вверх, очерчивая чужой подбородок. Коснулся губ, легко-легко, словно просто проверяя их мягкость. Та растеклась под пальцами своим особенным теплом, сродная с прикосновением к меху, либо к дорогому шелку, но ощущение оказалось короче, чем Чуя мог и предположить. Внезапно омега вскинулся под ним, напрягся, да и укусил за пальцы. Ощутимо, ну словно собирался поставить на Чуе метку. Упрямый какой, а, ты только посмотри. Но Чуя и сам был далеко не ангелом. Хотя в такой ситуации подобное сопротивление его даже позабавило, развлекло, и он, ловко огладив язык кончиками пальцев, оказавшись внутри чужого, жаркого рта, склонился еще ниже, чтобы его вкрадчивый шепот уж точно достиг чужого уха: — А ты у нас, значит, предпочитаешь быть плохим мальчиком? Какая неожиданность — такие как раз в моем вкусе. Думаю, я сумею найти на тебя управу. И начну, пожалуй, прямо сейчас. Омега под ним внезапно вздрогнул снова, замотал головой, словно догадавшись только сейчас, куда именно Чуя держит направление — не серьезно, больше понарошку, но ужасно сильно хотелось проверить, а правда ли все омеги млеют, стоит только лишь немножко уколоть клыками в шею. Чуя выбрал место аккурат над старым синяком, приноровился, мягко размыкая челюсти. И тут же ощутил, как замычал, застонал омега вокруг его пальцев, все еще находящихся в чужом рту. Но зубы его больше не сжимались вокруг фаланг, хватка ослабла, как и он весь сам, такой неожиданно покорный и расслабленный. Вот ведь хищник в овечьей шкуре! А Чуя уже практически запал на эти невинные глаза, витые рога, да и прочие весьма приятные прелести. Ну, ничего, Чуя-то точно найдет, как утешить. И себя, и его, разумеется, а то вон как недовольно замычал снова, стоило только Чуе вскинуть голову, так и не оставив на чистой шее ничего, кроме влажного прикосновения губ. Чужая кожа пахла одурительно вкусно, гораздо вкуснее всего содержимого парфюмерного магазина, любимого, между прочим, того самого, где Чуя уже несколько лет подряд обновлял ассортимент ароматных жидкостей под любой жизненный случай. О, будь у него только возможность, и Чуя с удовольствием отдал бы парочку миллионов за крошечный флакончик этого запаха. Хотя… что-то подсказывало ему, что сам омега целиком стоит гораздо дороже. Но что поделать, за хорошее удовольствие всегда приходится раскошеливаться. Уж в этом-то Чуя спец, собаку съел, и не одну, целый выводок! — Да не нервничай ты так, — протянул он, отводя наконец-то в сторону уже порядком занывшую руку и пытаясь найти среди разномастных ярких лоскутков брошенный куда-то ключ. Опять, Чуя, ну сколько можно — сначала думай, потом делай. А лучше — не делай вообще. — Я в долгу не останусь. Может, даже на ужин куда свожу. Серьезно, тебе понравится. Я в этом крут! Странно, именно последнее из всей речи вызвало очень даже неоднозначную реакцию — омега захихикал. Истинно издевательски, даже не желая скрыть, что хвастовство Чуи его каким-то образом заинтересовало. — Если «это» у тебя там соответствует росту, то я очень сомневаюсь, — насмешливо произнес он и снова откинул голову назад, довольно поблескивая глазами из-под пушистых ресниц. Таким взглядом машины альф тормозить, но сейчас он затормозил только Чую! Который, зависнув, и не сразу сообразил, каким концом вообще втыкается пресловутый ключ. И почему он просто не может прогрызть эти чертовы железки насквозь?! Далекие предки же умели, чем вот Чуя хуже! Возмущаться на такой подкол Чуя, правда, не стал. Только сладко улыбнулся, разминая наконец свободные запястья, чтобы затем положить одну руку прямиком на оттопыренную ширинку, член под которой уже давно мечтал прижаться прямо к чуиному бедру. — Уверяю тебя, — вкрадчиво сказал он, — своими размерами я пользоваться умею. Будешь стонать как сучка без остановки. — Да будь ты последним мужиком, я бы не… — возмущенный таким предсказанием мгновенно отозвался омега. — Шаблонно. Думал, ты что-то получше придумаешь, — усмехнулся Чуя, медленно вращая кистью. Член под ней ощущался довольно крупным, объемным, он с приятной упругостью проминался, лаская руку через ткань. В ответ на это омега лишь снова задергался, но для подавления его сопротивления в этот раз хватило легкого нажима руки. И он опять замер, забавно надувая щеки, словно упрямо тем самым пытаясь приглушить уже рвущийся наружу стон. Ну или очередное ругательство, кто знает, какой у этого умника словарный запас. Чуя сжал пальцы, вовсю наслаждаясь таким проявлением характера. Слишком непривычным, слишком ярким. — Тише, — только и сказал он, интимно понижая голос, — береги силенки. Они тебе еще пригодятся. Раз мы оба хотим — к чему терять время даром? А, или тут случай из «купи сперва всякие цветочки»? — Зачем тебе цветочки, раз ты еще живой? Они в твой маленький гробик в самый раз бы легли, — ехидно отозвался омега таким тоном, словно сам был не прочь водрузить на чуин холмик какой-нибудь особо пышный веник, да потяжелее, чтобы при случае Чуе уж точно стало неповадно из-под него выбираться. Но бедра его, вопреки сказанному, приподнялись навстречу. Чуя смял рукой напряженный даже через плотную ткань член — напористо и властно, и уже совсем скоро омега не смог больше задерживать дыхание, засипел, жадно втягивая воздух. Пользуясь замешательством, Чуя потянул вниз чужие штаны, желая как можно скорее оказаться в равно-раздетых условиях. Застежка на них была великовата в поясе, ремень на котором, старый, сделанный из дешевого кожзаменителя, держался на честном слове. Трусы же под штанами, мягкие, будто после множества стирок, тоже совсем неплотно прилегали к телу. Чуя оттянул их резинку и мгновенно подметил влажные пятна — большие и очень красноречивые. Явно свидетельствующие о том, как замечательно омега течет не только сзади, но и спереди. А потом Чуя изогнулся, жмурясь от бьющего теперь в самые ноздри аромата, такого, право же, офигенного, как ничто на свете. Он выпустил из легких весь теплый воздух, пытаясь приласкать долгим дуновением чужой низ живота и, по возможности, член. И сразу отстранился немного, ожидая реакции. Странно, что в подобном состоянии омега вообще находил в себе силы на то, чтобы продолжать игру. Он сдавленно обозвал Чую козлом, но запах после этого мигом стал в разы сильнее. Заводится от скверных словечек? Интересно, очень интересно! — Лучше бы начал репетировать стоны, — наставительно и довольно ответил Чуя. — Тебе же уже хочется. Только лишь потому, что я близко. Но на подобный великодушный совет омега почему-то не ответил должной благодарностью. Он вскинул острые коленки вверх так резко, что довольно чувствительно задел Чую по щеке. Но спущенные до щиколоток штаны помешали ему развернуться толком, застопорили непроизвольный либо продуманный порыв сомкнуть ноги вокруг Чуиной шеи и подарить ему невообразимое блаженство задохнуться… вот в таком весьма пикантном положении! Чуя дал ему около минуты, чтобы поскрестись ногтями по их импровизированному ложу, а затем потянул вниз и трусы. Собственные тоже теперь ощутимо повлажнели, и яйца аж поламывало, ну ужас как хотелось скорее засадить член в странного, но такого живого в своей нынешней роли омегу. Тот же, действуя весьма пунктуально, по истекшему времени устало и медленно опустил вниз ноги. И тут же безуспешно попытался поджать их снова, напрягся, видимо, сжимая ягодицы. Но Чуя решил, что хватит на этом мучений, рванул его трусы вниз, негодуя теперь, что рубаха и какая-то дрянь над ней, заменяющая, наверное, жилетку, закрывают ему обзор, сползая длинными полами на стройные бедра. И откуда вообще на нем столько тряпок? Да и зачем, какой в том смысл, если исход свидания был предрешен задолго его начала? И неужто нельзя не выделываться, а надеть что-то попроще, чтобы Чуя не тратил слишком много времени на пуговицы, заклепки, непонятно откуда взявшиеся молнии, чтобы не думал потом, как стянуть остатки шмоток и беспрепятственно полюбоваться на доставшийся ему приз. Хотя… о чем это он вообще — это же омеги! У них в крови любовь ко всяким побрякушкам, а в голове — осточертевший стереотип, что любой альфа в восторг придет, размеренно и долго распаковывая перед совместной ночью свою пассию из очередного модного изыска. Зачастую — даже для глаз совершенно невыносимого, чего уж говорить о воспоминаниях! О, да, Чуя неоднократно замечал такие на витринах. А припомнив сейчас, в очередной раз пообещал себе никогда и ни за что не позволять сво… Нет, сначала своим супругом надо бы еще обжиться! А потом уже решать и придумывать, что да как. — Ну, в добрый путь! — довольно бормотнул Чуя, окончательно стягивая с этих бесконечно длинных ног трусы, а потом, воспользовавшись растерянностью и поистине ангельской стыдливостью, потянул вниз свои. Завидев их содержимое, омега, кажется, резко передумал отправляться с Чуей в этот самый многообещающий путь навстречу пресловутым плотским удовольствиям. Он округлил глаза так сильно, что на секунду даже стало страшно, а не выкатятся ли они из орбит прямо Чуе в руки? — Святые небеса, — выдохнул омега, заливаясь яркой, насыщенной краской до самых ушей. Даже на шее заалело несколько пятен смущения! — Молю, скажи, что он накладной! Ты же прикалываешь, ага? Ну, скажи! Я не буду больше смеяться над твоим сморчком, честное слово! Чуя лишь только шире улыбнулся и демонстративно медленно потерся блестящим от смазки «сморчком» о поджатую ногу. — Ну ты и переменчивый, — не забыл съязвить он. — Маленький — не по вкусу, большой — тоже. Какие тебе вообще нравятся-то, искушенный ты наш? Омега хотел кажется что-то на это ответить, но не успел и весь зашелся крупной дрожью — до того приятно прижался Чуя своим членом к его, гораздо меньшему в размерах, но ужасно нежному, влажному, ненормально чувствительному. За столько близостей с омегами Чуя далеко не сразу привык, насколько сильно их тела отличаются от тел альф. Насколько повышены некоторые показатели и понижены другие — выносливость, сила, иногда и логическое мышление. Кажется, именно после одного из всеобщих тестовых проверок выяснилось, что к подобному больше склонны именно альфы. За редким исключением, разумеется. О, Чуя был бы совсем не прочь узнать своего нового знакомого получше. Поближе — хотя, казалось бы, куда уж еще? Разве можно стать еще более открытым к человеку, с которого ты уже стянул штаны и теперь примериваешься, чтобы приступить к другим, более пикантным действиям! Ну да ладно, глубинам человеческой психологии явно не было конца. А вот терпению Чуи — очень даже. Потому-то он всего лишь несколько раз толкнулся бедрами вперед, имитируя движения во время секса, чтобы насладиться волнующими соприкосновениями и подразнить собой все сильнее подрагивающего омегу, который словно расплылся по матрасу, сделался податливым и притихшим. А затем Чуя перевалился через его ногу, развернул на бок, прошелся ладонью по влажной ложбинке меж ягодиц. Пальцы скользили по обильной смазке, легко вошли внутрь на полную длину, и стоило двинуть ими, как омега протяжно заскулил. Тут-то терпение Чуи окончательно подошло к своему исходу. Может, тому виной были не только движения в чужом теле, нежном, горячем, полностью готовым к принятию альфы, но и вид узкой талии, и худой, сотрясающейся спины, и такой же дрожи густых кудрей, теперь еще более перепутанных, но красиво свитых кое-где идеально правильными локонами. И напряженность крупного соска, похожего на ягоду, что сразу бросилась Чуе в глаза, стоило лишь чуть приподняться. Чуя нетерпеливо двинул пальцами, чуть жестковато, сильно, а затем медленно извлек их, размышляя — как бы ловчее пристроить на их место член. Лучшим решением показалось полностью развернуть омегу на живот. И Чуя ловко проделал это, отмечая, что чужое тело словно набралось дополнительным весом с того времени, когда Чуя держал его в своих руках. Чуе стоило даже некоторого усилия устроить омегу на животе и вновь занять удобную позицию меж разведенных ног. Ведь он искренне старался позаботиться не лишь о своем удобстве, а сделать то было все сложнее и сложнее, ведь желание уже так напирало изнутри на подобравшиеся яички, что впору позабыть обо всем! А партнеру-то во время секса тоже необходим воздух — ну хотя бы для стонов, навряд ли этому болтуну хватит сил для продолжительных ругательств. Хотя становиться убийцей такого замечательного омеги Чуя точно не планировал! Если только — насильником. Но куда там назвать изнасилованием их близость, если стоило развести его ягодицы руками в стороны, то тут же стало заметно, как новая, обильная порция смазки сочится из чуть приоткрытого, пульсирующего входа в тело. Чуя набрал ее на уже запачканную руку, намереваясь бегло размазать по члену, дополнительно увлажнив изнывающую от жажды прикосновений головку. Но тут омега, которому вновь приспичило играть, даже прямо перед тем, как его поимеют, вновь подал голос, неизвестно откуда беря силы на упрямую борьбу со своей природой. И, истекая, как та самая упомянутая ранее сучка, в ожидании уже готового на дальнейшие подвиги члена, он словно Чуе в голову заглянул: — Это изнасилование, — слабо заголосил омега, параллельно с этим пытаясь до ужаса возбуждающе покрутить перед Чуей задницей. — Я согласия не давал. Я от твоей штуковины словно презерватив лопну. Не вместится она, я… Его наигранно-страдальческий тон действовал на нервы, и от него хотелось насадить омегу на член еще сильнее. Благо, Чуя был полностью уверен, что его глубины, прямо как глубины психологии — способны немалое в себе вместить, тем более в течку. Но едва обтерев член теплой смазкой, Чуя вдруг понял — он впервые намеревается овладеть кем-то без упомянутого пару секунд назад презерватива. И… будь омега даже чем-нибудь болен, они же только что уже сконтактировали! И ведь… довольно-таки тесным образом! Ох, видела бы это сейчас мама, которая еще подростком призывала Чую беречься и не терять головы! Но на все ее наветы Чуя положил давно и крепко, раз сейчас собрался пренебречь ими, да и уже пренебрег, совершенно забыв, что презервативов должна быть пара — друг на друге, а поцелуи в губы — роскошь, которую не с каждым себе позволишь. Но раз маманя этого омегу для Чуи и нашла, значит — совершенно ничего страшного, если он впервые позволит себе немного не смазанных ощущений кожа к коже. Впрочем, теперь уже стало плевать на все, что было до, что угнездилось в голове, что там пищит омега, хорошо теперь ощущающий, как головка чуиного члена медленно вторгается в его тело. И никаких сожалений, что на ней нет резинки, Чуя в самом деле не ощущал. Лишь удовольствие сделалось много ярче и почти одурило его. — Если… останутся силы и… сам не боишься полиции — пиши потом заявления: Накахара Чуя тебя изнасиловал. Хотя… знаешь, такие дела чаще всего решаются деньжатами… либо свадьбой. А я могу позволить себе и то, и другое. — Хрипловато бросил Чуя и, посчитав, что и так ведет себя просто как ангел — вот-вот вырастут крылья, помогая себе рукой, толкнулся внутрь омеги. Входило, надо сказать, правда тяжеловато, но замолчавший и застывший после чуиных слов омега больше и не думал мешать ему сетованиями либо трепыханиями. Кажется, он даже и не дышал, но это заблуждение развеялось быстро. Стоило лишь только Чуе немного резче двинуть тазом, как тело под ним вскинулось, задрожало и начало издавать такие сладкие звуки, что у Чуи помутнело в глазах. Он навалился на омегу, вгоняя член до основания, и аж весь перетрясся — до того офигенными оказались новые, совершенно незнакомые ощущения. Потом замер на несколько мгновений, старательно выравнивая дыхание, сдул упавшую прямо на глаза длинную прядь и только сейчас заметил, как пристально и горячо смотрит в его сторону якобы обесчещенный, якобы невинный… Вот ведь чертов лгун! Ну не мог девственник так податься навстречу, вжаться бедрами, добровольно впуская в себя до предела, да еще и в блаженстве закатив глаза, заскрести пальцами по хлипкому одеялу. Как будто бы каждое промедление Чуи было сущей мукой, каждая секунда ожидания — невыносимой, совершенно не приносящей никакого облегчения. Но ведь это и в самом деле было так — Чуя неоднократно слышал, что в течку омеги редко когда могут по-настоящему испытать удовольствие за короткий промежуток времени. И особенно в свой первый раз, еще толком не зная, на какие именно прикосновения и движения тело отзовется лучше всего. Может, этот омега до Чуи никогда и не подпускал никого к себе в течку? Вел тихую, праведную жизнь, читал себе книжки в пыльных библиотеках, как те, что сейчас валялись неподалеку на полу. А потом его неведомым образом и подцепила чуина матушка, соблазнив на какие-то совсем уж невиданные блага! На миг Чуе даже стало интересно, а чем же именно можно соблазнить такого омегу, как этот? Слишком уж нетипичного, нестереотипного, умнее и выше многих знакомых Чуе альф. Но любопытство это померкло слишком быстро, затененное первым частым сокращением мышц вокруг болезненно-твердого члена. А, к черту это все, Чуя подумает об этом после, как только позаботится и о себе и о нынешнем партнере. Да и… в любом случае, рассуждать зачем и почему, когда практически все совершено, было уже слишком поздно.  — Ну что же ты! — всхлипнул вновь оживший под ним омега, видимо, недовольный излишне долгим промедлением, и снова несдержанно шевельнулся, воспроизводя первый, нетерпеливо-жадный толчок. — Чего задумался? Передумал… что ли? Да и идти на попятную — тоже. — Ты уж определись наконец, — буркнул ему Чуя. Поудобнее взялся руками за чужие бедра, мягко двинул на себя, прерывая вновь начавшееся ворчание жалобным, громким всхлипом. — То насилую, то не насилую… Я, знаешь ли, мысли читать не умею! — Это тебе повезло, — отозвался омега, чопорно, словно они не трахались, а как минимум светские беседы вели, — а то бы узнал, что я о тебе думаю! Насилуешь, конечно. Я просто стараюсь расслабиться и получить удовольствие! — Ну получи! — ответил не жадный Чуя и усиленно задвигал членом, всю душу вкладывая в безостановочную череду глубоких движений. Голова кружилась все сильнее, ощущения небывалой силы захлестнули его всего, на некоторое время оттесняя мысли о вопросах невинности и морали. Омега скулил — звучно и протяжно, каждым своим всхлипом лишь быстрее разгоняя кровь. Старается он получить! Что же — пусть получит, получит, получит! Несносный, ох, какой же несносный лгун, каким-то сказочным совершенно образом оказавшийся в тысячи раз приятнее для чуиного члена, чем все, в кого он погружался до него. Чуя ускорялся и ускорялся, совершенно забывая о деликатности, впервые за всю жизнь всецело давая себе полную волю, отдаваясь во власть инстинктов. Что-то перемкнуло в его голове, может, его за живое задели слова омеги о том, что он думает про Чую мерзости. Слишком уж искренне они прозвучали для игры. Или, может, задело, что он все еще припечатывает Чую насильником, и это сам насаживаясь на его член! Или, наверное, просто крыша слетела, а Чуя, считавший себя искушенным, и не подозревал даже, что так на самом деле бывает. Ведь до этого момента он наивно полагал, что люди просто преувеличивают дурманящие свойства секса. В голове у Чуи барабанно билось сердце, да какое-то остервенение толкало его тело вперед-назад, побуждая жестко засадить поглубже. Внутри что-то вскипело и распирало, готовое вот-вот выплеснуться через край, будто кипяток, сбивший с сосуда крышку. И Чуя не стал этому препятствовать. Он не смог затормозить, когда узел стал набухать у него на члене, только лишь яростно впихнул насколько сумел глубоко. И тогда омега внезапно зашипел, словно его вдруг лишили воздуха. Так внезапно и страшно, словно дикое животное, угодившее в западню, что Чуя очнулся. Чужая крупная дрожь, неистовое сокращение мышц все еще били по ощущениям Чуи, самого почти задыхающемся в сладком, мощнейшем по силе оргазме. Но все еще продолжая вовсю упиваться ими, Чуя стремительно начал трезветь. — Ты чего? — едва чуть переведя дыхание, спросил он у успокоившегося теперь омеги. — Я чуть не лопнул, ты, скотина, знаешь, как больно! В первый же раз узел всунул. Да ты… Удовольствие он обещал! Ты эгоистичная мразь, ты… Голова у Чуи все еще кружилась, словно он порядком перебрал на воскресной, совсем как вчерашняя, вечеринке. И чужой истеричный голос, в котором читалась паника, еще сильнее отрезвил его. Похоже, именно сейчас-то омега не врал. Тон его звучал куда искреннее, чем раньше. Чуя чувствовал, как он весь пульсирует на узле, и правда растянутый до предела. Да, Чуя может погорячился, увлекся. Но сам же виноват, сам раздразнил настолько, что мозг и яйца у Чуи поменялись местами! Неужели и в самом деле Чуя первый, кто… Омега продолжал шипеть, теперь ругался, нечленораздельно выговаривая слова, постоянно срываясь на жалобные стоны, ведь Чуя, пусть даже против собственной воли, без остановки сливал внутрь свое семя, вынуждая в ритм с ним кончать тоже. И, наверное, не без приятных ощущений — Чуя легко подсунул ему под живот руку, мягко обжал влажный член и тут же ощутил, как тело омеги разряжается синхронно с собственным. Если тому и было больно в самом начале, то теперь это явно в прошлом. Чуя слышал, что в первый раз всегда немножечко больновато, да и будь он полностью деликатен, все равно пришлось бы малость стерпеть обвыкание к широте его узла, надолго стянувшего их вместе. — Я что? — поинтересовался Чуя, которому, едва лишь очухался, снова начало свербить где-то в голове — был ли у этого омеги кто до их близости. — Правда девственник? Непохоже! — Будь у меня справка, такие мудаки, как ты, все равно не верят. Как не поверишь, если я от тебя залечу. Скажешь — чужой и все. Ты же думаешь только о себе, к чему иначе… Узел внутри омеги аж огнем горел, такой жар перетекал в него из чужого тела. Соприкосновения кожа к кожа теперь заставляли потеть, куда уж там до недавнего холода, Чуя даже пожалел, что вообще заикнулся о нем жаловаться! Похоже, у омеги жар поднялся от течки. Иначе — что за бред он вообще несет? — Но ты же предохранители выпил, — неловко попытался успокоить его Чуя. — Как иначе собирался трахаться? — Да не пил я ничего, — зло просипел омега. — Но как же тогда игра в похищение… И все твои штучки. И эти цепи… Чуя не успел договорить, оборвал фразу, закатывая глаза от очередной волны удовольствия. Омега под ним слабо задергал бедрами, застонал, умолкая. Но только лишь они пережили несколько дурманящих минут, как тут же зло процедил: — Кто тут, кроме тебя, трахаться собирался! Кретин, я правда тебя украл! От такого гневного выкрика Чуя опешил еще больше. Украл? Действительно? Но почему… — Почему ты тогда вообще звонил моей матушке? — уже совсем пришибленно спросил он, стараясь не сорваться на громкий стон, до того приятно пульсировало вокруг узла чужое тело. — Ты же… как ты… — В газете вычитал… — жалобно протянул омега. Он снова потянулся, пошевелился, и узел внутри пришел в движение, наверняка безумно приятно давя на нежные стеночки. По крайней мере, Чуе бы хотелось в это верить — но вон как блаженно закатились глаза омеги. Так, что он несколько минут и вовсе молчал, лишь только ловил распухшими губами воздух. — В газете вычитал, — наконец повторил он снова. — Вы там… вместе были на фотографии… с мамкой твоей. Премия какая-то, черт его знает… Чуя слабо припомнил, о какой именно газете он говорил. Их с матушкой много фотографировали, это правда, и на то имелись свои причины, ведь они… — А кому еще звонить-то? Кто еще заплатит за такого урода, как ты? — снова всхлипнул омега и весь затрясся мелкой дрожью, видимо, кончая снова. Произошедшее медленно разбивалось на части, дробилось, чтобы затем собраться вновь, в новую и, между тем, совершенно логичную картинку. В которой теперь-то и чудному, и странному поведению находилось свое объяснение. Чуе на мгновение показалось, что от осознания абсолютно всего его голова сейчас лопнет, словно наткнувшийся на ветку легкий воздушный шарик. Лучше бы этого всего не было — не с ним, не так, не сейчас, но… — Что ж, — медленно произнес он и, устало вздохнув, неловко увалился на матрасе на бок, тут же пристраивая рядом под боком притихшего, явно обессиленного своей недолгой тирадой омегой, — раз все так вышло… и мы тут… как есть… начнем, пожалуй, с самого начала. Если ты, конечно же, не против. Омега на это лишь только вяло рассмеялся. Но, видимо, больше не желая вступать ни в какие перепалки, впервые за все время, что они с Чуей умудрились провести вместе, все-таки назвал свое имя.