Пошипи меня тихо по имени: Свиток второй

Лёня скептически посмотрел на меня, словно я предложил ему что-то крайне унизительное, но четыре пары глаз уже уставились на него с надеждой и, тяжело вздохнув, наш пёс-детектив сунул нос в ткань, фыркнул, чихнул и рванул так, что поводок едва не выдернул мне руку из плечевого сустава. Я, само собой, полетел следом на этой псино-реактивной тяге, как прицепной вагон за локомотивом, пропахивая подошвами утоптанный снег. Гордость не позволяла выпустить поводок, а здравый смысл робко намекал, что гордость — плохая замена вывихнутому плечу. — -тя, стой! — крикнул Глеб, но мы с Лёней были уже далеко, мелькая между ёлками и палатками и практически не слыша его, по связи ударило тревогой и раздражением. Пёс тащил меня через толпу, ловко огибая людей, которые шарахались от нас, как от чумных. Представьте себе картину: среди новогоднего веселья несётся здоровенная псина с безумными глазами и свешенным языком на бок, а за ней — тощий… и конечно немного поджарый и неплохо подкачавшийся парень в расстёгнутом пуховике, с выражением лица человека, осознавшего, что посадка на поезд уже закончилась, но ноги ещё бегут. Штаны в моих руках гордо реяли, ведя наш отряд за собой, чисто номинально. Лёня вывел нас к берегу реки, где начинался парковый спуск. Фонари здесь горели через один, снег лежал нетронутый, и гулявших почти не было, только пара подвыпивших компаний у мангалов и одинокая фигура у самой кромки льда. Пёс встал как вкопанный, припав к земле, из его груди вырвалось низкое утробное рычание, от которого у меня зашевелились волоски на загривке. Лёня так рычал только на серьёзную дрянь и попытки Риты и Шурика что-то подслушать под дверью Грозного. И обе русалки прямо сейчас остались позади. Фигура сидела на корточках, раскачиваясь из стороны в сторону. Парень. Молодой, в лёгкой куртке, без шапки при минус пятнадцати, бормотал что-то, уставившись в чёрный лёд. Не убегал, хотя наверняка слышал нашу погоню. Меня кольнуло сочувствие: может, человеку просто плохо? Перебрал на празднике, поссорился с кем-то? Но потом я почувствовал знакомый холод, тот самый, из лаборатории, когда я шёл за разноцветным клубком и оказался перед дверью с сигнализацией. Тёмные щупальца, только слабее, будто на расстоянии, как отголосок чего-то огромного и голодного, зацепившегося за этого парня как пиявка. — Не подходи, — Глеб возник рядом, будто из воздуха. Даже не запыхался, змеюка, вот и верь после этого в то, что змеи зимой впадают в спячку. — Я первый. Рита и Шурик подтянулись следом, заняв позиции по бокам. Профессионально, молча, без цирковых номеров и цитат из комиксов, пакеты с едой исчезли из рук. Когда ситуация даёт тебе шанс для пафоса, а Шурик молчит — дело пахнет керосином. Глеб двинулся к парню медленно, осторожно. Я видел, как напряглись его плечи под пальто, как заострились черты лица. Он пытался установить зрительный контакт, но парень не реагировал, смотрел в лёд, зрачки расширены до предела, дрожал и вовсе не от холода. Губы шевелились, повторяя что-то по кругу. Я прислушался. «Открой… впусти… открой…» — снова и снова, как заезженная пластинка. — Кровь в нём живая, — тихо сказала подобравшаяся ко мне Рита, принюхиваясь. — Но фонит. Как будто что-то чужое внутри сидит, паразитирует. Он не упырь, не обращённый. Обычный человек. Обычный человек, сидящий на льду в минус пятнадцать и бормочущий «впусти» луже под ногами. Самый обычный на Земле. Глеб присел рядом с парнем и протянул руку к его лицу, поднимая его за подбородок, чтобы установить зрительный контакт. Парень дёрнулся, как от удара, но глаз не поднял. Глеб попробовал снова — тот же результат. Змей обернулся ко мне, и я прочитал в его взгляде беспокойство, которое он не потрудился скрыть. Я знал, что не нужно делать то, что мне пришло в тот момент в голову. Знал, что Глеб и Мила, и Андрей, и вообще все, у кого есть хоть капля здравого смысла, запретили бы мне вмешиваться. Но внутри, там, где жил мой новообретённый дар, что-то потянулось к этому парню — не из любопытства, а из тревоги. Он был как человек, тонущий в болоте: каждую секунду его затягивало глубже, и скоро вытащить будет некого. Я закрыл глаза и потянулся. К щупальцу, не к парню, чьи глаза были как зеркало, отражающие любой контакт, и чей разум был мне напрямую, возможно, не доступен. Щупальце ответило мгновенно. Не как часть парня, через него. Образ обрушился на меня лавиной: раскрытая книга, огромная, парящая в чернильной пустоте. Страницы шевелились, как живые, извиваясь и протягиваясь ко мне жадными бумажными… пальцами? Я вздрогнул, забывая как дышать, просто пялясь на эту невозможную книгу. Каждая страница шептала, и шёпот складывался в оглушительный хор: «Наконец-то. Иди сюда…» Она узнала меня. Или то, что во мне есть. «Свою библиотеку», — так сказала Мила. Меня швырнуло назад с такой силой, будто кто-то дёрнул за невидимый трос. Затылок ударился о что-то твёрдое и тёплое — Глеб успел подхватить. Перед глазами плясали чёрные мушки, в ушах звенело, словно я резко встал с кровати. Парень на льду выгнулся дугой и забился в судорогах, захрипев. — Держите его! — крикнул Глеб, прижимая меня к себе, и Рита с Шуриком бросились к беглецу. Они навалились, фиксируя его на земле. Шурик зажал парню голову коленями, чтобы тот не расшибся, повернул её чуть на бок, и я на секунду подумал, что мой друг-русал выглядит сейчас на удивление профессионально. Судороги прекратились так же внезапно, как начались. Парень обмяк, потеряв сознание. Рита осторожно перевернула его руку и присвистнула. — Смотрите, — на внутренней стороне запястья алел свежий ожог. Чёткий, аккуратный, словно выжженный железом. Раскрытая книга с шевелящимися страницами. Клеймо. — Такого у него точно утром не было, — заметил Шурик, принюхиваясь к ожогу. — Свежак. И не пахнет ожогом. Вообще ничем не пахнет. Я открыл рот, чтобы рассказать, что видел, но Глеб стиснул моё плечо, безмолвно подавая сигнал «молчи», и я захлопнулся. Не время и не место. Вокруг гуляли люди, и мне показалось, что некоторые уже поглядывают в нашу сторону. Я, немного придя в себя, начал махать руками, объясняя, что у нас друг перепил и мы его сейчас в больницу оттащим, когда со стороны парковки, неподалёку от спуска, ударил свет фар. Два луча, потом ещё два. Хлопнули двери, зазвучали голоса — чёткие, командные. Не полиция. Полиция не двигается с такой слаженностью и не паркуется клином. Лёня зарычал, ощетинив загривок. Он скалился и сжался всем телом так, словно к нам приближалась стая. — Охотники, — голос Глеба стал ледяным. Ни нотки паники, только концентрированная решимость. — Уходим. Сейчас. — А этот? — Рита кивнула на парня. Глеб помедлил ровно секунду. Одну. Я почти видел, как в его голове щёлкают шестерёнки: протокол, последствия, риски. Парень — человек. Не их юрисдикция. Забрать его — нарушить договор. Оставить — отдать Охотникам и лишиться важного свидетеля. — Забираем, — отрезал Глеб. — Шурик, тащи. Русал, не задавая вопросов, закинул бессознательное тело на плечо, как мешок с цементом, и мы рванули через перелесок, подальше от фар и голосов, пока они нас ещё не заметили. Лёня шёл последним, путая следы, то и дело оглядываясь и утробно рыча в темноту. До машины мы добрались за три минуты. Три самых длинных минуты в моей жизни, если не считать того раза, когда я сидел в землянке у Алевтины. Шурик сгрузил парня на заднее сидение, Рита запрыгнула следом, прижав его голову к своим коленям, чтобы не мотало на поворотах. Лёня влез в багажник без единого звука протеста, я упал на переднее сидение, Глеб — за руль. Ключ в зажигании повернулся с характерным мягким щелчком, зашумел мотор, но в остальном в салоне стояла мёртвая тишина. Рита тихо считала пульс парню, шевеля беззвучно губами. Я держался за голову, внутри гудело, как в колоколе после удара. Образ книги не отпускал, страницы всё ещё тянулись ко мне откуда-то из темноты. Рядом Глеб вцепился в руль так, что побелели костяшки. Лицо каменное. Челюсть сжата. — Они искали его, — наконец, произнёс Глеб, не отрывая взгляда от дороги. — Не хворост, не продавца. Его. — Пауза. — И теперь они знают, что кто-то забрал его раньше. Я посмотрел на часы на панели. 00:07. Первые минуты нового года. — С Новым годом, — сказал я в тишину. Никто не ответил. Только Лёня тихо вздохнул из багажника.

***

Мила встретила нас в медпункте, уже одетая и с чашкой чего-то дымящегося и невыносимо пахнущего хвоей. Пока мы ехали, я отправил ей сообщение, без конкретики, на всякий случай, но попросив встретить нас. Стены ментальной крепочти Глеба всю дорогу были железобетонные, я пару раз пытался сунуться к нему, чтобы спросить, что он думает и поделиться парой своих соображений, тайком, но ударялся в щит, словно котёнок лбом в закрытую дверь. — На стол его, — скомандовала женщина, и Шурик бережнее, чем я от него ожидал, уложил парня на кушетку. Ту самую, на которой обычно дрых Ваня и никто и ничто в этой вселенной не могло избавить его от этой привычки. Даже смена замков и раскидывание пахучих мешочков. Я засуетился вокруг, натягивая перчатки и доставая всё, что могло пригодиться: тонометр, фонарик, антисептик на всякий случай. Руки тряслись. — Сядь, — мягко, но непререкаемо сказала Мила. — Ты пациент, а не ассистент. Сегодня — точно. Прозвучало обидно, но спорить я не стал. Плюхнулся на стул в углу, рядом с Глебом, который привалился к стене и, казалось, задремал. Но я чувствовал — он не спит. Он слушает. Всё вокруг, каждый звук, каждую мысль, как радар, работающий в фоновом режиме. Мила осматривала парня долго и тщательно. Обычные манипуляции — пульс, зрачки, рефлексы — перемежались с тем, чего я объяснить не мог: женщина водила раскрытой ладонью над телом, замирая в некоторых местах, хмурясь. Иногда её пальцы чуть заметно подрагивали, как антенны. — Обычный человек, — наконец объявила она, выпрямляясь. — Лет двадцать, может чуть больше. Студент, судя по рукам и одежде. Никакого отношения к нашей… специфике не имел — ни родовой предрасположенности, ни скрытых талантов. Чист как стёклышко. Был. — А сейчас? — подал голос Шурик из коридора, где караулил вместе с Ритой. — Сейчас на нём паразит, — Мила осторожно перевернула руку парня, обнажая ожог-клеймо. — Видите? Это не ожог. Это… печать. Как подпись на документе. — Она подняла на нас глаза, и мне стало нехорошо от того, что я в них увидел. — Книга, которую мы считали уничтоженной или поврежденной при похищении, не уничтожена. Повисла тишина. Где-то за стенами управления трещали петарды — мир продолжал праздновать, не подозревая, что под боком разворачивается сюжет, достойный аддона к «Ведьмаку». — Она распалась, — продолжала Мила, задумчиво поглаживая запястье парня. — На фрагменты. «Страницы», если угодно. Каждая — самостоятельный паразит, который цепляется к случайному человеку, как клещ. Питается его энергией, подчиняет волю. И ищет, — она посмотрела на меня. — Кого-то, кто сможет собрать их обратно. Кого-то, чья «библиотека» достаточно велика, чтобы вместить все страницы. — Кого-то вроде меня, — не спрашиваю, а констатирую. Горло пересохло. — Кого-то в точности как ты, — поправила Мила. — Парень на ярмарке — маяк. Страница использовала его, чтобы собирать энергию, раскидывая дурман через еду и ослабляя волю. Что-то вроде энергетического вампиризма, но с промежуточным носителем. Чем больше бы энергии она накапливала — тем сильнее был бы сигнал. Тем быстрее она нашла бы тебя. — Она уже нашла, — я потёр виски. — Когда я попытался считать его, она… ответила. Узнала меня. Глеб открыл глаза. Золотые искры плясали в радужках. — Расскажи подробнее, — голос ровный, но я видел, как дёрнулся мускул на его скуле. Я рассказал. Про книгу в пустоте, про страницы-щупальца, про хор голосов. Про то, как она сказала «наконец-то». Когда закончил, в кабинете было так тихо, что я слышал, как тикает электронное табло тонометра. — Нужно звонить Грозному, — Мила потянулась к телефону.

***

Грозный приехал через сорок минут. Усы топорщились от мороза и влаги, седые волосы были всклокочены, на рубашке — пятна от чего-то подозрительно праздничного. Он явно покинул новогодний стол в спешке, и от этого его настроение было ещё мрачнее. Выслушав отчёт, директор долго молчал, покручивая незажжённую сигару словно анти-стресс между пальцами. Потом тяжело опустился на стул и посмотрел на Глеба так, что мне захотелось встать между ними. — Ты понимаешь, что натворил? — тихо спросил Грозный. — Да, — ответил Глеб без тени раскаяния. Я же пытался осознать, что именно натворил Глеб, потому что готовился сам получать леща за то, что влез в голову парня. — Парень — человек. Не наша юрисдикция. Охотники придут за ним. А когда узнают, что мы его забрали… — Если бы его забрали Охотники, — Глеб сделал шаг вперёд, и температура в комнате, показалось мне, упала на пару градусов, — через три дня они бы знали про книгу. Через неделю — про Митю. Через две — стояли бы в этом кабинете с требованием выделить Митю в качестве… Ценного ресурса, проявив содействие в расследовании. Грозный дёрнул усом. — А так они стоят под нашей дверью без просьб о содействии, но с подозрениями. Что лучше, по-твоему? — Подозрения — не доказательства, — вмешалась Мила. — Если мы вернём парня — чистого, без следов — подозрения останутся подозрениями. — Вернём? — Грозный посмотрел на неё, прищурившись. — Память чистить от паразита и стирать кому? — Мне, — сказал я, прежде чем успел подумать. — В смысле я буду стирать, а не мне стирать… Ну вы поняли… — все повернулись ко мне. — Я это могу. Глеб подстрахует, мы как раз изучали способы блокирования отделов памяти, но мне нужен якорь и это будет первым полевым испытанием… Грозный окинул меня оценивающим взглядом, тем самым, который обычно предшествовал у старшего поколения фразе: «А ты ещё мелкий и зелёный для этого». Но промолчал. Посмотрел на Милу, на Глеба. Те кивнули. — Ладно, — выдохнул он, вставая. — Работайте. К утру парень должен быть на улице, живой, здоровый и ничего не помнящий. И без наших следов и запахов на нём. Официальная версия: мы его не находили, Охотники нас опередили в парке, прибыв на место, но он уже сбежал сам и утром нашелся под ближайшим забором. — Грозный остановился у двери. — И, Глеб? — змей вопросительно поднял бровь. — Если ты в следующий раз решишь нарушить протокол, хотя бы предупреди. Я люблю знать заранее, какие именно неприятности мне предстоит разгребать. Дверь за ним закрылась мягко. Грозный умел делать выговоры тихо. От этого они звучали страшнее. Образ доброго и наивного простака слетал в него как облупившаяся штукатурка. — Готов? — Глеб стоял за моей спиной, положив ладони мне на плечи. Тепло от его рук проникало через рабочий халат и футболку, помогая сосредоточиться. Парень лежал перед нами на кушетке, бледный, но дышал ровно. Мила ввела ему лёгкое седативное и ушла, оставив нас одних. «Мне лучше не присутствовать, — сказала она. — Два ментальных якоря в комнате — перебор, собьёшь настройку». Я не до конца понял, что она имела в виду, но кивнул, как кивал всегда, когда Мила говорила что-то мудрое и непостижимое. — Готов, — соврал я. Руки немного тряслись, но это уже стало привычным. Я закрыл глаза и потянулся. Сознание парня напоминало… запущенную квартиру. Когда-то тут было чисто и уютно: вот полки с учебниками, вот рабочий стол с ноутбуком, вот фотографии друзей. Обычная жизнь обычного студента. Но сейчас по стенам расползлась чёрная грибница — тонкие нити, как корни дерева, проникающие в трещины. Книжная «страница» пустила в него корни глубже, чем я ожидал. Каждая ниточка цеплялась за воспоминание, за эмоцию, за кусочек личности, присасываясь к ним и медленно высасывая жизнь. «Паразит», — подумал я. — «Тот, кто создал эту дрянь, знал, что делает… и был абсолютным психом». Вырывать нити с мясом было нельзя — повредишь человеку мозг. Нужно было аккуратно, по одной, отклеивать их от воспоминаний, как снимают старый скотч с хрупкой бумаги. Медленно. Терпеливо. По миллиметру. Я начал с периферии — с самых тонких ниточек. Они отходили легко, съёживаясь и рассыпаясь в пыль. Дальше — сложнее. Чем ближе к центру «квартиры», тем толще были корни, тем глубже они въедались. Иногда, отдирая очередную нить, я невольно проваливался в чужое воспоминание: вот парень на барахолке, роется в коробке с разным хламом — старые открытки, сломанные часы, книжки без обложек. Вот его рука находит пожелтевший листок с непонятными символами. Продавец, сухонькая бабуля в шерстяном платке, улыбается беззубым ртом: «Забирай, милок, задаром». Вот парень приносит листок домой, кладёт на стол. Ночью просыпается от шёпота. Утром не помнит, откуда шёпот. Вечером — первый провал в памяти. Через неделю — голоса в голове, импульсы: подмешай, добавь, раствори в еде. Книга использовала его как удочку. Закинула наживку и ждала, пока клюнет что-нибудь покрупнее, копя силы и вытягивая из грибницы новые корни в окружающих, не заражая, но высушивая. Последний корень сидел глубоко, обвившись вокруг чего-то яркого и тёплого — первое воспоминание о маме, совсем детское, почти стёршееся. Паразит вцепился в него, как утопающий за спасательный круг. — Не трогай его, — прошептал я вслух, не зная, к кому обращаюсь: к паразиту или к себе. — Ему это не принадлежит. Корень задрожал. Сопротивлялся. Я потянул сильнее, в висках заломило, из носа потекло тёплое. Кровь? Ещё сильнее. Стук сердца ускорился, в ушах тот самый хор шёпотов: «Оставь, не тронь, мы заберём тебя вместо него, иди к нам, иди…» — Нет, — произнёс я и дёрнул. Корень лопнул. Паразит рассыпался чёрной пылью, которая закружилась по «квартире» и втянулась куда-то вверх, в потолок, растворившись без следа. Ожог на запястье парня, я это знал, не видя, побледнел и исчез. Воспоминание о маме осталось на месте — тёплое, яркое, нетронутое. А потом я стёр ему память. Последние две недели — аккуратно, послойно, заменяя реальность правдоподобной чепухой. Барахолку оставил обычным походом в магазин за открытками. Голоса — простудой и температурой. Ярмарку — подработкой, с которой он ушёл рано, потому что заболел и начал терять сознание от запахов и контраста жара от лотков и морозного воздуха. Проснётся утром на лавочке в парке, решит, что перебрал или не до конца вылечился, и пойдёт домой. Неприятно, но безопасно. Когда я открыл глаза, Глеб сидел прямо передо мной, держа моё лицо в ладонях. Под носом — мокро. Кровь, точно. — Привет, — прохрипел я. — Два часа, — сказал Глеб. — Ты был там два часа. Я моргнул. Показалось — от силы минут двадцать. — Ты молодец, — добавил он тихо, стирая кровь с моей губы большим пальцем. — Идиот, конечно, но молодец. Я хотел сказать что-нибудь остроумное и ехидное, но вместо этого уткнулся лбом ему в плечо и, кажется, вырубился.