Похищение века

Лучшая камера казалась Куникиде раскаленным и скользким стеклом — ну совсем как кастрюли, которые едва влезали в микроволновую печь, когда наступало время разогреть для вернувшейся с дежурства Акико что-нибудь съестное. Но вернуться домой, чтобы протереть ее носовым платком или кухонной салфеткой, он не мог себе позволить. Да он едва ключ в замке провернул, отметая легкие пути для злоумышленников проникнуть и в свою семейную крепость. И все ради того, чтобы не упустить сенсацию! Хотя при таком волнении неплохо было бы смочить горло, но... Лишаться возможности блеснуть и так не слишком-то преуспевающий на журналистском поприще Куникида не собирался. Если он упустит столь близкую сенсацию, то придется потом объяснять начальству, почему от Накахары Чуи он, профессионал своего дела, добился только пары слов. Да и тех — совершенно нецензурного, непечатного формата! Вежливые объяснения секретаря были не в счет — тот был фигурой подневольной, совсем как тот несчастный, что заперт сейчас в подвале соседнего дома. И только бдительность Куникиды, только его гражданская сознательность способны еще кого-то спасти. Тогда-то он предстанет перед общественностью не только как великий репортер, но и как настоящий герой, достойный, может, если и не ордена или медали, то каких-нибудь других почестей. Да хотя бы эфирного времени на лучших телеканалах страны. Но слава была впереди. Настоящее же состояло из неудобно лежащего в ладони пластика, поправлять который приходилось буквально через каждые несколько вздохов, да легкой боли в бедре — выбираясь из дому, Куникида прихватил с собой слишком длинный нож, служащий обычно для разделки рыбы, и не слишком удачно заправил его под пояс. Жара, накопленная за день в сумрачном воздухе, усугубляла неловкость, давя на плечи и утраивая жажду и ощущение неудобства. Куникида медленно, словно это он какой-то преступник, а не законопослушный житель, приблизился к дорожке соседнего дома, изнутри которого и раздавались разбередившие душу и сердце крики. Куникиде было страшно. Ужасно страшно! Может, даже намного сильнее, чем в ту знаменательную ночь, когда Акико, такая нежная, такая слабая на вид — тонкая, будто молодой побег сакуры, — звучно взмахнула над его задницей кожаной плеткой. Но он не мог не идти, и с каждым шагом среди ведущих его причин жажда славы и стремление сохранить работу становились уже не основными. В своих мыслях Куникида все упорнее становился чьим-то спасителем и внушал себе, что жизнь его, безусловно, была прожита не зря... Когда полицейская мигалка наконец отразилась в стеклах очков, он ожидал чего угодно, но только не того, чтоб выскочивший из машины сотрудник охраны правопорядка ринулся к нему с пистолетом наготове, наводя его Куникиде прямо-таки на ширинку и требуя бросить оружие. От неожиданности Куникида даже выронил злополучную камеру, и та счастливо хрустнула о каменную дорожку. — Ага, — хмыкнул страж порядка, равнодушно поглядывая на упавший к его ногам предмет. Наверняка бесповоротно испорченный, но о таком голова болеть явно должна у одного только Куникиды: имущество гражданских, какое к черту имущество, да не, быть такого не может! — Так это от вас поступил звонок? В горле пересохло. Быстро нагнувшись за камерой, Куникида приступил к объяснениям. Нервно махнул рукой в сторону собственного дома, указал на проклятый дом соседей, вызов на который никого совершенно не удивил. Хотел было даже добавить про услышанные в подвале голоса, но не успел — его резко оттеснили плечом. — Акутагава тебя выслушает, — бросил полицейский, перед которым Куникида уже собрался совершать целую исповедь, и, захватив с собой несколько сослуживцев, отправился вскрывать входную дверь. Про Акутагаву Куникида, конечно же, слышал не в первый раз. Еще в университетской практике достаточно времени провел над шедеврами родной страны, так что снова рвать душу почившему соотечественнику не планировал. Скорее всего, это просто однофамилец, подумал Куникида, стараясь глядеть на вещи позитивно — мало ли, какие вообще причуды у нынешних родителей. Не назвали в честь какой-нибудь фантастической зверушки из детских мультиков и слава богу! А Акутагава… да с такой фамилией и жить не стыдно. Но ожидания Куникиды снова не оправдались — мистический «Акутагава» оказался девушкой с таким непроницаемо-мрачным взглядом, что Куникида даже на секунду забыл о том, что это вообще-то он здесь пострадавшее лицо. И все-таки ощущение дежавю не пропало. — Вам лучше бы поспешить с показаниями, — учтиво напомнила о себе Акутагава. — Или молчание будет расценено как содействие преступлению. — Да ваши люди еще даже дверь не вскрыли! — возмутился Куникида. В то же мгновение за его спиной раздалась отборная ругань, что-то звякнуло, треснуло, и явно многое увидевшая за свое существование дверь покинула свои уютные петли. — Уже вскрыли, — невозмутимо сказала Акутагава и щелкнула ручкой. — Какое счастье, что Тачихара умеет вскрывать не только бутылки шампанского… Так на чем мы остановились? Лишившийся и славы, и камеры, и последних нервов Куникида послушно начал с самого начала. Странное дело, почему-то сейчас, в нужный момент, слова начали звучать как-то жалко и неубедительно, совсем не авторитетно. Акутагава иронично вздернула бровь и перестала протоколировать рассказ на словах о том, как Куникида совершил спуск в собственный подвал. Кажется, это были всего лишь первые две-три фразы: невнятные, будто Куникида хорошенько выпил, прежде чем начать говорить. Кто-то снова громко выбранился, очень громко, с раскатистым эхом. Рука невозмутимой Акутагавы даже дернулась к кобуре, но звук стих так быстро, что могло показаться — ничего и не было. Нависла тишина, такая долгая, словно бы ничего страшного и неординарного сейчас вовсе не происходило, а Куникида — просто самый обычный телефонный шутник, один из тех параноиков, для которых возможность привлечь к себе внимание лучше всевозможных жизненных благ. Акутагава овладела собой за считанные мгновения. Наверняка их такому специально учат. Куникида тоже попытался, но не сумел внутренне смириться с тем, что всего в нескольких десятках метрах от них, возможно, начнется бойня, а никто и пальцем не пошевелит, чтобы... Куникида с тоской вспомнил о зря припасенном ноже, но в тот же миг в его голове испуганной кошкой мелькнула шальная мысль — с его помощью Куникида наверняка смог бы отнять пистолет. Ведь невозможно же быть такой равнодушной, а он бы, и еще, и... И что бы он сделал? Испарина прошибла Куникиду, жгущий стыд за себя обварил его не хуже, чем кипяток лангустина. Он взглянул на свои покрасневшие кисти рук и постарался упрятать их за спину, будто уже действительно что-то натворил. — …Итак, вы спускались в подвал. — От Акутагавы ничего не скрылось: ни нервозность, ни странности в поведении. — Что двигало вами? Цели? Умыслы? Что послужило поводом? — задала она уточняющие вопросы, словно Куникида сам из когорты отъявленных правонарушителей. Словно это его прямо сейчас собирались облачить в наручники, и теперь-то это будут уже не те игрушки, на которые ушла изрядная доля последнего гонорара, когда он, еще совершенно счастливый, писал не о каком-то там толстосуме, а о спасении белого кита в заливе. Тот плыл сюда, по данным ученых, аж из самой Америки, и, к сожалению, не мог сообщить — для чего проделал такой огромный путь, чтобы выброситься затем на японский берег. Конечно, он не был белоснежен, точно медицинская марля, распространяющая сильный запах антисептика, которой Акико промакивала его расцарапанные плечи после занятий любовью, но все равно куда светлее соплеменников — редкая находка, фотографии и видеосъемки которой обеспечили Куникиде ажиотаж и в прессе, и в электронных сетях. Он был единственным, кто запечатлел, как кит мучился, пока не умер. Этот случай стал началом двух крупных скандалов в городе — владельцы промышленных объектов хором доказывали разгневанным зоолюбителям со всего света, что не загрязняют воду — и одного мелкого — все съедобные части покойника странным образом испарились с побережья, стоило только усталым любителям природы сомкнуть на пару минут глаза после шумных и полных горя поминок... Остались лишь гигантские кости, да китовый ус — те части, что не годились ни на что, кроме как оказаться мусором. Будь только полиция города хоть немного сердечнее, будь собственник приморских территорий у порта хоть немного добрее — не пришлось бы позориться на весь мир званием закостенелых и черствых людей, для которых великолепие, подобное дохлому белому киту, просто хлам, угрожающий всему городу распространением заразы. Ходили даже слухи, что части китовой туши были проданы туристам и за хорошие деньги. Хотя вероятнее всего, они пошли для животных зоопарка. В конце концов, местной редкости — тигру, тоже белому, полезна рыба, но... Об этом Куникида писать поостерегся, так как он привык использовать только достоверную на все сто процентов информацию. Что делать, если сейчас его самого как раз и заподозрят в попытке раздуть сенсацию совершенно из ничего? Что если у него самого проведут обыск и тогда обнаружится их с Акико небольшая, занимающая всего-то четыре полки коллекция нарядов и изделий весьма деликатного, личного назначения? Куникида встряхнулся, приходя в себя. Он надеялся, что его почти припадочно неподходящие к случаю мысли отняли не слишком-то долго времени, способного взрастить подозрения в дурной адекватности. — Растения… Там у меня. Специально… Ну такие растения… — лепетал он, позабыв названия цветов. Пожалуй, подобным образом — в высшей степени неловко и потерянно — Куникида давненько себя не ощущал. В этот момент у Акутагавы, вскинувшей брови при упоминании загадочных «растений», зажужжала рация. Поспешно выслушав из нее пару жужжащих слов, она впервые по-настоящему изменилась: ее светлое, словно тщательно выбеленное на выход лицо нахмурилось, лоб покрылся морщинами, а губы поджались — до того знакомо, что Куникида остолбенел. А как же там звали того чертова секретаря Накахары? Акирава? Акагава? Что-то похожее, это точно… — Да быть этого не может, — наконец отмерла Акутагава. — Если ты так пытаешься меня разыграть, то… Ладно-ладно, сейчас подойду. Она вздохнула и убрала рацию. Затем снова строго посмотрела на Куникиду. — Разговор о ваших «растениях» мы продолжим позже, Куникида Доппо-сан. Происходящее все сильнее напоминало сюжет какого-то запутанного блокбастера. Оставалось только дождаться момента, когда строгая Акутагава точно перчатку снимет с себя хорошенькое личико и обернется какой-нибудь инопланетной тварью, намеревающуюся вскрыть Куникиде живот и заодно черепную коробку. Но Акутагава только мило улыбнулась и добавила, прежде чем поманить за собой: — Хорошая работа, вы только что спасли несколько невинных жизней. Они быстро преодолели расстояние от проезжей части до крыльца, уже порядком обветшалого и явно нуждающегося в капитальном ремонте, и шагнули в наполненный лязгом и голосами коридор. Кто-то с кем-то громко ругался настолько неприличным лексиконом, что даже Куникиду перекосило. Как это все выдержала Акутагава оставалось загадкой. Хотя… судя по тому, что ругался один из ее сослуживцев — тот самый рыжий, из-за которого Куникида потерял любимую камеру — она давно уже привыкла. Куникида втянул голову в плечи и осторожно, пытаясь немного успокоиться, втянул в себя прохладный воздух. Ноздри защекотали странные ароматы пищи — резкие, чрезмерно концентрированные, но, нужно сказать, аппетитные. Ярко пахло какими-то специями и овощами, будто в доме обосновался безумный вегетарианец. И, нужно сказать, несмотря на антураж, пахло куда вкуснее, чем готовка Акико. Куникида едва ли не со слезами погнал от себя воспоминания, как после томного романтического ужина пришлось вызывать доктора, благо, что сослуживцы Акико никогда в помощи не отказывали. Видимо, чтобы совсем рехнуться, Куникиде нужно было сделать даже не шаг — шажочек. Но он снова решил принюхаться. С каждой секундой становилось очевидно — к запаху съестного примешан еще какой-то влекущий запах, от которого голова приятно кружится. Фрукт — не фрукт, какая-то изысканная сладость — не сладость. Пролившийся ароматизатор? Любопытная вещь… Куникиде резко стало жарко, совсем как при недавнем допросе. Он чувствовал, как кожа загорается под ставшей слишком тесной одеждой, словно кто-то растирает пальцами каждый ее участок. — Это случайно вышло, — разобрал он, смятенный странными ощущениями. — Спасибо, блядь, святая дева, за то, что мы вообще приехали! Ну у тебя и... — Не стоит так оскорблять святую, — ответил кто-то, без порицания, довольно и добродушно. — Она в моих предпочтениях никак не виновата. Но мы заигрались, и нам бы домой… Куникида сделал несколько шагов вперед, слепяще сощурившись в свете такого яркого фонаря, что, если бы его закрепили достаточно высоко, он точно осветил бы целую половину квартала! И вздрогнул. Рыжий полицейский снова принялся ругаться, настолько самозабвенно, что Куникиде сделалось неловко за свой скудный словарный запас: многих выражений он никогда и не слыхивал. Фонарь плясал в руке полицейского, которой тот махал у носа — точнее носов — странного существа, напоминающего сиамских близнецов, несчастных, имеющих на единственном туловище обе головы сразу. Рыжий без смущения продолжал поливать их бранью. Его настойчивые ругательства, между тем, при лучшем вслушивании оказалось, имели противоположный смыслу эффект. Кажется, он даже благодарил всех богов на свете за то, что вообще вовремя оказался рядом. — Молчать, — медленно и тихо приказала Акутагава. Мгновенно воцарилась тишина. Она ловко подалась к своему партнеру, перемещая его руку с фонарем так, что в приглушенном свете картинка перед глазами Куникиды наконец-то обрела четкость. Перед ними стоял человек, растрепанный, мелкий, тоже рыжий, но с длинными, кое-где спутавшимися волосами. На руках второго, темноволосого, тоже кудрявого и растрепанного, завернутого непонятно во что — было заметно, как под многоцветным то ли покрывалом, то ли одеялом он обхватил несшего его не только руками, но и ногами, почти по-ребячьи вжавшись в него всем телом. Это поведение совершенно не походило на поведение жертвы. Кроме этих двоих больше никого не было видно. Тщательно приглядевшись к ним, Куникида отметил — лица у обоих землистые, осунувшиеся, а губы припухшие. Темноволосый при этом еще и как будто подкрашен детскими красками — казалось, что от одного только прикосновения к его скуле можно было обжечь палец. Но было ясно наверняка — привлекательно пахло либо же от него, либо сразу от них обоих. Настолько, что даже порядочно женатый Куникида не смог на это не среагировать самым низменным и постыдным образом, низводящим его, приличного человека, едва ли не в животный ранг! О, после такого только и останется самому покаянно поставить обутую в туфлю на высоком остром каблуке себе на голову... Быстро заметив, как его рассматривают, темноволосый уткнулся лицом в плечо второго, даже не смущенно, скорее просто демонстративно. — Это еще что за мудак? — спросил рыжий, почему-то кивая в сторону Куникиды. — Мне не нравится, что он принюхивается к моему жениху. Сохранявшая молчание до этих слов, Акутагава будто проснулась. — Чуя-аники! — выдохнула она с такой эмоциональностью, какой Куникида в ней и вообразить не мог, и вскинула к груди обе руки, словно забыв, что в одной все еще зажат планшет для бумаги. Чистые листы, заполненные сбивчивыми показаниями, по-птичьи разлетелись в разные стороны. В их шелесте Куникиде показался чей-то почти умоляющий шепот: — Они не нравятся мне сильнее тебя. Ну пожалуйста, сдержи свое слово, Чуя. Короткое имя вторично резануло по слуху. Куникида узнал того, кто стоял перед ним, и почувствовал, как лицо непроизвольно перекосилось, будто Акико предложила отведать своего потрясающего, переперченного, пересоленного и подгоревшего карри вместе с кастрюлей. Если жизнь и обладала хоть каким-то чувством юмора, то использовать его на всю катушку решила именно на Куникиде. — Накахара?! — неверяще просипел Куникида и даже приподнял очки, чтобы отереть ладонью глаза, которые с непривычки от такого напряжения даже стали немного слезиться. — Ну, Накахара, и что? Тебе-то какое дело? — раздраженно поинтересовались у него в ответ. — Так вы… Так я… Куникида растерялся. Встреча, которой он так долго добивался, бесконечно топчась на пороге одной и той же приемной, в конечном итоге все-таки состоялась. Но радости от нее не было совершенно, только львиная доля неловкости и смущения, потому что… Черт подери, да кто вообще будет думать о профессиональной выгоде в такой обстановке?! Благо, что Накахара Чуя снова переключился на вызволивший его отряд, а о присутствии Куникиды и вовсе будто позабыл. А, ну да, они же лично еще ни разу не встречались… — Ну так мы свободны? — жизнерадостно поинтересовался он у застывшего рядом с Акутагавой рыжего крикуна. — И что, по-вашему, я вообще должен писать в рапорте?! — мгновенно взвился тот. — Да с меня начальство снимет не только погоны, но и трусы! — Трусы… — задумчиво пробормотал Накахара и даже мечтательно закатил глаза, — да, было бы вправду неплохо… А теперь? — Да ты совсем уже с катушек слетел, аники! Вам как минимум придется проехать с нами участок… — А, может, я сам на днях заеду к твоему начальству? Обсудим новости, пропустим по рюмке коньяка, поговорим о твоем повышении, Тачихара-кун. Или ты хочешь, чтоб тебя ближайшие полгода в кино водила твоя милая напарница? Тачихара промолчал, но скривился так, что Куникида сразу понял, почему даже без штанов чертов Накахара Чуя продолжал внушать уважение… и страх. — Я передам о ваших планах брату, — подала голос Акутагава. — Вы не представляете, как он обрадуется… впервые за последние дни. М-да… Мы одолжим вам плед до следующей встречи. Вам и вашему… жениху. От этих слов поежились все, включая почему-то и самого Накахару. Но объясняться дальше он не стал — его спутник, до сих пор примерно игравший роль безжизненного реквизита, звонко чихнул и тут же выразительно шмыгнул носом. Намек получился более чем красноречивым. — Так где у вас там плед? — встрепенулся Накахара и, даже не дождавшись ответа, поспешил на улицу. Куникида проводил его взглядом. Ощущение от этой встречи осталось ну чертовски странное. — Ну ты только глянь, — выругался позади него Тачихара. — Этот хитрый пиздюк мне еще и фак показал… И где его только аники подцепил? — Где подцепил, там уже нет, — машинально отозвался Куникида. — Точно-точно. — Тачихара зашуршал какими-то бумажками, и его недовольное ворчание быстро сменилось веселым свистом. — Ладно. Так на чем вы там с Акутагавой остановились? Утро показалось Куникиде и в самом деле бесконечно долгим: лужайки уже залил рассеянный солнечный свет, одолженный Накахаре автомобиль скрылся за ближайшим поворотом, а Куникида, усевшись на крыльце чужого дома, все говорил и говорил, говорил и говорил, ну будто студент, льющий воду по нелюбимому билету. И ведь говорить стало однозначно легче, особенно когда выяснилось, что подготовленный к ночным вылазкам Тачихара захватил с собой и фляжку какого-то сомнительного горячительного… Ладно уж, это было отменное горячительное! — Просто заложники по глупости… и слава богу, — вздохнул окончательно разморенный Тачихара, но нашел в себе силы потянуться. — Не убили ж никого, в конце концов! — Меня… уже совсем скоро… — Куникида покачал головой и сделал еще один большой глоток. Про запас. — Чего так? Жена? Ну ты звони, если что. Найдем тебе какой-нибудь укромный бункер. Солнце припекало все сильнее. На мгновение Куникиде даже показалось, что это не лучи, а чьи-то пальцы легли ему на шиворот рубашки. — Он обязательно позвонит, — смертельно-ласково произнес голос Акико. В плывущих перед глазами цветных пятнах получилось даже разглядеть ее небольшой, яркий автомобиль, аккуратно припаркованный у дома. — Вставай, Доппо. Проспишься и в отпуск, да, дорогой? Тачихара понимающе закивал и даже помахал Куникиде рукой на прощание, прежде чем взяться за еще работающую рацию — ну кто-то из сослуживцев должен же за ним вернуться! Может быть, даже Акутагава, которую, вопреки всем угрозам аники, получится позвать в кино… Ох уж эти женщины. Ох уж эта любовь.