Похищение века

— Ты что-то рано сегодня. Впрочем, подай-ка мне сюда вон тот контейнер. Первый отчим Чуи был большим любителем насекомых — их фасеточные глаза следили из каждого уголка комнаты, а жутковатый стрекот напоминал о каком-то недавно просмотренном ужастике. Кажется, именно в нем гигантские жукообразные монстры пожрали несколько десятков людей... Чуя сглотнул, нехотя бросил сумку на пол и прошел вперед, в наполненную шелестом темноту. В указанном контейнере были какие-то ветки, еще свежая трава и… Бабочки. Точнее — всего одна. Но от ее мельтешения зарябило в глазах как от целой стаи. Чуя поспешно перетащил контейнер поближе к рабочему месту, поставил на относительно ничем не занятый край и замер, не зная, что ему делать дальше. Отчим деловито перебирал заранее приготовленные иглы. Тоненькие, едва ли тоньше человеческого волоса, но такие острые… — Чудно-чудно, — произнес он и подозвал Чую ближе. — Гляди, какое замечательное приобретение к моей коллекции. Бабочка металась до последнего, и от ее судорожно-частых взмахов в груди что-то болезненно засвербило. Чуя задержал дыхание. — Не хочешь попробовать сам? — ласково поинтересовались у него, и Чуя к своему же собственному страху отчего-то не сумел отказать. Но в миг, когда иголка ощутимо кольнула самый кончик пальца — неожиданно вздрогнул… И проснулся. Он порядком озяб — спящий рядом Осаму каким-то невероятным образом умудрился стянуть к себе все одеяло и завернуться в него, словно та самая бабочка перед зимовкой. Но пальцы съехавшей с матраса руки продолжало что-то колоть. Чуя робко пошевелил ими, поводил в воздухе из стороны в сторону — острый предмет оказался не только тонким, но и гладким. А еще — прекрасно гнулся под пальцами, что отметало любые предположения об оружии. Воодушевившись этим открытием, Чуя осторожно потянул его из-под матраса. И тут же — восторженно присвистнул. На него с вырезанной непонятно из какого журнала глянцевой страницы смотрел он же сам, красивый, ухоженный, с таким выразительно-насмешливым взглядом, что даже стало немного неловко. Другой вопрос, а что все-таки эта фотография… Осаму под боком всхрапнул особенно громко. Сердце Чуи едва ли не пропустило удар, а затем участилось так, что в кратчайшее время стало жарко от разогнавшейся по телу крови. Аккуратный вид снимка вызывал смятение, невольно принуждая думать о том, как Осаму, усевшись на этом самом вот ложе, аккуратно вырезает нужный кадр, бережно держась за него тонкими пальцами. Внезапно для себя Чуя понял, что готов прямо сейчас без раздумий и жалости отдать значительную сумму из своих накоплений, лишь бы знать, о чем именно думал Осаму в тот самый миг. Только ли о деньгах, или о Чуе — тоже. А что, если он... Да, совершенно же очевидно, что Осаму, сколько бы он там ни готовился осуществить эту свою затею с похищением, был всецело поглощен мыслями о Чуе. Наверное, те не покидали его с утра до глубокой ночи, быть может — даже во сне. Интересно, а сколько раз Осаму прокручивал в своей голове сцену их знакомства? Чуя вдруг отчетливо вспомнил, как легко и бойко тот взгромоздился на его колени, словно уже не в первый раз притрагиваясь к ним. Могло ли быть, что из-за опьянения он тогда не заметил скованности? Если память Чуе не солгала, ничего подобного и в помине не отмечалось! Чуя хорошо вспомнил крепкие объятия Осаму, его податливые губы, готовно приоткрывшиеся навстречу, его взгляд из-под длинных ресниц. Возможно ли омеге, ни разу даже не вступавшему в близость с альфой, сыграть подобное без длительных репетиций? Пусть даже и разыгрываемых только лишь в одном воображении… Навряд ли. Выходит, Осаму глядел на эту вот самую фотографию и представлял себе, как первый, сам, обнимет Чую. Может ли тогда означать, что, осуществляя свой план, в случае неудачи Осаму был готов стать для Чуи бабочкой в коробке? Подчиниться, позволить овладеть собой, как это между ними произошло? Несмотря на напускную самоуверенность, полным идиотом, неспособным просчитать, что его могло ожидать в случае, если он не сумеет совладать с альфой, тем более, как он сам выразился, с таким несдержанным и беспринципным, Осаму не был. А раз так, получается, он мог вполне быть готов к тому, что они… А раз так, не выходит ли, что он — просто омега, выбравший Чую пусть и под нелепым предлогом такого абсурдного обогащения, но в то же время инстинктивно и по симпатии? Совершенно разные и вроде бы друг другу совсем и не подходящие, они с Осаму могли быть хорошей парой — разве Чуя не ощутил это, доверяясь собственному инстинкту и ставя метку? Их параллельные миры существования не пересеклись бы, не будь Осаму таким упертым и безрассудным. Не потеряй он покой от того, что Накахара Чуя живет на свете, в его же городе. Распаленный своими мыслями, Чуя ощутил себя так, словно Осаму своей рукой погладил его тщеславие, что едва ли мгновенно не примирило со всеми пережитыми неудобствами, но при этом — разбудило еще более сильное желание освободиться. Для того, чтобы Осаму убедился — Чуя и сам способен на значимые поступки, не только лишь на слова! Осаму-Осаму... Как же его могло угораздить все настолько усложнить? Как его угораздило так нетипично потянуться к человеку, который бы и сам... Чуя сглотнул, кожей чувствуя, что ему стало еще теплее. Поглощенный неожиданной находкой он и не сразу заметил, что Осаму прекратил сопеть. Гнетущая тишина обступила их. — Эй, — внезапно четко для только недавно спящего человека произнес он, — положи, где взял. — Это мое фото, — осторожно начал Чуя, тем не менее послушно засунув фотографию обратно под матрас. Слишком уж опасным показался ему взгляд Осаму — ну точь-в-точь матушка, с чугунной сковородой встречающая отчима после затянувшейся научной конференции… кажется, это после них они в итоге развелись, а Чуя опять остался без твердой мужской руки… Ну по крайней мере женская научила его быть чутче к находящимся рядом людям. Особенно к тем, которые захватили в свой плен единственное одеяло, а Чуя теперь, словно какой-то обделенный, вынужден украдкой подсовывать… — Ага. И что с того? — отозвался Осаму и широко зевнул. Но холоднющие пятки Чуи выталкивать из-под одеяла не спешил. — Ну как бы… Я должен быть удивлен? — Удивляйся, я мешаю тебе что ли? Чужие вещи при этом только не трогай. На этих словах Чуя инстинктивно устыдился еще больше. Осаму легко приподнялся на локте, зевнул еще раз, неторопливо почесался и только затем — с укоризненно хмурым выражением заглянул Чуе в лицо. — Ну, твоя фотка, и что дальше? Должен же я был хоть как-то собирать информацию для плана! — сбивчиво произнес он. — А твоя физиономия… вот вроде везде на виду, а как что-то нормальное надо найти… — Да понял я уже, понял! Могу даже нормальную фотку подарить, у меня таких — целая куча! Ляпнул и запоздало прикусил язык — щеки Осаму начали стремительно наливаться цветом. Кажется, зря Чуя вообще решил полезть под этот чертов матрас… — Ты совсем меня добить решил? — со скорбной серьезностью поинтересовался Осаму. — Растоптать остатки моей гордости? Да кем ты меня вообще себе напредставлял! Я, между прочим, совсем не такой! — А какой же? — Благородный! — надувшись еще больше, бросил Осаму. — Благородный вор, ага. Кради у богатых, кради самых богатых… Ай! Язык Чуи опять не сдержался от чересчур соблазнительного комментария, за что его хозяин и поплатился в конечном итоге — совершенно разъяренный Осаму ловким пинком в бедро вытолкнул Чую из-под одеяла. Ну явно для того, чтобы подумать о своем поведении. Только вот помышлять о нем Чуя совершенно не спешил. Слишком радостно вдруг ему сделалось, даже нынешнее печальное положение узника перестало казаться столь уж плачевным в эти несколько мгновений, в которые он всецело убедился в полной правоте своих недавних рассуждений: он нравится Осаму, как бы сильно тот ни пытался отрицать этого даже перед самим собой. И до сих пор продолжает нравиться! А его недавние слова о благородстве вполне себе прекрасно укладывались в то представление, что Чуя себе о нем составил. Теперь он был полностью убежден, что Осаму скорее всего до их знакомства и не целовался ни разу, не то что подобным образом с альфой не откровенничал. К холоду Чуя уже начал привыкать, как и к неповторимой манере общения Осаму, для которого, похоже, в этом мире было всего лишь два мнения: его и неправильное. — Насмехаешься? — злобно уточнил Осаму, грозно занося ногу для второго удара. — По-твоему благородство — это смешно? Остроумный господин Накахара веселится собственной офигенной шутке? — Да я... — начал было Чуя, но смолк, тяжело перебирая на языке подходящие слова, но несмотря на это конечно же ошибся с их выбором. — Не ожидал, что такое скажет омега, который... Заканчивать ему не пришлось, Осаму вновь пихнул его, теперь прикладывая к этому действию больше сил, так, что Чуя долой соскользнул с матраса. — Который к тебе на колени сел? Да я не... — злобно подытожил Осаму. — Ради настоящей цели можно стерпеть все, что угодно, тупой Накахара Чуя. Чуя остался сидеть на холодном полу со своей фотографией в руках, а Осаму, теперь уже раскрасневшийся настолько, что казался в дурном освещении подгоревшим на солнце, настороженно смотрел так, будто хотел просверлить зрачками. Будто бы чуино поведение и в самом деле нанесло ему непоправимую душевную травму… — Осаму? — Чего? — Не злись, а? Я правда был не прав. — Я подумаю. …но черт подери, почему Чуе вообще приходится извиняться перед тем, кто отправил под откос всю его такую благополучную жизнь?

***

— Громче читай, — вскомандовал Осаму и звонко хрустнул капустным листом. Контроль отчего-то не помогал. Хоть Чуя и взял на себя ответственность распределить количество оставшихся припасов, даже обсудил этот вопрос с Осаму, который спустя перекус оттаял и снова подобрел, но… Отнять у Осаму что-то, во что он уже успел запустить свои зубы, фактически невозможно. Чуя прокашлялся и начал с самого начала. Проклятая книжка все никак не желала заканчиваться, хотя читал ее Чуя чуть ли не целую вечность, но даже ее оказалось мало, чтобы осилить по крайней мере половину. Это походило на бесконечную вязкую трясину, на настоящее болото, через которое не выходило переплыть — липкая муть утягивала тебя на самое дно… Чуя и так был на дне. Куда уж хуже. Но Осаму вроде как нравилось, поэтому отказаться от этой пытки Чуя не нашел в себе сил. Особенно когда Осаму улегся головой ему прямо на колени и все хрустел, хрустел, хрустел… — Неужели тебе это действительно интересно? — робко поинтересовался Чуя, когда понял, что за аппетитной трапезой Осаму и сам-то не слушает дальнейшие рассуждения. — Конечно. Вообще-то это моя любимая книжка. Чуя едва вслух не застонал. — Так ты что, уже читал ее? — Угу. Раз пять, кажется. — В таком случае я удивлен, как тебе еще не захотелось самоубиться… Осаму медленно, словно в каком-то фильме ужасов, приоткрыл один глаз. По спине побежали мурашки. — Может, я и захотел, — повел плечами Осаму, так вглядываясь в Чую этим единственным открытым глазом, что казалось, был близок к тому, чтобы просверлить в нем дырку. — Но тебе от этого только хуже. Раз ты сам, Накахара Чуя, связал нас, поставив мне метку, я, как добропорядочный омега не могу теперь игнорировать эту связь. И кончина — совершенно не повод лишить себя твоего драгоценного общества. Так и знай, мой призрак станет всюду следовать за тобой по пятам. Даже в душ. Даже в постель. Так что ты вообще останешься без шансов еще кого-нибудь склеить по пьяни. Он прибавил еще несколько шутливых угроз, а Чуя поймал себя на мысли, что не без удовольствия слушает его. Хотя за время этого монолога мурашки несколько раз пробежались по всему телу. Осаму казался жутковатым и притягательным одновременно. А обещание помешать Чуе толково потрахаться с кем-то мигом подняло настроение. — Неужели ревнуешь меня? — уточнил Чуя. Осаму медленно приоткрыл второй глаз и странно затих. Его губы дрогнули, чуть приоткрылись, но тут же крепко сомкнулись снова. Чуя неотрывно смотрел на них, не в силах разобраться — а правильным ли решением была его встречная, вызвавшая такую неловкость шутка о ревности. Да и шутка ли это вообще? Ведь его интерес совершенно серьезен. — Любому будет неприятно, если тебя забудут, как только тебя не станет, — наконец-то выговорил Осаму с такой непривычной серьезностью, что у Чуи по непонятной причине вновь возникло желание извиниться. Было в этой прописной истине нечто горькое, с чем Чуя не мог не согласиться. — Ну что ты замялся, Накахара Чуя? — вдруг проговорил Осаму, растягивая припухшие, так полюбившиеся своей формой и мягкостью Чуе губы, в усмешке. — Я-то планировал быстро избавиться от тебя. Но ввязаться в эту долгосрочную авантюру — твой выбор, а не мой. Осаму привстал и развел в стороны руки, не то насмехаясь, не то приглашая в объятия — сложно было понять с первого раза. Хотя это можно было сказать и обо всех поступках Осаму, но такой уж у него был характер — сложный, порой просто невыносимый, но, несмотря на череду глупейших поступков, явно прикрывающий собой интеллект едва ли не мощнее, чем у самого Чуи. С таким человеком жизнь никогда не станет рутиной, никогда не станет слишком пресной и скучной. Пожалуй, именно этого Чуя всегда и искал. — Да помню я, помню, — с притворным недовольством пробурчал он, — что хотел ты меня, как тот самый мешок капусты, продать. А цену-то хоть какую выбрал? Не слишком маленькую? А то ведь, знаешь ли, обидно знать, что тебя оценили на какие-то гроши. Осаму прищурился и снова окинул Чую внимательным, пытливым взглядом. — Ну как сказать, — ехидно начал он. — Вот я бы тебя даже за бесплатно не взял! — Значит сам себе читать будешь. Бедный Чуя еще не знал, что в понятие «читать» у чертова Дазая Осаму входит не только чтение считай напечатанной книги — общий объем памяти у него тоже оказался довольно-таки объемным: — Давай, молись! — медленно и сердито шептал Осаму, прижимаясь горячими губами чуть ли не к самому уху. — Слышишь? Торопись! Я отойду, мне тяжко убивать твой неготовый дух. Избави Боже, чтоб я убийцей стал твоей души… — Это еще откуда? — также шепотом поинтересовался Чуя и не сдержался от смешка, как неловко басовитый тон Осаму мгновенно скакнул на высокие ноты: — Так сжалься, Боже, надо мной! И сжалься ты! Я пред тобой вовек не согрешала… Убей хоть завтра! Дай пожить сегодня! Хоть полчаса!.. Сдавленный смех Чуи больше походил на шипение, но, черт, как же сложно сейчас было не сорваться и не нарушить эту необычайно трагичную атмосферу. Особенно когда Осаму так реалистично всхлипнув внезапно осел на матрас и, откинув назад голову, застонал: — Я умираю, я… уми… аю… Все. Умер. Чуя уткнулся лицом в одеяло. — Хватит! Хва-атит! — подражая игре Осаму, но больше просто вскрикивая сквозь смех, восклицал он. — Я не могу больше! Не могу больше слушать это-о-о… Пожалуйста, пожале… — Что там за шум? — вновь с глухой хрипотцой прокаркал Осаму. — Ну что ж, Чуя. Хоть я жесток, я все же милосерднее. Я не желаю длить твои мученья!.. Так что просто отдай мне мой законный Оскар. И премию Акутагавы. На будущее — пригодится. — А ты что, еще и свое пишешь? — Чуя отер уголком одеяла слезящиеся глаза и наконец-то поднял взгляд на самого Осаму. Кажется — судя по такому светлому, радостному лицу — литература и в самом деле приносила ему невероятное удовольствие. — Иногда пишу немного, — произнес Осаму, как показалось Чуе, с некоторой горделивостью. — Этим я и намеревался заниматься в жизни, не считая преступлений. — А теперь что, передумал? — через улыбку произнес Чуя, снова запоздало спохватившись, что его совершенно безобидно подобранные слова способны нанести урон установившейся меж ним с Осаму идиллии. — Ну уж нет. — Видимо, возможность перейти на любимую тему действительно делала Осаму более благодушным и не таким цепким до каждой мелочи. — У меня теперь даже прибавилось... опыта в некоторых сферах. Что стоит описание никогда не совершенных вещей перед детальным повествованием о тех, которые испытал на себе? Особенно о таких специфичных, вроде «стонать как сучка без остановки». Неожиданно он двусмысленно подмигнул Чуе, так, что тому снова стало за себя неловко. Перед продолжением разговора следовало в кратчайший срок выгодно переменить тему. Но Чуя вновь умудрился совершить ошибку, стоило ему только произнести: — Знаешь, у меня работает секретарь по фамилии Акутагава. Если так уж желаешь — мигом любую премию выпишет. — Правда? Особо доверенный секретарь, делающий для тебя абсолютно все? — Вид у Осаму продолжал оставаться восторженным, но его голос едва уловимо переменился. — А вдруг он заревнует тебя ко мне и не захочет? Осаму сузил глаза и странно глядел на Чую из-под ресниц, будто прицениваясь к нему. Либо — действительно... ревнуя. — Ты что же, считаешь, что я сплю со всеми, кого увижу? — сокрушенно произнес Чуя. — Нет, все совсем не так, — тут же возразил ему Осаму, выставляя перед собой раскрытые ладони в знак отрицания. И когда Чуя выдохнул с некоторым облегчением, прибавил: — Я думаю, что ты и с теми, кого не видел, тоже спишь. В клубах там всяких для альф, где специальные отверстия в стене, чтобы... Если бы Чуя с Осаму были на дуэли, и каждая достигшая уязвимого места поддевка обладала свойствами пули, у Чуи были бы все шансы быть убитым. Видимо, у него были огромные проблемы с имиджем, раз со стороны Осаму он выглядел совершенно неразборчивым пьяницей. И ведь никто, кроме самого Чуи, в этом не виноват! Теперь и на суде не доказать, что в самом-то деле все с ним обстоит совершенно не так. Не совсем так, если уж быть точнее. Чуя досадливо крякнул и сжал пальцами одеяло, едва не проделав в ней дыру. Замявшись, он упустил момент, в который Осаму протянул руку к его лицу, чтобы осторожно, будто с опаской, коснуться кончиками пальцев слишком горячей до сих пор щеки. Странное дело, лицо Осаму вновь показалось Чуе до странности просветленным, будто тот читал мысли, как открытую книгу. — Знаешь, я почти рад, что ты лучше, чем казалось. Тебе правда не нравится, как я декламирую, м? Что-то внутри, где недавно копошилась мышь, вдруг вздрогнуло. Подаваясь направлению этой дрожи, Чуя слегка повернул шею и скользнул губами по руке Осаму. — Нет, ты очень хорош, — сознался Чуя. — Я не большой фанат театра, но… С тобою в главных ролях — на любую постановку. Правда, очень здорово! Он говорил сбивчиво, изо всех сил стараясь при этом не переборщить, чтобы искренний комплимент не стал быть похожим на лесть. Но слова не шли, от этого признание выходило каким-то невнятным и путаным… Только вот Осаму, кажется, нравилось. По крайней мере его взгляд казался ужасно довольным, едва ли не горделивым — видимо, Чуя знатно сейчас гладил его самодовольство… — Ну раз ты так говоришь, то я готов вспомнить еще одно свое любимое произведение, — мурлыкнул тот, легко гладя пальцами чуины щеки. — И в этот раз — даже не в стихах. Господи-боженька на небесах, пожалуйста, сделай так, чтобы хотя бы раз в своей жизни Чуя думал прежде, чем говорил.

***

— Чуя, у меня к тебе деловое предложение. Замерший словно коршун над чайником Чуя заинтересованно приподнял голову. Весьма сексуальная поза возлежащего на матрасе Осаму, правда, нисколько не умерила его разыгравшийся аппетит — хотелось прямо так начать грызть еще не до конца проварившуюся лапшу. — Ну чего? Мы же есть собирались? — беспомощно протянул он. Осаму красноречиво похлопал ладонью рядом с собой. И затем — просто приподнял уголок одеяла. Ему хотелось, о, как же не вовремя ему хотелось! Чуя сильнее закусил внутреннюю сторону щеки. Закатил глаза, дурея то ли от голода, то ли от усилившегося запаха Осаму. — Может, хоть пару минут подождешь? — Не-а. — Я покормлю тебя? — Нетушки. — Даже за поцелуй? — Ну ты сам предложил! Чуя со вздохом отодвинул чайник подальше. Он уже хотел было приступить к делу, уже даже сделал несколько шагов навстречу, собираясь присесть, а затем и прилечь рядом, но… Что-то громыхнуло. Но не здесь, сверху — там, где огромным серым пятном застыла неподдающаяся чуиной силе дверь. А теперь она будто… — Да быть не может… — неверяще прошептал Осаму. — Она трясется! Дверь не просто затряслась — заскрипела, заскрежетала так, будто бы что-то чудовищное пыталось выжать ее извне. А потом… Открылась.