Пошипи меня тихо по имени: Свиток второй

И в одну из ночей — они все слились в одну горячую, задыхающуюся бесконечность, — я решил: хватит. — Глеб, — позвал я, лёжа под ним, мокрый от пота и от его слюны, с саднящими от поцелуев губами. Он двигался во мне: медленно, глубоко, контролируя каждый толчок с той мучительной размеренностью, которая в любом другом контексте называлась бы терпением, а в этом — пыткой. Я видел, чего ему это стоило. Мышцы на руках подрагивали мелкой дрожью, жилы на шее натянулись шнурами, скулы заострились, а глаза горели расплавленным золотом, зрачки совсем сузились, превратившись в чёрные штрихи. Он сдерживался. Всегда сдерживался. Каждый раз ставил между нами невидимый барьер: человеческую оболочку, контроль, клетку, — и каждый раз я чувствовал через связь, как внутри этой клетки ворочается что-то куда более тяжёлое, горячее и голодное, чем то, что он мне показывал. — Глеб, — повторил я, обхватил его лицо ладонями, заставив посмотреть мне в глаза, и через связь послал одно слово. Одно чувство, которое было больше любого слова. Доверие. Чистое и безусловное. Он замер, резко выходя из меня, и я ощутил, как внутри него что-то натянулось до предела и лопнуло. Первым я услышал звук, сухой, негромкий, похожий на треск льда под ногой хруст. Лопатки двинулись под кожей, раздались, и по плечам потекла чешуя, перемежаясь с человеческой кожей, тёмно-зелёная, с маслянистым отливом, играющая цветами, как бензин на воде. Она проступала из-под кожи не мгновенно, а волной: от плеч по рукам до запястий, до кончиков пальцев, которые удлинились, стали твёрже, и ногти потемнели, загнулись, по шее, по скулам, по вискам расползлись тонкие чешуйки, обрамляя лицо, превращая его в красивую, жуткую, нечеловеческую маску, которая теперь совершенно не пугала меня. Глаза остались. Золотые, отчаянные. Его глаза. А потом тело ниже пояса перестало быть телом. Ноги… ног не стало, отвлеченный на метаморфозы выше пояса я не заметил, как вместо них появился хвост. Я почувствовал это раньше, чем увидел: кровать просела, мышцы, сжимавшие его бёдра, охватили что-то куда более массивное, гладкое и обжигающе горячее. Хвост разворачивался с шелестящим шорохом, тяжёлый, мощный, заполнявший собой, казалось, половину комнаты. Кольца ложились на кровать, стекали с края, и матрас жалобно скрипнул под весом, который человеческое тело не могло произвести. Кожа… нет, чешуя была гладкой, плотной, горячей, как нагретый на солнце камень, и когда один виток обвился вокруг моей щиколотки, я непроизвольно вздрогнул от паники и щекотки. Я приподнялся на руках, и наконец увидел его целиком. Голый по пояс, но «пояс» теперь был условностью: чешуя обхватывала талию, плавно перетекая в хвост. А хвост… хвост уходил в темноту комнаты, и его конец я не видел, только слышал, как кончик задел ножку стула и стул тихо проехал по полу. Во мне боролись два первобытных инстинкта — бежать и прижаться ближе. Второй победил с разгромным счётом. — Мить… — голос стал другим. Глубже на октаву, с гортанными обертонами и лёгким шипением на каждой согласной. Слова в его исполнении зазвучали как заклинание. — Ещё не поздно передумать. — Глеб, — я сел, дотянулся рукой до его груди. Кожа — человеческая сверху, но под ладонью я чувствовал, как мелкая чешуя проступает у ключиц, вдоль рёбер. Горячая. Гладкая. Живая. — Я не боюсь. — Дурак, — выдохнул он с нежностью, от которой у меня перехватило горло. — Оба дураки. Мы это выяснили. Он наклонился и поцеловал меня. Поцелуй был другим, раздвоенный кончик языка скользнул по моей нижней губе, потом внутрь, и ощущение было таким чужим, таким непривычным и таким невыносимо приятным, что я схватился за его плечи и застонал ему в рот. Язык был длиннее человеческого, гибче, горячее, и он исследовал мой рот с неторопливой обстоятельностью, от которой колени подгибались, а низ живота сводило тугим узлом. Хвост двигался. Я чувствовал: один виток обвился вокруг моей левой ноги, от щиколотки до колена, — плотно, но не до боли. Другой лёг на бедро, скользнул по внутренней стороне, разводя ноги мягко, но настойчиво. Кожа хвоста, нижняя сторона с брюшными щитками, была чуть другой текстуры: более гладкая, чуть шершавая на стыках чешуек, и от этого контраста по нервам бежали искры. — Да, — сказал я. — Не останавливайся. — Ты в порядке? — Глеб оторвался от поцелуя, его глаза, совсем змеиные, совсем чужие, но такие знакомые, искали на моём лице малейший признак страха. — Более чем. Его руки: чешуйчатые, грубее человеческих, но невозможно осторожные, — легли мне на бёдра и уложили на спину. Хвост подстроился: кольца перегруппировались, поддерживая меня снизу, и я обнаружил, что лежу не на матрасе, а на живом, пульсирующем, горячем ложе из змеиного тела. Чешуя под спиной была как подогретая глина, сухая, гладкая, обжигающая. Мышцы хвоста перекатывались подо мной, устраивая меня удобнее, и это ощущение: быть окружённым им, обхваченным, удерживаемым, — головокружительно било по нервам. Глеб склонился надо мной, целуя шею, ключицы. Раздвоенный язык прочертил линию от ямки между ключиц до соска, обвёл двумя кончиками, и каждый касался отдельно, разнося ощущение, удваивая, отчего я задохнулся, выгнувшись. Хвост перехватил мои бёдра, прижимая, не давая двинуться. — Не дёргайся, — прошипел Глеб мне в грудь. — Я тебя держу. — Заметил, — у меня хватило воздуха на сарказм, и я этой капитуляцией не гордился. Его рот сместился ниже, язык скользнул по животу, по подвздошной косточке, по складке бедра, оставляя мокрый, горячий след. Мой член стоял так, что было больно, и Глеб, конечно, потому что это был Глеб, проигнорировал его полностью, целуя вокруг, рядом, мимо, с садистской неторопливостью. — Глеб, я сейчас тебя ударю, — пообещал я. — Чем? — парировал он, и я осознал, что мои руки прижаты к бокам витком хвоста, а ноги разведены вокруг его широкого торса и он удерживал их рукой и кончиком хвоста. Я был распят на его теле, открытый, беспомощный и возбуждённый до темноты в глазах. — Ментально. — Попробуй. Вместо удара я послал ему по связи концентрированный образ того, что хотел, чтобы он сделал. Без цензуры, без фильтров, со всеми подробностями. Глеб дёрнулся, зашипел длинно, свистяще, и его зрачки расширились настолько, что золото радужки превратилось в тонкий ободок. — Ты, — выдохнул он, — невозможный. — Ты уже говорил. Раз двадцать. Новые комплименты будут? Вместо ответа он наконец, наконец, обхватил меня рукой. Чешуйчатой по ребру ладони, шершавой, с текстурой, от которой я вскрикнул и вцепился зубами в собственную губу. Ощущение было совершенно другим: гладкая человеческая ладонь перемежалась с мелкими, плотно посаженными чешуйками, каждая из которых чуть цеплялась за кожу при движении, создавая трение, от которого глаза закатывались. — Вот так, — его голос, низкий, с присвистом, обволакивал, как дым. — Вот так, Мить. Он двигал рукой медленно, проворачивая запястье, и одновременно кончик хвоста: тонкий, гибкий, невозможно подвижный, — скользнул между моих ягодиц. Не проникая, просто касаясь, поглаживая, обводя кругами, и от сочетания руки спереди, хвоста сзади у меня отключился мозг. Буквально: мысли оборвались, остались только нервные окончания и пульс, грохочущий в ушах. — Пожалуйста, — я не собирался просить, но тело решило за меня. Кончик хвоста надавил. Мышцы сопротивлялись рефлекторно, но хвост был терпеливее — тонкий, скользкий от природы, он проникал медленно, миллиметр за миллиметром. Текстура была невозможной: гладкая, горячая, живая, подрагивающая, — и когда кончик протиснулся внутрь, я издал звук, который при свидетелях отрицал бы до конца жизни. Глеб замер. — Больно? — Нет… Странно… Хорошо… Не останавливайся… Он не остановился. Хвост скользил глубже, тонкий кончик расширялся постепенно, растягивая, и я чувствовал каждый миллиметр проникновения: гладкие брюшные щитки, стыки чешуек, мускулы, которые перекатывались под чешуёй, подстраиваясь, заполняя. Глубже. Ещё. Хвост двигался внутри меня, как живое существо (потому что он и был живым, частью Глеба, продолжением его тела, его воли, конечно, но словно обладал собственными) и когда кончик нашёл то самое место, я закричал. Не застонал, закричал, и хвост вокруг моих бёдер сжался, удерживая на месте, пока тело выгибалось, пока я пытался одновременно отстраниться и подаваться навстречу. — Нашёл, — сказал Глеб с совершенно невыносимым самодовольством. — Ненавижу… тебя, — выдавил я. — Врёшь, — и хвост двинулся снова, прицельно, безжалостно, его рука на моём члене ускорилась, и я балансировал на краю, хватая ртом воздух, вцепившись в витки его хвоста ногтями, которые бесполезно скребли по чешуе. Глеб остановил обе руки и хвост одновременно. — Ты… — начал я, и голос был чужой, сорванный, мокрый. — Погоди, — он выпрямился, и я увидел, как чешуя на его животе разошлась ниже пупка, и из неё… Ну… Из неё показалось то, чего я не ожидал, но о чём определенно недвусмысленно иногда намекала Рита в своих фантазиях на наш счет, я же считал это просто байкой… Там скрывался не один — два… Два члена, чуть тоньше и длиннее человеческого, гладких, блестящих от смазки. Они высвободились не синхронно, чуть по-разному, и я смотрел на них примерно с тем же выражением лица, с каким, наверное, первооткрыватели смотрели на Новый Свет. Ужас, восторг и робкое: «И что мне теперь с этим делать?» — Два… — сказал я обреченно. — Два, — подтвердил Глеб. На его лице, за всей чешуёй, за вертикальными зрачками и хищными чертами, промелькнуло что-то очень человеческое. Смущение? — Глеб… — М? — У меня, с точки зрения анатомии, для этого — одно отверстие… и то не совсем подходящее. Как?.. Повисла пауза. Потом раздался сдавленный смех. Хриплый, шипящий, вибрирующий всем огромным телом, так что кольца хвоста вокруг меня содрогнулись, я ощутил это вибрацией в тех местах, в которых хвост всё ещё находился. Глеб смеялся, уткнувшись лбом мне в грудь, и по связи плескалось такое облегчение, что я пошутил, что не испугался, что не оттолкнул… От которого у меня защипало в носу. — Это, — Глеб поднял голову, и в золотых глазах плясали искры, — лишь означает, что процесс затянется. Ты сам напросился, Мить. — Я начинаю жалеть. — Нет, не начинаешь, — сказал он, и он был абсолютно прав, потому что моё тело реагировало на всё это так недвусмысленно, что врать было бессмысленно. Хвост аккуратно вышел из меня, медленно, с тем же мучительным вниманием, с каким входил, и пустота, оставшаяся после него, была оглушающей. Глеб перевернул меня одним плавным движением, хвостом и руками, устроив спиной к себе, на своих кольцах, так что я полулежал, полусидел, опираясь на его грудь. Его подбородок лёг мне на плечо. Дыхание рваное, горячее, с шипящим присвистом обжигало ухо. — Так будет легче, — прошептал он, и раздвоенный язык скользнул по моей шее, по месту старого укуса, и я задрожал. — Скажешь, если что не так. — Скажу… Действуй уже, пока я не испугался снова и не решил сбежать… Один из его членов, скользкий, горячий, чуть изогнутый, прижался ко входу. Я чувствовал второй рядом, касающийся промежности, внутренней стороны бедра, оставляющий мокрый горячий след. Глеб вошёл первым медленно, и ощущение было непохожим ни на что: тоньше, чем в человеческом обличье, но длиннее, горячее, он скользил внутрь почти без сопротивления, и мне казалось, что он заполняет меня целиком, отдаваясь вибрацией в животе. Я вцепился в кольца хвоста, лежащие у меня на бёдрах. Чешуя под пальцами была раскалённой. Глеб замер, полностью внутри, и его дыхание у моего уха было таким рваным, таким отчаянным, будто у него не хватало воздуха. — Мить? — одно слово. Мольба и вопрос. — Двигайся, — выдохнул я. Он двинулся. Первый толчок был осторожный, пробный. Второй — глубже. Третий — и он нашёл угол, от которого перед глазами вспыхнули звёзды, и я откинул голову ему на плечо, хватая ртом воздух. Второй член скользил по промежности, оставляя мокрый след, и от этого двойного ощущения внутри и снаружи, заполненности и скольжения, меня вело, как от алкоголя. Хвост вокруг моих бёдер пульсировал в такт толчкам, сжимаясь и отпуская, я лежал в коконе его тела горячий, мокрый, обхваченный со всех сторон, и чувствовал себя так, будто тону. В хорошем смысле. Если у «тонуть» вообще бывает хороший смысл. — Быстрее, — попросил я, и Глеб послушался. Ритм изменился, стал жёстче, резче, и при каждом толчке его тело содрогалось за моей спиной, чешуя скользила по моей коже с шорохом, похожим на шёпот. Его рука легла на мой член и начала двигаться в такт, я плыл, захлёбываясь ощущениями: раскалённая полнота внутри, горячая ладонь снаружи, его дыхание у виска, его стоны, низкие, гортанные, с вибрацией, которая проходила через моё тело, как ток. По связи всё смешалось. Его ощущения накладывались на мои, удваивая каждый нерв: я чувствовал себя собой, растянутым, заполненным, задыхающимся, и одновременно чувствовал себя им: тесноту, жар, пульсирующее давление моего тела вокруг, — и от этого двойного восприятия голова шла кругом. Я стонал, не узнавая собственного голоса, Глеб стонал мне в ухо, и наши звуки сплетались, как всё остальное: тела, сознания, дыхание. — Второй, — сказал Глеб, и в его голосе слышался вопрос, хоть интонация и была утвердительной. Мускулы на его бедрах… На том месте, где у нага было бедро, мускулы перекатывались иначе, мощнее, он замедлился, но не остановились. Второй член скользил по промежности, мокрый, настойчивый, прижимаясь к основанию первого, к натянутому, чувствительному краю входа, и от одного этого давления у меня подкосились бы ноги, если бы я стоял. — Глеб, — голос дрожал. — Я физически… — Знаю, — его губы коснулись моего виска. — Не туда. Доверься мне… Второй член сместился вперёд, скользнув между моих бёдер, прижавшись к моему собственному, и Глеб сомкнул хвост плотнее, создавая давление, тесноту. Кольца хвоста сжали мои бёдра вместе, и оба его члена — один внутри меня, второй снаружи, притиснутый к моему, — оказались в ловушке из мышц, чешуи и разгорячённой кожи. Когда он двинулся одним слитным, тягучим движением всего тела, я ощутил это везде одновременно: толчок внутри, от которого вышибло искры из глаз от удовольствия, глубоко и точно, скольжение снаружи, горячее и мокрое, вдоль всей длины моего члена, от головки до основания. — О б-… — я не договорил, слова кончились. Остались только гласные. — Вот так, — Глеб звучал не лучше, голос сорвался на шипение, слова путались с нечеловеческими звуками, горловыми щелчками и свистящими вдохами. — Вот так, Мить, держись… Держаться было не за что. Вернее, было, конечно… За его хвост, за кольца, обхватившие меня, и я вцепился в них, ногти бессмысленно скребли по чешуе, соскальзывали, и Глеб перехватил мои руки обеими ладонями, пальцы сплелись с моими, прижали к моему же животу. Так мы и двигались: его грудь к моей спине, его руки на моих руках, его хвост вокруг моих бёдер, один член внутри, второй снаружи, и ритм нарастал, неумолимо, как прибой в шторм. Кончик хвоста, тонкий, самый подвижный, всё ещё будто обладающий самосознанием, нашёл мой сосок, обвился вокруг, сжал, потянул слегка, но достаточно, чтобы я вскрикнул и дёрнулся, насаживаясь на него глубже, Глеб зарычал мне в шею. Не зашипел, именно зарычал, нечеловечески, так что вибрация прошла по всему хвосту, по каждому кольцу, обхватившему моё тело, и я ощутил её внутри себя через позвоночник от копчика до затылка. — Мить, — задушенно, срывающимся голосом, — не могу… долго… — И не надо, — я откинул голову ему на плечо, повернул лицо, поймал его губы неловко, не совсем попав. Его раздвоенный язык скользнул в мой рот, и я сосал его, чувствуя, как Глеба трясёт крупной дрожью, от которой ходила ходуном вся конструкция из хвоста и чешуи, весь наш кокон. Его рука разжала мои пальцы и скользнула вниз. Обхватила нас обоих, его и мой члены, прижатые друг к другу, мокрые, скользкие, горячие. Ладонь была огромной в обороте, хватило на обоих с запасом. Сжала. Двинулась. Я всхлипнул позорно, неконтролируемо, совершенно беспомощно. Рука двигалась быстро, жёстко, в такт толчкам, и я оказался зажат между тремя источниками удовольствия: внутри — член, снаружи — член и ладонь, стискивающая их вместе в одну раскалённую, пульсирующую точку. — Глеб, — выдавил я, и это было предупреждение, и мольба, и что-то ещё, для чего у меня не осталось слов. — Вместе, — прорычал он. — Мить, вместе, давай… Он толкнулся, резко, глубоко, до упора, одновременно сжал руку, хвост стиснул мои бёдра, кончик дёрнул сосок… И всё это обрушилось одновременно, как лавина. Я потянулся к нему ментально, не осознанно, на чистом инстинкте, и через связь хлынуло. Его удовольствие. Моё удовольствие. Петля замкнулась, резонанс ударил в обоих, и меня накрыло так, что на мгновение я потерял себя. Не метафорически: на секунду, на две, я не знал, кто я, где я, что — моё тело, а что — его. Были только ощущения, общие, слившиеся: сокрушительный, выворачивающий оргазм, сжимающиеся мышцы, пульсация моя и его, внутри и снаружи, горячее, мокрое, затапливающее цунами… Глеб содрогнулся за моей спиной, и я чувствовал, как оба его члена дёрнулись — внутри и между моих бёдер, — и горячая, густая, скользкая влага залила мне бёдра, живот, растеклась по чешуе. Его хвост сжался до боли, рефлекторно, всем телом, и я закричал, потому что боль и удовольствие смешались в одну неразделимую, ослепляющую вспышку. Потом наступила тишина. Не сразу. Сначала — грохот двух сердец, моего и его, через связь и через грудную клетку, к которой я прижимался спиной. Рваное дыхание — его, с присвистом и хрипом; моё, похожее на всхлипывание. Шорох чешуи, которая медленно расслаблялась, кольца хвоста разжимались, отпуская мои онемевшие бёдра. Где-то за дверью — требовательное, возмущённое «мяу». Кот. Слышал всё. Травмирован на всю оставшуюся жизнь. Потребует компенсацию и приведет в качестве адвоката Варю. Глеб вышел из меня, осторожно, медленно, и я ощутил, как горячая влага вытекает следом, по внутренней стороне бедра, но мне было абсолютно наплевать. На всё. Мышцы не работали, мысли не работали, гордость отсутствовала в принципе, но это не было чем-то новым. Я лежал в кольцах змеиного хвоста, мокрый, грязный, исцарапанный и абсолютно, разрушительно счастливый. — Жив? — голос Глеба раздался рядом. Хриплый, с шипящим отзвуком. — Спорный вопрос… — Мить, серьёзно… — Жив, — я с трудом поднял руку и нашёл его лицо. Чешуя на скулах начала отступать, проступала человеческая кожа, но глаза ещё были змеиные, вертикальные зрачки в жидком золоте. — Жив. И хочу повторить. Через неделю. Когда снова смогу ходить. Он засмеялся рвано, облегчённо, зарывшись лицом мне в шею. Хвост за его спиной начал медленно исчезать, трансформируясь в ноги, чешуя отступала, и через несколько минут я лежал уже не на змеиных кольцах, а на обычном, относительно, мужском теле. Длинном, горячем, мокром. Глеб обнимал меня обеими руками, уже совсем человеческими, дрожащими. Мы лежали на перекрученной, безнадёжно испорченной простыне, и нам обоим было наплевать. — Ты, — сказал Глеб наконец, когда обрёл дар речи, — единственный человек за всю мою жизнь, который попросил об этом сам. — О чём? О сексе со змеёй? Я уникальный. Но в Тайланд лучше не летай… — Мне начинает казаться, что заткнуть тебя может только кляп… — пробормотал он. — О том, извращенец, чтобы я был собой. Я повернулся в его руках. Посмотрел на его лицо: бледное, осунувшееся, с залёгшими тенями под глазами и отметинами от чешуи на скулах. Красивое. — Ты всегда был собой, — сказал я. — Просто прятался. Как и я. Он поцеловал меня мягко, без напора, без змеиного языка. Просто по-человечески нежно. Потом был душ. Глеб мыл мне голову медленно, тщательно, массируя кожу кончиками пальцев, пока я привалился спиной к его груди, едва стоя на ногах. Горячая вода текла по нам обоим, смывая пот и смазку. — Я тебя не поранил? — его голос, хриплый, всё ещё с шипящим призвуком, звучал так, будто ответ был вопросом жизни и смерти. Я провёл быструю ревизию. Синяки на бёдрах, широкие, дугообразные отпечатки чешуйчатых колец. Следы зубов на плече — два, с левой стороны, один определённо от клыков длиннее человеческих. Царапины на спине, длинные, тонкие, от острых краёв чешуйчатых пальцев. Саднящая, тянущая боль между ног, которая будет напоминать о себе не один день. Но боль приятная, правильная, как след от хорошей тренировки. — Нет, — ответил я. — Ты никогда больше меня не поранишь осознанно. — Откуда ты знаешь? — Потому что я — твой якорь. А ты — мой. Он поцеловал меня мокро, солёно, нежно. Просто потому что мог. Мы выбрались из душа, перестелили кровать, Глеб молча запихнул прежнюю простыню в стиральную машинку, не глядя мне в глаза, и кончики его ушей были красными, что для существа, которое час назад занималось со мной тем, чем занималось, было очень трогательно. Я впустил кота в прибранную комнату, тот зашёл внутрь с видом верховного прокурора, обнюхал комнату, чихнул и запрыгнул на кресло, отвернувшись к стене. — Кажется, нам грозит судебный иск за нанесение морального ущерба, — сказал я. — Он переживёт, — Глеб утянул меня в свежую постель, обхватил руками, ногами и уткнулся носом мне в затылок. — Мить? — М… — Спасибо. Я хотел пошутить. Сказать что-нибудь про то, что благодарить за секс неприлично, или что он может выразить благодарность утренним кофе, или ещё что-нибудь, чем я обычно забалтывал моменты, которые грозили стать слишком настоящими… Но вместо этого я переплёл наши пальцы и поднёс его руку к губам. Поцеловал костяшки молча. Через связь разливалось тепло, золотое, густое, как мёд. Наше.