Похищение века

***

Осаму бездельничал возле яркого, красочного ресторанчика, бесстыже пуская слюну. Потрясающие запахи тушеных с мясом овощей дразнили его. То был аромат так называемого русского борща, о, Осаму даже выучил это вкусное слово, от которого желудок каждый раз поджимался. Внутрь Осаму уже не пускали. Русские быстро перестали быть обходительными, просеча, что Осаму не платит по счетам за недешевые для Японии блюда и ворует хлеб, набивая его в карманы. Чудный, мягкий, такой вкусный, ах! Насыщающий сразу, особенно вместе с тем же борщом, где и крупные куски мяса, и хорошо протушенная капуста, и зелень, и ранний картофель, и так незабываемо подчеркивающий остальные ингредиенты обжаренный лучок… Ну почему, почему владелец шикарного местечка не какой-нибудь альфа! Тогда была бы вероятность обменять свою невинность на потрясающее питание… Но, к сожалению, хозяином был чертов омега — Федор, как запомнил Осаму, когда тот лично вышел дать пинка. И это вместо того, чтобы проявить солидарность к своему практически собрату и угостить задаром сто тридцатой тарелочкой в долг! Хотя он не гнал Осаму от витрины, то ли польщенный столь сильной преданностью своим талантам, то ли рассчитывая, что один из альф заинтересуется одиноким омегой настолько, что оплатит все счета разом. И, зная прожорливость Осаму, это только бы принесло заведению небывалую выручку! Ничего, лучшие времена еще непременно наступят, и приближению их послужит беспроигрышный план: Осаму станет преступником. Общество само виновато, толкая на столь отчаянный шаг, нет бы признать его литературный талант и достойно оплатить рукописи, что он рассылал по всем крупным, мелким и даже малюсеньким издательствам страны! Тогда бы вот не пришлось ступать на кривую дорожку, вдыхая безумно приятный аромат капусты с кухни. От которого сладкая нега ползла по всему телу, собираясь внизу живота, такая одурительная, ну точь-в-точь сексуальное возбуждение! Ох, ну прямо хоть начинай карьеру злоумышленника сейчас налетом на кухню — хватай кастрюлю с плиты и… Останавливало только лишь здравое опасение, что один из поваров, кажется, шеф Сашка Пушкин, пузатый и самодовольный, отлично владеет поварешкой, и ее ловкие удары могут помешать впоследствии достигнуть предначертанного благосостояния! Ничего, скоро Осаму будет сорить деньгами без счета, и тогда чертовы русские сами будут услужливо приотворять перед ним двери. И умолять принять бесплатную порцию борща в качестве комплимента, когда… — Когда же она сварится! — услышал Осаму и проснулся. Вкусный запах никуда не делся, но вместо городской улочки да яркой витрины вокруг был подвал, намеченный Осаму для содержания похищенного человека, пока семейка не раскошелится на бабло. Да и тот сидел совсем рядом, помешивая что-то в электрическом чайнике, разговаривая при этом сам с собой. Если бы вместе со сном могли куда-то сгинуть воспоминания, что они… Осаму на пробу пошевелился, с ужасом понимая, что от мыслей о недавней потере невинности тянущее чувство внизу его живота лишь стремительно набрало силу. Поспешно подтянул ноги к животу, словно чтобы убедиться: он совершенно обнажен, хотя и прикрыт одеялом да еще своим пальтишком. Задницу и поясницу слегка поламывало, но то вовсе не было серьезной болью, скорее данью непривычке принимать альфу. Чертова ублюдка Чую — так точно, высокомерного мудака, ростом Осаму всего-то лишь до плеча, который без спроса… мало того, что поимел, так еще и варит теперь его, Осаму, капусту, тоже совершенно не испросив на то изволения даже для вежливости! И его рыжие волосы, рассыпанные по плечам, прямо слепят глаза яркостью, что смотреть больно. Наверняка красит! Хотя… а ведь над членом Чуи, кажется, такие же были… О чем только Осаму думает?! Особенно теперь, когда здоровенный член похищенного Чуи — о, лучше было не смеяться над ним! — все-таки в самого Осаму целиком вместился, ничего не порвав и никого даже не убив. Но даже когда изворотливая смерть была как никогда близко, Осаму не желал добровольно ей отдаваться. Достаточно было уже того, что он отдался Чуе, пойдя на поводу у собственных инстинктов и тела, изнывающего без тепла и ласки, без прикосновений, развязных и умелых, вот как… Щеки быстро налились знакомым теплом, и Осаму испустил мучительный, громкий вздох, лишь в последний момент понадеявшись, что занятый своим нехитрым делом Чуя не услышит шума и не решит снова взяться за свое. А ведь язык его, как оказалось, был так же остер, как и у самого Осаму, обычно не знавшего себе равных в словесных перепалках. О, если бы только за одно это качество, если бы за каждое меткое слово давали даже по монетке, кто знает, на какую по счету машину удалось бы накопить. Быть может, Осаму даже смог бы похвастаться гораздо большим гаражом, чем имелся у достопочтенного Накахары Чуи, который в свое время, как гласил заголовок одной из старых газет, что Осаму удалось выцепить со дна мусорного бака, коллекционировал подержанные автомобили как некоторые люди марки в альбомах! Потом, правда, вся коллекция была распродана за большие бабки, как писали в следующих газетах, а Накахара Чуя разжирел еще на несколько миллионов. Или миллиардов, откуда ж Осаму знать, он в своей-то жизни никогда настолько больших сумм и в глаза не видел! Разве что в особо возбуждающих снах, в которых он сидел и медленно, с удовольствием пересчитывал купюры в толстой, едва помещающейся в руке пачке… Готовно поддавшееся волне возбуждения тело отозвалось сладкой ломотой. Осаму смущенно заерзал, ощущая, как от вкусного запаха съестного, присутствия рядом сильного, зрелого альфы, да и вообще всяких дурацких мыслишек меж бедер снова сделалось влажно. Настолько, что даже сквозь сильный аромат вареных овощей улавливались характерные сладковатые нотки. Осаму громко шмыгнул носом, стыдливо подумав о необходимости хоть немного обтереться. Но стоило только ему завести за спину руку и коснуться пальцами ягодицы, как рыжий ублюдок Чуя, сидящий всего в нескольких шагах, обернулся. И посмотрел так внимательно и ласково, что Осаму стало ну совсем стыдно. Кажется, о пробуждении можно было даже не сообщать словами. — Ну? Чего остановился? — с любопытством поинтересовался Чуя и, подперев кулаком щеку, уставился с таким вниманием, будто бы Осаму был разукрашенной девицей с канала «продадим все и даже чуточку больше». Одним словом, весьма аппетитным зрелищем. Осаму сконфуженно обмер, оцепенел. У него не имелось готового плана — как вести себя с альфой после постели. Вернее, с любым другим Осаму бы тут же нашелся. Он дерзнул бы покачать права, требуя достойного отношения, либо хотя бы галантности, но теперь… Теперь Чуя смотрел на него словно на кусок мяса, будто вознамерился добавить в блюдо. Что ж, может этим все и закончится. Хотя, возможно, Чуя уже простил его, удовлетворившись сексом? По виду вроде доволен. И словно даже заигрывает, явно горя желанием продолжить. Нужно только лишь оказаться умнее и подыграть ему, заручиться симпатией, и тогда все Осаму вполне себе сойдет с рук. Осаму медленно сморгнул, нарочно следя за скоростью, с которой опускались ресницы. Поднял уголки губ. — Ты смущаешь меня. Так много внимания от самого Накахары Чуи, — протянул он, пытаясь подражать омегам из телесериалов, невинным, но томным, от которых альфы готовы были балдеть и совершать глупости. Прозвучало настолько фальшиво, что Осаму на самом деле смутился сильнее, чем рассчитывал. На его ладонях даже проступил пот, что, конечно, должно было лишь усилить его аромат для альфы. Глупо надеяться, что аромат капусты настолько уж хороший союзник, чтобы замаскировать его! Но Чуя либо не уловил фальши, либо она его не смутила. — Я же всего тебя видел, — счел нужным напомнить он. — Спусти одеяло? Осаму даже дыхание задержал, наверняка тем выдавая, что правда не против спустить. Особенно если это козел Чуя потом покормит его с ложечки. Черт, да станет он! Скорее оставит голодным, с чего ему думать, что у Осаму сейчас и сил шевелиться толком нет. Что ему действительно мучительно неудобно приводить себя в порядок на чужих глазах, что неплохо бы глоточек воды! Вся деликатность она, конечно, для тех, между кем есть какие-то чувства, кроме желания утолить похоть. Либо для тех, у кого есть хоть какие-то манеры. Явно не у Чуи, возомнившего, что весь мир принадлежит ему. Как и теперь Осаму. Ну уж нет! Осаму попытался приосаниться, но одеяло при этом само сползло вниз по ногам. Взгляд Чуи стал еще более внимательным, маслянистым. Он шумно, почти восторженно задышал, отчетливо слышно даже на фоне бульканья вскипающей воды. И Осаму вдруг осознал, что сам волнуется от его откровенно-одобрительной реакции, что снова течет, медленно исторгая смазку, распространяя призывной аромат все сильнее, насыщеннее. Чуя сглотнул, будто сам голоден, медленно двигая кадыком. А потом чуть хрипловато попросил: — Осаму, проверь себя пальцами? Не больно ли? Иначе через минуту это сделаю я. Ты уже понял, я совсем не святой. Чуя говорил и улыбался. Просил о… У Осаму щеки обожгло, уши защипало от прилившей крови. Очнувшись ото сна, первое время он четко помнил лишь их первый раз, произошедший сперва почти по-животному, без обменов поцелуями и взглядами. Но теперь в голове начали всплывать и другие картинки: нависший сверху Чуя и его губы и язык, мягко и влажно играющие с сосками, и неспешно движущийся внутри член, так медленно, словно только для того, чтобы извлекать этим пошловатые, хлюпающие звуки. Стараясь гнать прочь любые мысли, кроме тех, как бы половчее провести Чую, Осаму несмело повел по ягодице пальцами. Нужно обязательно сейчас перетянуть его на свою сторону, чтобы потом не имел претензий, ведь в общей с альфами тюрьме, Осаму уверен, гораздо хуже. Ноздри Чуи тут же дрогнули, расширяясь. — Ну что же ты, — вкрадчиво подбодрил он, облизывая губы, будто прямо сейчас собрался проглотить Осаму, плевав на то, что тот просто в него не влезет. Хотя с подобными сравнениями пора бы завязывать после просчета с невместимым в задницу членом. — Я… — Осаму стремительно пытался отвлечься от собственного желания, еще более унизительного от того, что почему-то паршивый Чуя оказался настолько харизматичным, что хотелось ему подчиниться! Хотелось… чтобы и дальше смотрел на Осаму так, как будто бы они и в самом деле заигравшаяся парочка, уже давно слаженная, влюбленная друг в друга по уши и прочее-прочее-прочее. Усилием воли Осаму напомнил себе, как и, что главное, почему он вообще оказался в такой ситуации с этим альфой и в таком положении. И медленно облизнул пересохшие губы, с удовлетворением замечая, как снова наполнился возбуждением горящий взгляд Чуи. — Я всего лишь хотел предложить нам сначала перекусить… — невинно произнес он и снова опустил взгляд, скользнув им с чужого лица на руки и чуть дальше — на переполненный вареной в кипятке капустой чайник. Наверное, не самое изысканное лакомство по меркам богачей, но у Осаму и от него рот наполнялся слюной — боже, как же все-таки давно он не ел ничего горячего и сытного. Ну, разве что, с тех самых пор как… — Дельная мысль, — медленно и как будто немного растерянно сказал Чуя. Хотя, скорее, больше разочарованно. Неужто в самом деле так расстроился, что Осаму не захотел устраивать ему бесплатного представления? Все еще лежащие на ягодице пальцы нервно дрогнули, когда заигравшиеся мысли Осаму вновь подбросили не самую приличную картинку: как бы он, широко расставив ноги, медленно по одному запускал в себя один-два-три пальца, чтобы удостовериться в эластичности собственных мышц, способных — о, в этом уж Осаму больше не сомневался! — без какого-либо дискомфорта и боли вновь принять в себя член альфы. И на все это неморгающими, практически звериными глазами смотрит Чуя, растрепанный, возбужденный до предела, полностью раздетый так же, как и сам Осаму. Да уж, сложновато сейчас в нем было узнать вчерашнего миллиардера с обложки, на которого засмотрелся Осаму. И которого хотел продать, первоначально обобрав до нитки. А что? Все-таки такие вещи на дороге не валяются! — Я покажу тебе обязательно, — заискивающе пообещал Осаму, в этот раз уже без какой-либо фальши. — Но все-таки… не возражаешь, если я немного позабочусь о себе? Я все-таки… не привык… совсем. К такому вниманию. — Я знаю, что у тебя никого не было до меня, — перебил его осторожную речь Чуя. И самодовольно оскалился в усмешке: — В таком, знаешь ли, трудно ошибиться. Так что… можешь не стесняться. Я даже отвернусь, если хочешь! И уши могу прикрыть… хотя… нет, все равно не прикрою. Осаму едва подавил в себе ужасно сильное желание закатить глаза. Все же, нет, первое впечатление оказалось до чертиков верным: Накахара Чуя был тем еще редкостным мудаком.

***

Осаму сразу окрестил его так, лишь завидев издали, в одном из совсем не подходящих по статусу для человека с деньгами и положением баров на окраине. Что, собственно, и заставило стремительно составить свой преступный план. Стоило лишь пристально сравнить чужую рожу с газетной страницей, как стало ясно — это доподлинно господин Накахара, именно тот мудак, что Осаму нужен. Чтобы поправить финансовое положение, разумеется. Ну а как еще можно назвать человека, хватающего за задницы все, что можно трахнуть, при том одновременно курящего и запивающего виски вином? И все это с такой улыбкой — мол мне ничего все равно не будет — что хочу, то и ворочу! И наверняка он уже своими нарочито-показными дебошами попортил немало крови случайным людям, как вампир какой-нибудь! Может потому, что когда он усмехался, его клыки казались длинными и острыми? Опасными? Осаму точно бы не хотелось испробовать их на себе. Хотя, это ему точно не грозило. Метка — это нечто серьезное, вроде как скрепляющее союз. Союзниками же Чуи были деньги — на таких альф всегда много охочих! Но, видимо, никто из этих местных охотников не признавал в выпившем коротышке персону с обложки. Все, за кем Осаму наблюдал в течение ближайших двадцати минут, а их набрался целый пятак, поспешили унести свои задницы прочь от загребущих рук, так звучно отвешивающих шлепки, что притаившийся в уголке Осаму всякий раз непроизвольно подбирал ягодицы. А ведь он должен был позволить прикосновения… и даже большее! Обязан сам проявить инициативу, чтобы на контрасте с другими произвести благоприятное впечатление. Чертов Чуя, странный, вроде совершенный дурак, но кто бы мог подумать, что к нему столь нелегко приблизиться на деле! Ах, если бы только нахальство было заразным, и сам Осаму мог в достатке перенять себе должную для подката часть, пока оборзевший от выпитого Чуя не потащил для плотских утех кого другого прямо в туалет! Вот и теперь он разговаривал с барменом грубо, словно тот собака, громко указывая на то, что рожа у него кислая, совсем как лимоны, которыми он замусорил всю витрину. Доводил до белого каления, выспрашивая — омега ли он? А если да, то не носит ли один из самых любимых лимонов внутри тела? Мол, может от этого он так переминается неуклюже с ноги на ногу, когда обслуживает такого уважаемого и ценного гостя! Выглядел Накахара Чуя при этом как человек, в котором совершенно нет ничего хорошего, кроме разве что внешней яркости. Но и та могла оказаться фальшивкой, Осаму был осведомлен, что во многих безупречных с виду омегах своего — разве что скелет да мозги, если те там имелись. Все остальное — глаза, волосы, губы, щеки, зубы, да даже задницы и соски — все было сработано у мясников, которым только плати, и они из тебя красавчика сделают. Но если Накахара Чуя и посещал таких, то явно сэкономил на мозгоправах да наркологической клинике, большое упущение! — Иди сюда, детка, — тянул он яркими, чуть припухлыми как у омеги губами, подмигивая при этом совсем скисшему бармену. Осаму понял, что просто теряет шансы, и чертыхнул себя за то, что засматривается на чужую внешность. Он сделал несколько шагов, внушая себе, что он крутой, удачливый похититель. Будущий успешный человек. И кто-то вроде Чуи ему не помешает, напротив, поможет. О, Осаму б с удовольствием свернул его самодовольную башку с шеи, но вместо этого пришлось свернуть к нему, сидевшему у стойки и только что развязно прихватившему ниже поясницы проходящего мимо омегу. — Детка, куда ты? — сокрушился он, когда ловко обтянутая джинсами задница упорхнула из рук и удалилась с поистине неожиданной скоростью. — Я тебя у… Куда? Все танцевали, все были обдолбаны, всем было плевать на то, что господин Накахара напивается рядом. Странно, что завсегдатые шлюхи не подвалили к нему сами. Может, уже пробовали иметь с ним дело и, не добившись особенных шишей, больше не желали связываться? Чуя, казалось, был из тех альф, что думают только лишь о себе, и, возможно, несмотря на обеспеченность, несут больше проблем, чем прибылей. Если то, конечно, не прибыль от продажи их обратно любящей мамке. Осаму только оставалось понадеяться, что та все же согласится сынка выкупить. На ее месте Осаму не был уверен, что взял бы его обратно, да еще за плату. Только лишь разговор зашел об угощении, как омега заинтересованно насторожился, двинул назад. Это отчего-то подстегнуло Осаму, и он опередил, рванул вперед, прямо к Чуе в руки. И выдохнул ему в самое лицо, давя из себя улыбку: — Я тут! Чужая рука мгновенно обвилась вокруг талии. Крепко и почему-то немного волнующе. Так, что у Осаму дыхание перехватило. — Как хорошо, — сказал Накахара Чуя. — А то сегодня слишком безлюдно. Я думал, что тебя не будет… — Я с тобой, — покачал головой Осаму, глядя сверху вниз в его глаза, синие и пьяные, с подрагивающим зрачком. Те смотрели на него с таким странным, совершенно незнакомым восхищением, что ни одним только усилием воли Осаму сумел не дрогнуть, а держаться по-прежнему уверенно и убедительно. С достоинством отыгрывая взятую на себя роль. — Я здесь, — чарующе протянул он и, подняв руку, мягко коснулся упавших Чуе на плечо локонов, немного растрепавшихся за столь долгий, беспокойный вечер, бережно отвел в сторону. На удивление, касаться их, было совсем не так мерзко, как Осаму себе представлял. Или же — убеждал себя представить, чтобы ни дай бог не начать испытывать и капельку того чувства, что люди обычно называли симпатией. Или жалостью. Все-таки Осаму человеком тоже был, вполне себе не лишенным эмоций… — Ну так что же? — поспешно спросил он, не желая терять внимание Чуи к себе, тем более что тот все так же пристально, насколько позволяла выпитая недалече водка, разглядывал Осаму. — Не поухаживаешь за мной? Осаму показалось, что Чуя даже мимолетно застонал, а ведь всего стоило немного шире улыбнуться. Рука его, все еще лежащая на талии, наконец-то медленно ослабила хватку, позволяя Осаму комфортно устроиться рядом, на высоком барном стуле. Хотя высоким он скорее всего был для коротышки Чуи — Осаму едва успел подавить смех, только заметив, как беспомощно болтались под стойкой его ноги, как у ребенка, а не у давно взрослого альфы. Ну что за жалкое зрелище! — Поухх… да! — невнятно воскликнул Чуя. И подтолкнув к Осаму коктейльную карту, настырно защелкал пальцами прямо у носа едва подошедшего к ним бармена, все такого же кислого, удрученного, видимо, тоже едва-едва выдерживающего напор баснословно щедрого, но совершенно невыносимого клиента. Навряд ли бы кто-то вообще отказался от возможности сорить деньгами направо и налево, как без какой-либо совести поступал этот чертов Чуя. Ну ничего. Скоро, уже совсем скоро… Губы дрогнули. Улыбка наверняка вышла кривоватой, поздно подумалось Осаму, но он быстро себя успокоил. Навряд ли это заметил кто-то кроме стоящего рядом бармена. Хотя тот мог ничего и не увидеть в такой-то темноте. Даже надписи под картинками разноцветных бокалов без труда не разберешь, что можно говорить о выражении лица человека, которого ты видишь в первый раз в жизни. Углубляться в чтение Осаму не решился, а сразу выбрал самый крайний напиток, красно-оранжевый с веселеньким зонтиком наверху и, быстро ткнув в него пальцем, поспешил вернуть к себе внимание Чуи, отвлечь его от несчастного работничка, уже морально, кажется, готового на убийство цели всего плана Осаму. — Хочется чего-то такого, знаешь… Как насчет секса? — невинно поинтересовался Осаму и, как будто случайно придвинувшись ближе, положил одну руку Чуе на бедро. Глаза у того округлились, как пустые рюмки для шотов, а разомкнувшиеся яркие губы нервно дрогнули, приоткрылись, словно бы Чуя всерьез озадачился таким откровенным предложением, что… — На пляже, — закончил Осаму и рассмеялся, выше ведя ладонью по неподвижной ноге Чуи. — Секс на пляже. Кажется, он здесь особенно популярен. Или тебе есть, что еще предложить? — На самом деле у меня много что есть для такого клевого, как ты, — отозвался Чуя, но совсем тихо, и его изучающий взгляд будто бы стал трезвее. — Если хочешь секса, то любой и в любом… На пляже — так на пляже. Мистер лимончик, тащи его сюда! — приказал он и накрыл руку Осаму своей ладонью, вжал в свое бедро, поглаживая пальцы с неожиданной лаской. Прикосновение его руки ощутилось на коже без отторжения. Даже вызвало приятные ощущения. От руки Чуи шло такое сильное тепло, что за пару мгновений пробралось в грудь, чуть замедлило биение сердца. Осаму едва не расслабился, чуть ли не позабыл о целях. Но Чуя ему не позволил, выдав вдруг: — Детка, какой же ты нежный и понятливый. Могу предложить большее, конечно. Например, просто секс, — Осаму ощутил, как мышцы его ноги расслабились, и тон Чуи снова сделался развязным. Теперь уже трудно было поверить, что Накахара Чуя, как показалось недавно, действительно сам смутился. А ведь Осаму настолько идиот, что почти поверил в это! Особенно когда ощутил, как немного подрагивают теплые пальцы Чуи. Но, видимо, это просто от выпитого! — Я совсем не против развлечься с тобой, — протянул он, подаваясь к Чуе чуть ближе. От того так разило выпивкой, что голова немного закружилась. Чуя пригнулся сам, изучающе дотронулся до щеки. Его указательный палец медленно сползал к губам Осаму. — Мы развлечемся, — самодовольно пообещал Чуя, а затем неожиданно отдернул руку от лица, выхватил у бармена напиток и сунул Осаму в руку. — Этого вечера ты не забудешь, детка. Он немного отстранился, давая место для маневра рукой. Осаму едва успел подхватить узкую и скользкую ножку бокала левой рукой. Правую же Чуя по-прежнему прижимал к себе. Довольно крепко. Пытаясь быть кокетливым, Осаму пригубил напиток — освежающий и опаляющий рот одновременно. Сглотнул. Смущение его поубавилось от этого единственного глотка. А голова стала легкой. — Пей до дна, милый, — подбодрил Чуя, снова лаская пальцы. Теперь уже более уверенно и откровенно, прихватывая за запястье. — Лимончик, повтори! — приказал он тут же, а Осаму, не понимая — почему подчиняется, действительно допил. Медленными глоточками. И стоило водрузить опустевший бокал на стойку, как сам понял, что двигается теперь увереннее, раскованнее и, похоже, соблазнительнее, чем до угощения. Зонтик в опустошенном бокале сиротливо завалился на бок, а Осаму даже его не почувствовал. Ну и к черту! После порции алкоголя Осаму перестали заботить мелочи. Но и перебирать не стоило, а то весь план полетит к чертям! Надраться еще больше должен именно Накахара Чуя, а не он. — Как зовут моего красивого благодетеля, — спросил Осаму, вновь подаваясь корпусом вперед, будто Чую он и не знает вовсе. И широко улыбнулся, ожидая услышать в ответ нечто на вроде «господин Накахара-сама». Но Чуя, затихший, снова напрягшийся под рукой, просто ответил ему: — Чуя. И Осаму показалось, что цвет его порозовевших от выпитого скул сделался более ярким. А затем Чуя вдруг добавил: — Это ты красивый. Прямо не терпится посмотреть поближе. Ты же такой клевый… Его рука ослабла, и, пользуясь этим, Осаму вытянул из-под нее свою. А затем внезапно сделал то, чего сам от себя не ожидал. Это и частью плана-то быть не могло, хотя, могло обратиться в пользу. — Рад познакомиться, Чуя, — почти промурлыкал Осаму, а затем напрягся и в одно движение приблизился к Накахаре Чуе настолько, словно не украсть его собирался, а публично отдаться ему. Но толково пристроиться близко при значительной разнице в росте вышло лишь одним способом — оседлать чужие бедра, опускаясь на них своим весом. Высокий стул опасно шатнулся, и прежде, чем проделанное успело уложиться в голове, Осаму уже оказался крепко обвит руками Чуи. Его всего обдало жаром от теплоты чужих дыхания и тела. Борясь за равновесие, Осаму обжал Чую бедрами. И, не придумав никакого объяснения своему поведению, только прошептал Чуе в лицо: — Так не терпи. Чуя замер под его прикосновениями, будто бы разомлев настолько, что для него стало попросту невозможным сдвинуться с места. Особенно когда сверху так откровенно навалился Осаму, в удивлении понимающий то, что решить, как поступать дальше, он почему-то сразу не догадался. Тело действовало само, ведомое инстинктами, наверняка ими, не мог же он сам в здравом уме и трезвой памяти полезть к едва знакомому альфе на колени! Да еще и прижаться так, что между их лицами места осталось всего-ничего. Эдак так можно было и… Чуя удержал его на себе, погладил одной рукой по спине, робко и словно бы успокаивающе, а сам — уже вжался ртом в уголок губ, неловко соскользнув ими в сторону, но следом же возвращая обратно. И скорбеть о потерянном поцелуе Осаму почему-то ни капли не захотелось. Гораздо сильнее его увлекли движения чужих губ на своих, ласки языка, настойчиво просящегося внутрь, привкус слюны, горько-сладкой, пьянящей совсем как выпитый коктейль. Если, конечно, не сильнее. Ведь до прихода Осаму Чуя выпил столько, сколько не пила, наверное, целая рабочая артель! А Чуя вот… Осаму охнул, когда одна из рук Чуи, неизвестно когда и каким образом спустившаяся вниз по пояснице, весьма ощутимо сжала ягодицу, помяла ее прямо сквозь брюки, и Осаму к своему стыду понял, что даже без прямых прикосновений к члену уже совсем готов потечь. Просто от присутствия рядом Чуи, гребаного альфы, с которым явно не стоило заигрываться слишком сильно! А Осаму… какой же Осаму дурак! Зачем вообще полез на него, зачем подставился под поцелуй, зачем позволил прижиматься к себе явно вставшим членом… В этот момент Чуя громко застонал, даже не разрывая поцелуя, и все внутри Осаму отдалось сладкой вибрацией, дрожью, совладать с которой не вышло бы даже при идеальном самоконтроле. Идеально-выверенный план похищения грозился разрушиться на кусочки, а Осаму — потенциально мог лишиться трусов. В прямом смысле в очередной раз этой чертовски справедливой жизни! Необходимо было срочно что-то придумать. Буханье из колонок над головой слегка поутихло, а затем — и вовсе сменилось какой-то тоскливой, заунывной мелодией, хоть слезу пускай под настроение. И, размышляя в силу своих шестеренок, Осаму медленно, ласкающе обвел губы Чуи языком, прежде чем отстраниться. — Знаешь, — томно снизив голос, произнес он, с удовлетворением наблюдая, как внимательно вслушивается в его слова одурманенный поцелуем Чуя, — я очень люблю эту песню. Может быть, мы могли бы… если ты, конечно же, хочешь… Осаму закусил губу, умело изображая крайнюю степень смущения и озадаченности — о, это выражение лица у него было просто великолепно отрепетировано за такую долгую, весьма претензионную карьеру мелкого воришки! — отвел опущенный взгляд в сторону танцпола и задержал его там аж на пять долгих секунд. К его удивлению, Чуя соображал чертовски быстро для своей степени нажратости. — Если любишь, то мы просто обязаны сделать кое-что! — проговорил он с улыбкой, а после неожиданно и резко подбросил Осаму в воздух, подцепил под бедра, легко пересаживая на барную стойку. Рука обалдевшего Осаму сбила какую-то бутылку, и та с громким звуком звякнула о столешницу, своим содержимым залив белоснежную униформу бармена. Конечно же, тот не упустил момент возмутиться, сквозь рев музыки крича что-то про полицию, дебош, полнейшее безобразие, которое приходится здесь терпеть! Осаму ожидал, что хотя бы подобный инцидент заставит Чую хоть немного сбавить обороты. Но тот лишь рассмеялся и заявил, что полностью возместит ущерб. А еще неприготовленный коктейль пусть зальет в себя вместо потерянной премии, раз жизнь так тяжела, безучастна и кисла, как все эти пресловутые, так и не пошедшие в дело лимоны. Половинка одного из них прокатилась совсем рядом с рукой Осаму, задела пальцы, испачкав в бесцветном, но одуряюще сильно пахнущем соке. Такой бы слизывать с кожи аккурат после нескольких стопок текилы, но рисковать собственной трезвостью Осаму не стремился. Как и не хотел вообще больше прикасаться губами к чему-то… живому и относящемуся к Чуе! Черт знает этого ублюдка, с ним-то никак нельзя быть уверенным, что лимон в итоге окажется на более-менее приличном месте. Благо что тот, весь поглощенный вытаскиванием из заднего кармана смятой купюры, чтобы затем швырнуть ее разошедшемуся персоналу прямо в лицо, совсем не заметил, как залилось краской лицо Осаму. И отнюдь не от выпитого несчастного коктейльчика, который и сексом-то толком не назовешь. Так, вполне себе невинной прелюдией. Но если сексом будет то, на что Осаму добровольно согласился… Боженька на небесах, а ведь Осаму столько раз предлагали укоротить язык еще в детстве? Ну почему, почему он тогда не согласился на увещевания всех вокруг? И не пришлось бы сейчас крепко зажмурить глаза, вслушиваясь в то, как степенно, но вполне довольно ворчащий что-то бармен шуршит подобранными деньгами. Сладковатый привкус во рту Осаму спустя всего несколько вздохов сменился горьковатым послевкусием. И глотая частые удары сердца, стучащего будто бы где-то в горле, Осаму продолжал слушать и бурчание стоящего перед ним Чуи, уже наверняка спрыгнувшего с высокого стула, на котором все прошедшее время казался не более чем сопливой малолеткой, впервые пробравшейся через фейс-контроль. Тот ответно вещал что-то про полицию, бессовестные взятки прямо на глазах у уважаемых людей, про испорченный отдых и настроение. И даже про песню, которая совсем скоро закончится, а он, между прочим, прирожденный танцор, себя так и не проявил! Интуиция Осаму вопила все громче и громче, но на словах о танцоре фактически взяла в трясущиеся ручки огромный рупор — ввязался, как пить дать ввязался! Еще и в парный танец, черт его дери, как теперь утихомиривать пробудившегося под слоновьей дозой алкоголя энтузиаста, решившего сразить самого же Осаму наповал?! Он и так был готов без каких-либо проблем упасть в обморок. Если бы это только помогло увести Чую куда-нибудь подальше. Желательно, к выходу. Желательно, к совсем черному выходу, чтобы там огреть чем-нибудь тяжелым и оттащить без приключений и лишних разговоров. Чужие пальцы снова легли на руку Осаму, чуть подрагивая, огладили, и голос Чуи, неожиданно оказавшийся совсем близко, торжественно произнес: — Ну что ж, детка… сладкая моя… пошли? Покажем им, как нужно! Осаму не хотелось уточнять, что именно Чуя собирался показывать всем окружающим. Да и поинтересоваться не успел — такой сильный, несоизмеримо сильный для своего роста Чуя буквально стянул с барной стойки к себе в руки. Так, словно бы Осаму был невесомой моделькой, что каждый день потчует себя росинкой с полевого цветка да солнечной энергией. Осаму же, конечно, такой красоткой не был. Хотя, безусловно, дельно не ел уже очень и очень давно. От двойственности реакции на Чую у него снова стало сбиваться поведение — ну зачем же иначе он возмущающего себя Чую приобнял, скрестив руки у него за плечами. Тот же вполне довольный такой реакцией взялся не за его талию, а прямо за задницу. Бесцеремонно, словно перед ним одна из разукрашенных девиц, что периодически курсировали мимо, выглядывая очередного одинокого папика. Что ж, видимо, Осаму сам виноват, что не накрасился и не встал на каблуки, прикрывшись париком. Авось тогда и совесть вопила бы меньше! Но тут Чуя вдруг сказал: — Прости-прости, — и скользнул руками выше, к талии. Доверия, правда, от этого скомканного извинения не прибавилось. И вот ведь обаятельный мудак, думал Осаму, покорно позволяя буксовать себя в сторону мерцающего танц-пола, где не любящий медляк народ уже разошелся промочить горло, но самоотверженные романтики все кружились и кружились, словно заводные игрушки. Мудак, да-да, абсолютно точно! Ну как такому можно было поверить хоть на мгновение? Позволить вообще себя целовать, трогать… Как вообще можно вести себя настолько глупо и вот даже сейчас, сейчас-то почему Осаму все никак не решается сбросить со своей задницы чужие руки?! И к черту отговорки, что им там самое место, а задница Осаму вообще создана богами! Подобная чушь, конечно же, льстила, но… — Ай! — ногу Осаму мгновенно прошило болью, позволившей хоть ненадолго отвлечься от молчаливого самобичевания. И ведь опять же в его дискомфорте был виноват прирожденный танцор Чуя. Который решил, судя по всему, протанцевать несколько па прямо у Осаму по ногам, не обращая никакого внимания, что пол внезапно стал чуть более мягким и выпуклым. Чуя вообще не выглядел былым живчиком, каким казался еще у барной стойки. Похоже путь от нее через толпу вымотал его окончательно, иссушил последние силы, как он одним глотком иссушал крепкие шоты. Он умудрился каким-то непостижимым образом повиснуть прямиком на Осаму, ткнувшись лицом куда-то в район плеча. И так шумно дышал, словно от неспешных, даже вполне себе расслабляющих движений, умудрился запыхаться. Либо же — совсем бессовестно нюхал Осаму, вбирая особо сильный, ничем не приглушенный запах омеги. Оба варианта Осаму не слишком радовали. Но последний прямо-таки приводил в раздражение. Захотелось даже Чую ущипнуть, чтоб как-то привести в действие, но — нет! — тот снова отдавил тяжелым мыском стопу Осаму. Да еще и руки его съехали с талии вниз, ощупали за задницу и так и остались там, словно приросли! В этот раз, правда, возбуждения это не принесло. Скорее усилило накапливающиеся с каждой секундой отрицательные эмоции, помогшие не хуже боли в отдавленных ногах справиться с тем отголоском, что еще оставался в теле. Осаму закипал, все сильнее и сильнее, особенно ловя на себе насмешливые, но такие красноречивые взгляды со стороны, от других танцующих парочек. Вот ведь сволочи, нет бы друг другом занялись лучше! А Осаму уж как-нибудь сам тут справится… Тем более, что, как оказалось, мучиться ему было уже совсем не долго. — Знаешь, — с торжественной многозначительностью произнес Чуя, даже не подняв головы, и тут же словно какое-то домашнее животное легко притерся лбом, — кажется, мне нужно ненадолго отлучиться! Ну слава богу, мысленно взмолился Осаму, продолжая буквально на собственных руках качать из стороны в сторону вконец ужратого Чую. Который уже откровенно повис, словно манекен какой-то, лениво и неохотно переставляя в такт движений Осаму ноги. — Но только чур, чтоб ты был тут… когда я приду обратно! Слышишь меня? Ага? Тут! — снова невнятно булькнул прижатый к его груди Чуя. И, вскинув одну из пригревшихся на ягодицах Осаму рук, многозначительно потряс в воздухе указательным пальцем. — Я скоро! Я очень скоро! — добавил он, прежде чем замершая у Осаму перед носом рука замерла и обвисла. В воцарившейся после музыки тишине громом раздался храп окончательно вырубившегося Чуи.