tiger moth

Чангюну кажется, что все в порядке. Локти аккуратно опираются о пыльный подоконник больницы, а только вымытые волосы слегка треплет августовский ветер, спокойно проникающий в помещение через открытое окно. Там — на улице — солнце уже садится за горизонт, и, если не смотреть на полуразрушенные улицы внизу, чувство спокойствия на мгновение проникает в самые легкие. Сзади слышится негромкий шум, отчего осознание всего собственного положения возвращается к парню, и он оборачивается, легко сводя брови. Волосы Кихёна такие же мокрые, и пара капель даже стекает на лицо, но внимание улавливает вовсе не это: в руках у парня костыли, и он держит их пока не очень уверено, но, похоже, рад своей находке. Кихён доходит с помощью них до младшего, но быстро откладывает, опускаясь на пол. В помещении уже темнеет, но оба парня понимают, что включенный свет сродни билету в один конец. Где конец — смерть. — А идея прийти сюда была не такой уж и плохой, — тихо признает старший, откидывая голову к кафельной стене и поднимая взгляд на Чангюна. — Завтра все равно придется уходить, — только пожимает плечами тот, так и не позволяя себе закрыть окно. Кихён выдыхает шумно, но разговор не продолжает, просто отводит взгляд и прикусывает губу едва заметно. Чангюн понимает: для него любые мысли о будущем сродни кошмару. Они оба слишком хорошо помнят, когда все началось. Тогда они были далеко от очага и не сразу поняли, что именно произошло. По радио в первые дни слишком часто крутили одни и те же записи о какой-то эпидемии, вирусе с осложнением на головной мозг. Это было всего лишь странно, хотя, возможно, где-то под ребрами и легко била паника, но никто не знал, что происходило на самом деле. Но через неделю это добралось и до них. Чангюн хорошо помнит, как они выкрали пистолет у отца Кихёна. Это было единственным оружием для них, что, по правде, не прибавляло никаких шансов. В ту ночь, она оказалась последней, когда все вокруг еще немного напоминало привычную им жизнь, Кихён попросил убить его, если что-то пойдет не так. Он говорил тихо, почти неслышно, и младший слишком жалеет, что расслышал это тогда. На следующий день пуля, попавшая в зараженного и пролетевшая на вылет, оцарапала ногу Кихёна. — Может, — старший кашляет, — может я останусь здесь? А что, вода и еда тут имеются, к тому же всякие медикаменты. Да и ты будешь далеко, в случае чего. В случае чего. С того момента прошел почти месяц, но не было ни одной ночи, в которую Кихён бы спал. Порой ему удается задремать на пару часов, но все остальное время тот лишь ждет. Ждет этот самый случай. — Должны быть какие-нибудь поселения, — Чангюн говорит почти уверенно, опускаясь рядом со старшим, — если даже нам удалось выжить, то должен быть кто-то еще. У них могут быть лекарства. По правде, за прошедшее время они успели сменить десяток машин и убить не одного зараженного, но не встретить кого-то из выживших. Кихён только усмехается куда-то в сторону. — Как думаешь, почему я не умер сразу, как остальные? Часы в больнице остановились давно, но, судя по всему, время уже перевалило за полночь, и с улицы начал снова доноситься шум: ночью зараженных слышно особенно хорошо. Чангюн не выпускает оружие из рук даже ночью, и это не раз спасало им жизнь. Кихёну бы хотелось, чтобы вместо оружия младший не выпускал его руку. — Возможно, крови на пуле было слишком мало, — наконец тихо отвечает парень. — Кто знает, может быть этого и не хватит на заражение. Старший видел, что стало с его ногой от одной только царапины, и знает точно — хватит. — Завтра на рассвете мы уйдем отсюда, — заканчивает Чангюн, — вдвоем. Ему снятся кошмары. Заражённые выглядят действительно пугающе, особенно когда голодны. Но это вовсе не то, что мучает младшего по ночам, по крайней мере в последние пару недель. Ему снится Кихён, с пепельно-серой кожей, безумный и уже не живой, такой же, как и все, кого затронул вирус. Ему снится тот Кихён, которого он должен убить. Чангюн просыпается от громкого крика и не сразу понимает, что он не принадлежит ему самому. Небо за окнами уже светлеет, отчего и в помещении не так темно. Младший жмурится еще пару раз, растирая заспанные глаза, прежде чем понимает, что произошло. Кихён сидит на полу практически в другом конце комнаты, и в его руках осколок старого зеркала, который он вечно отказывается выбрасывать. Становится очевидно, что кричал именно он. Пальцы неосознанно сжимают винтовку крепче, когда Чангюн поднимает взгляд на лицо старшего. У того один глаз затоплен светло-голубым, будто парень надел линзы. Но какие здесь, к черту, линзы. Младший сжимает винтовку крепче, нехотя поднимаясь. — Я не понимаю, — у Кихёна ломается голос, и он почти кричит. Чангюну кажется, что еще немного, и он не сможет дышать, когда поднимает оружие, нацеливаясь на старшего. Тот выглядит действительно пугающе с этой побледневшей кожей и искаженным глазом, но вовсе не так, как остальные зараженные. Кихён слишком живой: дышит рвано, ждет и боится этого выстрела. — Да стреляй уже! — кричит он, но Чангюн сам не знает, отчего медлит. Будто он упускает что-то важное. Его руки дрожат, когда он оглядывает Кихёна в очередной раз, пытаясь заметить нужную ему мелочь. И, наконец, находит. Помещение оглушает череда выстрелов. Кихён жмурится и инстинктивно прикрывает голову, не сразу понимая, что стреляли вовсе не в него. Он оборачивается только через полминуты, все еще неверяще ощупывая себя. В дверях лежит зараженный. — Собирай все вещи, мы уходим, — выговаривает младший, проходя мимо и заставляя Кихёна окончательно прийти в себя.